Текст книги "Балерина"

Автор книги: Патрик Модиано

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Я шел по мосту Конкорд, и перспектива вернуться в мою каморку немного пугала меня. У входа в подъезд надо было нажать на кнопку выключателя, и мутный, словно ослабленный свет загорался на лестнице и в бесконечном коридоре с эмалевыми табличками на каждой двери. И я боялся, что свет будет таким же в квартире на Порт-де-Шамперре, где балерины наверняка нет, а я рискую разбудить Пьера и Овина. Можно сказать, что даже днем этот свет пропитывал мою жизнь. Свет, который никогда не был прямым.

Однако на краю площади Конкорд мне показалось, что фонари светят ярче обычного и выхожу я на большую поляну или на эспланаду на берегу моря. Поднялся легкий ветер, он повеял из сада Тюильри или от деревьев в начале большого проспекта слева, в стороне Елисейских Полей. Площадь казалась оазисом в сумраке. Я дышал полной грудью, вновь обретя присущие мне легкость и беззаботность. Я больше не боялся мутного света на лестнице и в коридоре. Я шел, и мои ноги уже не касались земли, как у балерины в балете «Поезд Роз». И от этой мысли меня одолел неудержимый смех.

***

Иногда мы с Пьером говорили, по четвергам, возвращаясь из кино. Я пытался понять, какой была его жизнь до приезда однажды вечером на Аустерлицкий вокзал. Но воспоминания ребенка так же фрагментарны, как и те, что остались у меня от моей юности. Когда я задумываюсь над этими обрывками: балерина, студия Вакер, Пола Юберсен и ее квартира, Овин и его пальто из ломаной саржи, все это похоже на воспоминания, которые сохранил Пьер, о каком-то моменте, каком-то месте, каких-то услышанных словах. И никогда в будущем он не сможет собрать воедино все, как делал это, заканчивая свои пазлы.

Так, он сказал мне, что поезд, который привез его однажды вечером в Париж, прибыл из Биаррица. Балерина так и не разъяснила мне эту подробность, ничего, кроме уклончивой фразы: «Он был где-то на Баскском побережье». Вопросы о Пьере смущали ее, наверно, она корила себя за то, что его бросила. А он – осознал ли он их разлуку? Судя по всему, нет, он просто забыл период своего детства до Биаррица, когда с ним могла быть мать. Только две картины из того периода остались у него в памяти: часы на пологой лужайке, циферблат которых состоял из цветов, на обочине широкого проспекта, где раскинулась ярмарка. Он сел на автодроме в машинку красного цвета с кем-то, кто навсегда останется для него незнакомцем. Где-то была собака, но он не мог сказать, где.

О Биаррице он помнил «Святую Марию», его первую школу, где ставили «крестик» каждую неделю, если ты хорошо учился, а о месте, где он жил, недалеко от школы, «замок Грамон». И очень высокие волны, пугавшие его в плохую погоду, и эти слова «Toro de fuego»¹⁰, которые он часто слышал и не понимал. И еще лицо женщины, которая заботилась о нем, но он никогда не задавался вопросом, кто она. Кажется, что дети вообще не задаются вопросами и ничему не удивляются.

В хорошую погоду я водил его в Булонский лес. Автобус, пруды, домик на острове и миниатюрный гольф…

Как правило, во время наших прогулок по Парижу или в автобусе мы не разговаривали. Молчание между нами было связью куда крепче слов. Мы были как те двое, что идут бок о бок, ничего друг другу не говоря, но всегда самой длинной дорогой.

***

На днях, в этом 2022 году, я шел по улице Нотр-Дам-де-Шан. У тротуара припарковалась машина, почти на перекрестке с улицей Вавен, за рулем сидел мужчина, стекло было опущено.

«Эй… щеголь…»

Он высунулся из окна, пристально глядя на меня. Мой ровесник. На коже немного старческих пятен. А волосы еще каштановые. Но может быть, он красился.

Я пошел дальше. Услышал за спиной снова, громче:

«Ну что, щеголь… Уже не узнаем меня?»

Не знаю, какое сомнение меня вдруг одолело. Я развернулся и подошел к нему. Сказал удивленно:

«Это я щеголь?»

Мы уже три года переживали тяжелые времена, каких я за всю мою жизнь еще не знал. И мир вокруг меня изменился так быстро, что я чувствовал себя в нем чужим. На мне был старый черный анорак, мятые брюки цвета беж и ботинки на рифленой подошве. Нет, время было неподходящее для щегольства. Скорее для скромности.

Он смотрел на меня с насмешливой улыбкой.

«Ах, щеголь… все такой же… Виделся с коллегами из заведения?

– Заведения?»

Он принял меня за кого-то другого, но в моем возрасте уже нельзя быть ни в чем уверенным. Возможно, я работал недолго в каком-то «заведении», как он выразился, но забыл. И мы иногда заходили выпить с коллегами вечером, выйдя с работы.

«Я ушел из заведения уже десять лет как».

Я рассматривал его со всем возможным вниманием. Нет, правда, он мне ни о чем не напоминал. Но я знал, как черты лица могут измениться за пятьдесят лет. Нос. Губы. Глаза.

«Так что, не виделся больше с коллегами из заведения?»

Он говорил не только насмешливо, но и с некоторой агрессивностью. А у меня не было ни малейшего воспоминания об этом лице в старческих пятнах.

Я так и стоял рядом с ним, задумавшись. Мужчина, похожий на меня, или, может быть, все-таки я сам, был его коллегой, но он явно не мог назвать моего имени и сказать, как называлось наше «заведение». Он только повторял, уставившись на меня ястребиными глазами и качая головой:

«Ах… щеголь… щеголь…»

К чему настаивать? Я воспользовался тем, что он на минуту отвернулся, ища что-то в кармане пиджака, и пошел быстрым шагом в сторону улицы Вавен. И вскоре услышал его угрожающий крик: «Ну что, щеголь… друзей бросаем, щеголь…?» Он вышел из машины, и я даже испугался, что он пустится за мной вдогонку. Но этот эпизод мало значил в таком жестоком и таком непонятном мире, в котором мы жили с некоторых пор.

***

Щеголь. Иначе говоря, элегантно одетый. Это слово часто повторялось в устах балерины, шла ли речь о ее профессии или просто о жизни. «Элегантная» балерина, «элегантный» танцовщик, говорила она об иных своих коллегах, и это значило, что их движения исключительно грациозны и воздушны. Она повторяла это и о своем партнере Жорже Старассе, но, кажется, осуждала его за беспечное отношение к жизни. И ей достаточно было встретить кого-то на улице или увидеть вновь прибывшего, чтобы воскликнуть: «Какая элегантность…» Она говорила это и о Пьере, когда изредка видела, как он играет в своей комнате или уходит в школу.

Однажды я по-доброму подколол ее, задав вопрос: «А ты элегантна?», и она подняла на меня печальный взгляд: «Да нет. Вовсе нет».

***

Однажды, после полудня, я сопровождал ее в бутик Репетто, чтобы она купила себе балетные туфли и колготки, и мы присели в тесном, уходящем в глубину баре на бульваре Капуцинок под названием «Дыра в стене», где она иногда встречалась со своими друзьями, танцовщиками из Оперы.

Казалось, это место не изменилось с тридцатых годов, как давно замурованная комната, которую вдруг обнаружишь, снеся стену в квартире, с допотопной мебелью, с незастеленной постелью, где еще остался след головы на подушке, и с вечерней газетой, валяющейся на ночном столике, где крупный заголовок на первой полосе сообщает об убийстве президента Поля Думера¹¹. Вот, наверно, почему это место называлось «Дыра в стене». Снаружи, на фоне темной стены, было очень трудно различить вход.

«А ты как? – спросила она меня. – Нашел работу?»

Впервые она задала мне внятный вопрос о «моей работе». Она думала, что у меня ее вообще нет, ведь я ей никогда об этом не говорил. Я всегда был очень скромен насчет всего, что касалось меня. Моя жизнь протекала до тех пор практически в одиночестве, и это не располагало к откровениям.

«Да, я нашел работу. На одного издателя. Он дал мне править английскую книгу».

Она нахмурилась.

«Английскую книгу?

– Он издает серию книг на английском языке. Его издательство называется ”Олимпия Пресс”».

Я очень серьезно произнес «Олимпия Пресс». Хотел убедить ее в надежности предприятия.

«Я вычеркиваю фразы и эпитеты. Добавляю пассажи. Мне надо также написать две дополнительных главы. Это такое упражнение, вроде как у тебя, когда ты упражняешься у станка».

Это сравнение, похоже, ее не убедило. И я немного устыдился, что сравнил эту работу корректора с упражнениями, которые она часто выполняла на моих глазах в студии Вакер. А ведь я уже тогда был убежден, что литература – тоже упражнение, трудное, как танец, но в другой форме.

«Значит, ты вносишь правку на английском, если я правильно поняла?

– Нет. На французском. Мне так проще. Потом в «Олимпия Пресс» переведут на английский.

– Ты покажешь мне эту книгу?»

Я не был уверен, что она выйдет. Да и она сама скептически отнеслась к этому проекту. Не стоило описывать ей странного издателя Мориса Жиродиа. И уточнять, какого рода книги составляли каталог его серии с темно-зеленой обложкой.

Впрочем, мы очень мало говорили о литературе. В ее комнате сотня книг была расставлена на двух очень низких этажерках у кровати. Вперемешку детективные романы Черной Серии и труды, посвященные опыту женщин-мистиков: святой Терезы Авильской, Клодины Муан, Марии де Валле, Луизы дю Неан, Хадевейх Антверпенской… На титульной странице каждой было написано карандашом имя: Мадлен Перо.

***

В тот день она захотела из «Дыры в стене» проводить меня до моей комнаты на улице Шово-Лагард. Свет на лестнице и в коридоре показался мне не таким мутным, как обычно, благодаря ее присутствию. Она впервые пришла сюда и рассматривала старые обои, окно во двор, умывальник, стол с некоторым удивлением.

«Верзини мог бы найти для тебя что-нибудь получше».

Но что касается ее самой, она была не особенно требовательна. Ей помнилось, сказала она мне, как в четырнадцать лет она спросила у Князева, не найдется ли в студии Вакер комнатки, где она могла бы спать, да хоть спального мешка на полу в зале, где проходили уроки танца, было бы ей достаточно. Князев удивился. «А ваши родители? Что они скажут?» В ответ на этот вопрос она промолчала. Ее родители? Как описать их ему? Лучше было не вдаваться в подробности.

Я показал на стол, где занимался, сказал я ей, «литературным трудом».

Она села на край кровати, скорее походной койки.

«Лучше было бы тебе переехать на Порт-де-Шамперре».

Я иногда ночевал в ее комнате. Но она часто возвращалась очень поздно. Шла куда-нибудь с «коллегами», как она говорила, или смотрела их спектакли. Или ужинала у Полы Юберсен. Когда Овин покидал квартиру, а Пьер засыпал, меня охватывало чувство тревоги, казалось, что она никогда не вернется. И чтобы успокоиться, я читал книги, стоявшие на двух этажерках. Не романы Черной Серии, я их все знал, как и научно-фантастический роман, который с удивлением обнаружил в ее библиотеке, под названием «Мыслящий кристалл», нет, труды о женщинах-мистиках.

Некоторые абзацы были подчеркнуты карандашом. Докторшей Перо? Или самой балериной? Я нашел школьную тетрадь с именем балерины на обложке. Кто-то переписал в нее чуть ли не все абзацы, подчеркнутые в книгах, почти детским почерком, и это мог быть только почерк балерины. А к одной из страниц была приклеена репродукция картины с изображением Богородицы со спутанной лентой в руках, которая называлась «Мария, развязывающая узлы». Она нашла много репродукций этой картины на почтовых открытках, они лежали у нее в ящике ночного столика, и она подарила мне одну с дарственной надписью, объяснив попросту, что это на счастье.

***

Познала ли она мистический опыт по совету докторши Перо, которая была «поддержкой для нее»? Она ничего больше не сказала мне об этой женщине, и я очень скоро понял, что на мои вопросы она не ответит и что искусство молчать дается ей так же хорошо, как искусство танца, тем более что у этих двух искусств, по-моему, немало общего. Я сам никогда не заговаривал с ней о школьной тетради, которую нашел среди книг. Я читал в ее комнате, ожидая ее возвращения к полуночи или даже иногда в два часа ночи. Куда больше, чем по итогу долгого разговора, который, я знал, все равно никогда между нами не состоится, это чтение, казалось, позволяло мне лучше узнать ее и понять. И это благодаря абзацам, которые она подчеркнула, и названиям некоторых глав, «Внутренний замок», «Седьмые обители», «Письма Луизы дю Неан», «Одинокая со скал»… Однажды она завела меня в церковь Сен-Фердинан-де-Терн недалеко от квартиры на Порт-де-Шамперре, чтобы поставить свечи, и призналась мне, что в свое время, выходя из студии Вакер, часто искала убежища в церкви Сен-Жан-де-Брик на Монмартре. Но она сказала это легким тоном, как будто случайная подробность пришла ей в голову и ничего не значила.

Я в конце концов поверил в связь между этими мистическими книгами и бесконечными балетными экзерсисами, которые она выполняла на моих глазах в студии Вакер, ведь все эти мучительные движения нужны, чтобы тело смогло мало-помалу сбросить свою оболочку и достичь наконец той зоны блаженства и экстаза, что описана в книгах, подаренных ей докторшей Перо. Хотел бы я знать, какого мнения была эта докторша о балерине. Но внезапно я слышал скрежет ключа в замке и ее шаги в коридоре, и этого было достаточно, чтобы рассеять мои тяжелые мысли.

***

Кто-то разбудил меня громким стуком в дверь моей комнаты.

«Это Верзини».

Я пошел открывать.

«Извините, что свалился как снег на голову. Я хотел с вами поговорить».

Он стоял посреди комнаты, неловко переминаясь. Я показал ему на стул за маленьким столиком, на котором лежали рассыпанные гранки «The Glass Is Falling». Он сел.

«За этим столом вы работаете?

– Да».

Я присел на край кровати. Мне тоже было неловко.

«Она сказала мне, что вы находите эту комнату не очень удобной.

– Да нет. Комната мне вполне подходит.

– Я думаю, она права. Это моя вина. Когда вы пришли ко мне, у меня не было больше ничего свободного».

Он сидел на стуле, ссутулившись. Пальто он не снял. Я зажег лампу у изголовья, потому что свет был холодным и серым. Настоящее зимнее утро, какие еще бывали в те времена.

«Я сказал ей, что найду для вас что-нибудь получше. Как можно скорее.

– Не стоит».

Он повернулся ко мне. Мы сидели лицом к лицу. Он облокотился о стол, уткнув подбородок в ладонь.

«Кажется, она вас очень любит».

Он молча смотрел на меня с задумчивой улыбкой.

«А я знаю ее так давно, что не могу ей ни в чем отказать».

Я удивился, что этот человек, с его массивной фигурой, облаченной в пальто, произнес эти слова: «Кажется, она вас очень любит». Я и представить себе не мог, что услышу от него подобное признание, он ведь казался мне таким грубым. А она? Я не знал, что она на самом деле думает обо мне, и очень быстро убедился, что откровения – не ее сильная сторона. Но я всегда остерегался болтунов. И мне нравилось ее молчание.

«Я часто бываю в квартире на Порт-де-Шамперре, – сказал я ему. – Так я могу присматривать за Пьером».

И не мог удержаться, чтобы не задать ему вопрос:

«Вы давно ее знаете?»

В конце концов, он сам первым произнес эту фразу, и это не было нескромно с моей стороны.

«Да, очень давно. Она дочь одного моего друга. И отец маленького Пьера тоже был моим другом. Но моложе меня… Ему пришлось покинуть Францию восемь лет назад».

Он смотрел мне прямо в глаза, как будто готовился сделать признание, но еще колебался.

«Как бы вам сказать? Мы принадлежали к довольно своеобразной среде».

Ему не надо было больше ничего мне объяснять. Я понял. Даже мой отец и его друзья… Они были внешне элегантны, любезны и даже зачастую милы в обыденной жизни, но я не бы удивился, если бы в кабинете судебной полиции мне показали их антропометрические фотографии анфас и в профиль. И еще фотографии, на которых они сидели бы в наручниках.

«Она справилась, как могла, – добавил Верзини. – Благодаря танцу. Он стал ее дисциплиной. А я всегда хотел помочь ей по мере своих возможностей».

Он снова повернулся к столу. Брал один за другим листы гранок «The Glass Is Falling», разбросанные там кое-как, и пытался сложить их по порядку.

«В общем-то, как и вы. Я полагаю, вы работаете за этим столиком над всеми этими листками, потому что вам тоже нужна дисциплина».

Я только подивился его прозорливости. Можно подумать, он и в самом деле видел меня насквозь.

Я сказал ему: «Беру пример с балерины».

Он закончил собирать листки и аккуратно положил стопку на середину стола.

«А вы? – спросил я. – Как это было с вами?»

Он долго молчал и наконец сказал: «Что ж, мне тоже понадобилось в определенный момент мало-мальски привести в порядок мою жизнь».

Я удивился, что он произнес слова, которые повторял Князев, начиная уроки в студии Вакер.

Он встал. Пощупал радиатор.

«И правда, отопление здесь слабовато. Могли бы и сообщить мне».

Перед тем как выйти из комнаты, он повернулся ко мне: «До очень скорого. И держитесь».

Я слышал, как удаляются его шаги, тяжелые шаги ночного сторожа. Мне казалось, что он на минуту останавливался у каждой двери в этом длинном, длинном коридоре.

***

Выйдя из дома с пакетом от Репетто в руке, она подумала, что эта комната в самом деле слишком мала для него, особенно если он должен завершить свои «литературные труды». Решительно, Верзини мог бы найти что-нибудь получше.

На всякий случай она дошла пешком до улицы Годо-де-Моруа. Но уже перевалило за полдень, и бар был закрыт.

Тут она немного растерялась в этом квартале, в котором давно не бывала. Ей захотелось повернуть назад и вернуться в его комнату. Но он мог уйти, и она боялась ощущения пустоты, которое накатывало на нее иной раз, когда она была одна на улицах.

Она шла в сторону Больших бульваров. Чтобы приободриться и борясь с пустотой, повторяла вполголоса, машинально, молитву, которой научила ее доктор Перо и которая вдруг всплыла в памяти, как воспоминание детства. «…Мария, Матерь Божия, Господь поручил Тебе развязывать узлы в жизнях Твоих детей, в Твои руки я отдаю ленту моей жизни». Она твердила ее очень быстро, не разделяя слов, и это становилось рефреном, который успокаивал ее. И внезапно она поняла, почему ей не по себе: однажды пополудни, уже восемь лет назад, она шла этим же путем, в этом же квартале, между площадью Мадлен, баром Верзини и вокзалом Сен-Лазар, и выходило, что сегодня она идет в точности по собственным следам. Она вспомнила, как сидел Верзини в тот день в своем пустом баре, один, с озабоченным лицом. Он сказал ей, что отец маленького Пьера ждет ее, здесь рядом, в церкви Сен-Луи-д'Антен.

Она хорошо знала эту церковь, потому что жила уже несколько месяцев с отцом маленького Пьера неподалеку, на улице Гавр, в доме, где размещались конторы, и по входу трудно было предположить, что есть квартира на последнем этаже, квартира, похожая на явочную. Церковь была затеряна в сутолоке, царившей весь день вокруг Больших магазинов, вокзала Сен-Лазар и лицея Кондорсе. Потоки машин и пешеходов.

Когда она вошла в церковь, он сидел в одном из последних рядов стульев слева от прохода. В этот послеполуденный час церковь была пуста. Она села рядом с ним, и он сказал ей шепотом, что вынужден покинуть Париж как можно скорее, а она не должна возвращаться в квартиру на улице Гавр. Он протянул ей маленький кожаный саквояж, ничего не объясняя. Он ей напишет. Сейчас будет разумно, если она выйдет из церкви до него. Она даже не сказала ему, что ждет ребенка.

Она оказалась одна на улице, но на этот раз с чувством облегчения, какого никогда прежде не знала. Она была уверена, что больше его не увидит и что с этого дня для нее начинается новая жизнь. Некоторое время спустя, услышав как-то в разговоре слова «ошибка молодости» и «дурная встреча», она подумала, что тоже совершила «ошибку молодости» в результате «дурной встречи». Но она уже почти забыла этого человека и их последнее свидание в церкви Сен-Луи-д'Антен. Что это, собственно, такое, спрашивала она себя, что такое ошибка молодости? В большинстве случаев почти ничего. В ее возрасте все заживает очень быстро, и скоро не останется даже шрама. Никаких свидетелей. Никаких следов. Снова невинность.

Она шла с саквояжем в руке, как будто собиралась куда-то ехать. А ей даже не надо было никуда ехать. Всего через час она будет в студии Вакер и начнет упражняться под началом Бориса Князева, а это лучше любого путешествия.

Но что было в этом саквояже? Весил он немного. Поднимаясь по улице Амстердам, она тщетно искала скамейку, тупик, сквер, где могла бы открыть его так, чтобы ее не видели, но сделать это посреди улицы было невозможно. Она вошла в здание студии Вакер, проскользнула между старыми пианино вглубь первого этажа, туда, где был полумрак. Поставила саквояж на табурет. Маленький ключик вошел в замочную скважину. Саквояж открылся. Там были связки банкнот, перетянутые широкими резинками. Она закрыла саквояж и сунула ключик в карман пальто.

На урок Князева она не опоздала. Но в дверях студии ей стало стыдно нести этот саквояж, надо было куда-то его спрятать. Она оставила его в нише одного из окон, ни Князев, ни другие ученики ничего не заметили. В конце концов, они и представить себе не могли его содержимого, и здесь, в глубине зала, это была просто чья-то сумка.

Князев уже начинал урок. В этот день он своим зычным голосом, усиливая русский акцент, произнес ритуальную фразу, означавшую конец перемены: «А теперь, дамы и господа, приведем все это в порядок».

Она бросила быстрый взгляд на саквояж, стоявший на полу в глубине студии. Да, он прав, подумалось ей. В самом деле, надо мне сегодня же привести все это в порядок.

***

Я переходил бульвар Распай в том самом месте, где мне привиделся Верзини на прошлой неделе, в этом Париже, которого я не узнавал. Гораздо меньше народу на бульваре, но опять батальоны туристов, странных туристов, непонятно было, из какой они страны и на каком языке говорят, если их послушать. Они так и катили за собой чемоданы на колесиках и носили те же кепки с козырьком, те же шорты и те же футболки. И те же рюкзаки за спиной. Куда они шли? К своей армии, размещенной в какой-то точке Парижа? Признаюсь, мне это было безразлично и не терпелось добраться до пустого кафе, где мы сидели с Верзини, этого кафе, казалось, еще защищенного от нынешнего жестокого времени.

Я набрал назавтра после нашей встречи оба номера, которые дал мне Верзини, его мобильный и «стационарный», как он выразился, но и тот и другой молчали. Дозваниваться было бесполезно. Я знал, что они не ответят. Да и был ли я уверен, что встретил этого призрака? Или это был сон, приснившийся мне накануне той встречи, который я помнил днем, чтобы забыть настоящее?

Что сталось с балериной и Пьером и с теми, кого я встречал тогда? Вот вопрос, которым я часто задавался почти пятьдесят лет, и до сих пор он остался без ответа. И внезапно в этот день, 8 января 2023, мне показалось, что это не имеет больше никакого значения. И балерина, и Пьер не принадлежали прошлому, но вечному настоящему.

Я думал, что память о них приходит ко мне, как свет звезды, погасшей тысячу лет назад, если говорить словами поэта. Но нет. Не было ни прошлого, ни погасшей звезды, ни световых лет, навсегда разлучающих вас друг с другом, только это вечное настоящее.

Я сохранил в памяти четкие картины одной рождественской ночи, когда балерина повела нас с Пьером к всенощной в церковь Сен-Фердинан-де-Терн. Она говорила, что это наш приход. Вот мы выходим из церкви и идем обратно. Балерина держит Пьера за руку. Впервые я вижу их вдвоем и вспоминаю приезд Пьера, Аустерлицкий вокзал и их замешательство друг перед другом на перроне. И вдруг она начинает танцевать с ним па-де-де на широком тротуаре бульвара Перер. А потом другую фигуру танца, я не помню ее названия. И еще одну. И Пьер смотрит на нее и смеется. А я подражаю голосу Князева, который слышал столько раз в студии Вакер. «А теперь, дамы и господа, приведем все это в порядок». Я продолжаю отдавать команды балерине голосом Князева: «Ломай локоть… Ломай локоть… Гран жете… Панше… Дебуле… Батман тандю…»

Пьер смеется все громче. И мы идем дальше и дальше в ночи до конца времен.