Текст книги "Балерина"

***

Брюнетка? Нет. Скорее темная шатенка с черными глазами. Она единственная, чьи фотографии еще можно найти. Остальные лица, если не считать маленького Пьера, стерлись во времени. Впрочем, это было время, когда фотографировали куда меньше, чем сегодня.

И все же некоторые детали сохранились довольно четко. Надо бы составить их список. Но будет очень трудно следовать хронологии. Время, размывшее лица, стирает и ориентиры. Осталось только несколько кусочков пазла, разрозненных навсегда.

Однажды ноябрьским или декабрьским вечером я пришел за мальчиком по имени Пьер в многоэтажный дом на северо-западе Парижа, чтобы отвести его домой. Название улицы я забыл. Помню массивную дверь подъезда и лифт с застекленными створками, такой медленный и бесшумный, что вы все время спрашивали себя, не остановится ли он между этажами. В большой комнате, должно быть, гостиной, толпился десяток детей. На низком столике остатки угощения, здесь праздновали день рождения. Элегантная женщина, открывшая мне дверь, провела меня в дальний угол, где Пьер играл в карты с белокурым малышом, которого женщина называла «Ронни».

«Твоему другу пора уходить, Ронни… Ты должен попрощаться с ним, Ронни…»

И мы вдвоем оказались на лестничной площадке.

На улице было темно. Я взял его за руку. Да, все дети в квартире были его одноклассниками из школы Дитерлен, в том же квартале, откуда я иногда забирал его в конце дня. Ронни, белокурый малыш, с которым он играл в карты, был его лучшим другом, это его день рождения праздновали в тот вечер. Приближались рождественские каникулы, и он надеялся, что по этому случаю его вместе с Ронни возьмут в кино.

Вот так мгновение прошлого запечатлелось в памяти подобно искре света с далекой звезды, которую считают давно погасшей. Пьер. День рождения. Ронни. Конечно, он пойдет в кино в рождественские каникулы. Я даже предложил сам отвести его, если его матери будет некогда. Шагая рядом в тот вечер, мы почти все время молчали, но путь был гораздо короче, чем тот, что мы проделывали иногда в конце дня из школы Дитерлен.

Мы вошли за ограду квартала кирпичных домов на площади Порт-де-Шамперре. Поднялись по бетонной лестнице на третий этаж. Овин открыл нам дверь, как будто ждал нас. Квартира была совсем не похожа на ту, из которой мы пришли. Четыре комнаты вдоль коридора. Слева от прихожей кухня и душ. Окна выходили во двор.

«Балерина не придет сегодня вечером, – сказал мне Овин. – Она репетирует «Поезд Роз»…»

Балерина была мать Пьера. Так мы ее звали. А «Поезд Роз» – балет, в котором она часто танцевала.

Пьер сидел в кожаном кресле и читал книжку с картинками.

«Я пойду куплю что-нибудь к ужину», – сказал Овин.

Если мне покажут сегодня две антропометрические фотографии его лица – анфас и в профиль, – будет ли у меня шанс его узнать?

Он был среднего роста. Черные вьющиеся волосы. Светлые глаза. Насколько я понял, они с балериной знали друг друга с детства.

Мы были в первой комнате после кухни, той, что служила гостиной и где собирались время от времени друзья балерины, рассаживаясь на большом диване и в кожаном кресле, в котором в тот вечер сидел Пьер. Следующая комната, выходившая в коридор, была спальней балерины, а ее сын Пьер занимал самую дальнюю.

Но я не помню точно, какого цвета были стены. По-моему, довольно темного оттенка, и сегодня мне кажется, что эту квартиру я никогда не видел при свете дня. Приглушенный свет, как будто лампочкам в лампах и люстре гостиной не хватало тока. Овин надел свое неизменное пальто из ломаной саржи. Хлопнула за ним дверь. Стены были, должно быть, довольно тонкими, потому что слышались шаги и голоса с лестницы.

Пьер все еще читал свою книжку с картинками, раскрытую на коленях. Я прошел по коридору и вошел в спальню балерины. В котором часу она вернется? Наверно, поздно ночью. Если Овин должен уйти после ужина, то мне придется сидеть с Пьером и, возможно, отвести его завтра утром в школу Дитерлен. Не было нужды зажигать лампу в этой комнате. Ее достаточно хорошо освещали окна дома напротив. Я так часто смотрел на эти окна, что уже узнавал движущиеся за стеклом силуэты.

Вернувшись в гостиную, я увидел, что книжка Пьера упала на пол. Он уснул, уткнувшись лбом в подлокотник кресла.

***

Вот уже несколько дней возвращаются ко мне картины из очень далекого периода моей жизни. До сих пор они были покрыты слоем льда. И все же у меня порой возникало смутное предчувствие, что это ненадолго. Неизбежно рано или поздно лед растает, и эти картины всплывут, как всплывают на поверхность Сены утопленники. Но почему это случилось сегодня, в городе, который до такой степени изменился, что не вызывал у меня больше никаких воспоминаний? Чужой город. Он похож на большой парк аттракционов или на зону «дьюти-фри» в аэропорту. Много людей на улицах, я никогда не видел столько раньше. Прохожие шли группами по десятку человек, таща за собой чемоданы на колесиках, а большинство с рюкзаками за спиной. Откуда взялись эти сотни тысяч туристов, и не одни ли они сегодня населяли улицы Парижа? Я ждал у светофора, чтобы пересечь бульвар Распай, а на тротуаре напротив стоял мужчина. Я сразу узнал Верзини. И мне вдруг стало не по себе от встречи с человеком, которого я считал давно умершим.

Возможно, это был дурной сон. Или я обознался. Однако я узнавал массу волос, все таких же густых, только уже не черных, а белых, как снег, и тяжелые черты лица.

Я ждал, он пересек бульвар. Когда он поравнялся со мной на краю тротуара, я повернулся к нему.

«Вы ведь Серж Верзини?»

Он взглянул на меня, это был тот же взгляд, что когда-то, одновременно пронизывающий и жесткий.

«Нет. Вы ошиблись».

Все тот же басовитый голос, показавшийся мне немного хриплым.

Он стоял неподвижно, глядя на меня.

«Правда? Мы знакомы?»

Я не знал, что ему ответить. Надо было назвать ему имена и упомянуть точный год. Но все спуталось у меня в голове. Мне хотелось повернуться и уйти, но я все же сказал ему:

«Да, мы с вами встречались в ночи времен».

Он нахмурился, и взгляд его стал еще жестче.

«Что это значит – в ночи времен?»

Почему-то он сразу занял оборонительную позицию.

«Извините меня… я думал, что вы Серж Верзини».

Я произнес это равнодушным тоном и даже пожал плечами.

Он как будто задумался на несколько секунд. Потом:

«Хотите, мы с вами выпьем вон там?»

И показал на кафе на углу бульвара и улицы Шерш-Миди.

*

Мы сели за столик друг напротив друга, одни в зале, что меня удивило. С некоторых пор кафе и рестораны в Париже переполнены. Перед большинством из них даже выстраивались очереди.

Между нами повисло молчание. Он выглядел смущенным. Мне, вероятно, следовало заговорить первым.

«Вы все еще занимаетесь Кабаре Магии?»

Это был ресторан, где давали по субботам «ужин-спектакль». Следовали друг за другом странные номера, сыгранные в быстром ритме не менее странными исполнителями. Но мы чаще приходили туда на неделе, когда собирались только свои. Это заведение находилось на маленькой улочке, недалеко от Порт-де-Шамперре, где жили балерина и Пьер. Но все это такое далекое прошлое…

Его губы дрогнули в улыбке. И взгляд смягчился. Мне даже кажется, что он смотрел на меня теперь с некоторым сочувствием.

«Кабаре Магии? Нет, мне это ничего не говорит. Но я был знаком в ночи времен, как вы выразились, с неким Сержем Верзини. Может быть, вы встречали меня с ним и перепутали нас».

Нам подали два гренадина. Он отпил большой глоток и медленно поставил стакан на стол.

«Я едва помню этого Верзини. Только имя».

Я всматривался в его лицо. Оно казалось мне менее грубым, чем в то время, когда я знал его. Щеки ввалились, нос стал тоньше, глаза показались мне меньше и глубже сидели в глазницах, лоб был выше под белыми волосами.

«Извините меня, – сказал он, – я вас совершенно не помню.

– Тогда вы, может быть, помните ту, кого мы звали балериной, и ее сына, маленького Пьера?

– Нет, не помню».

Мне показалось, что он уклоняется от вопросов. Я хотел назвать ему еще имена и потеснить его оборону, но ведь прошло почти полвека, и этого было достаточно, чтобы все забыть.

За стеклом проходили группы туристов, ставшие привычными за несколько месяцев, с рюкзаками и чемоданами на колесиках. Большинство были в шортах, футболках и полотняных кепках с козырьком. Никто из них не зашел в кафе, где сидели мы, как будто оно еще принадлежало другому времени, предохранявшему его от этой толпы. По обеим сторонам бульвара они все шли стройными рядами к станции метро «Севр-Бабилон».

Он положил левую руку плашмя на стол, и я заметил на указательном пальце перстень, на печатке которого были выгравированы инициалы СВ, точно такой же носил Верзини, когда я его знал.

Я не выдержал и сказал, указав на перстень:

«Все те же инициалы?

– Решительно, от вас ничего не скроешь».

Он пожал плечами. Потом достал из внутреннего кармана пиджака блокнотик в кожаной обложке и вырвал страницу. Написал на ней что-то вставленным в блокнотик автоматическим карандашом.

«Если хотите со мной увидеться, вот мой адрес, номер мобильного, а также стационарного телефона».

Он протянул мне листок, на котором было написано:

06.580.015.283

Стационарный: Опера 81.60

9, улица Годо-де-Моруа (9-й округ)

«Звоните лучше на стационарный».

На улице нас сразу затолкали туристы. Они шли плотными группами, перегораживая дорогу.

«Может быть, мы когда-нибудь продолжим наш разговор, – сказал он. – Все это так далеко… Но я все-таки постараюсь вспомнить…»

Он успел помахать мне рукой, но его уже затянуло в толпу, и он затерялся в этом войске, своим беспорядочным бегством заполонившем бульвар.

***

Порою в снах приходит свет того времени, каким он был в иные определенные моменты дня.

Балерина приезжала рано утром, в семь сорок пять, на Северный вокзал. Потом метро до площади Клиши. Здание студии Вакер было ветхим. На первом этаже десяток подержанных пианино стояли в беспорядке, как на складе. Наверху что-то вроде буфета с баром и танцевальная студия. Она брала уроки у Бориса Князева¹, русского, которого считали одним из лучших преподавателей… Занималась она вместе с танцовщиками всех мастей: из Оперы и из мюзик-холла, были там Жан-Пьер Боннефу, Марпесса Доун²… и другие, чьи имена я забыл.

Когда занятия были днем, она уходила около семи вечера. Почему студия Вакер ассоциируется у меня с осенними месяцами и самым началом зимы, ранним утром, когда еще темно, и под вечер, когда уже смеркается?

В эти часы было такое чувство, будто вы растворились в городе. Вы шли и были лишь пылинкой в уличной пыли. Вскоре ей стало не нужно садиться в вечерний поезд на Северном вокзале и возвращаться в дальний пригород. Комната, которую она сняла на улице Кусту, была совсем рядом со студией Вакер. Достаточно пройти вдоль фасада лицея Жюль-Ферри и дальше по бульвару до площади Бланш. Даже в начале зимы в воздухе веяло каким-то теплом. А когда холодало, огни бульвара были еще ярче и дружелюбнее. На центральной насыпи перед самым Рождеством устанавливали ярмарочные шатры. И еще балетные термины вспоминаются мне, хотя сегодня я не знаю их точного смысла. Диагональ. Вариация. Дебуле. Партерный экзерсис. Я и сейчас иногда повторяю их про себя или шепотом. Надо еще научиться «ломать локоть», чтобы создать впечатление хрупкости. Да, ломать локоть. Танец, говорил Князев, это дисциплина, позволяющая вам выжить. Однажды вечером он сидел с ней в баре студии Вакер, в полумраке. Они были одни, уроки давно закончились. Он объяснял ей, что эта дисциплина по-настоящему наполняет жизнь смыслом и не дает сорваться. Он сам… Ее удивили его признания, обычно он был так сдержан и по-военному строг. Знаешь ли ты, почему русские блистали в этой дисциплине больше других? Потому что многим из них приходилось бороться с внутренним хаосом, с душевной смутой и нападавшей время от времени хандрой. И он смеялся, потому что она слушала его, раскрыв рот. «Ты моя любимая ученица, и не надо бояться страдать и кровоточить в пуантах. Понимаешь?» Впервые он по-настоящему говорил с ней. На уроках она так мало верила в себя, что ей и в голову не могло прийти, что он обратит на нее особое внимание. И правда, она часто занималась с балеринами и танцовщиками старше и опытнее ее. А в этот вечер он сказал ей, что она его «любимая ученица». И даже добавил, имея в виду одну из своих бывших учениц: «Если будешь продолжать в том же духе, станешь так же хороша, как Шовире³…»

Они расстались у выхода из студии Вакер, и она стояла неподвижно, провожая его взглядом, пока он не скрылся в конце бульвара Батиньоль, в своей старой куртке на меху и надвинутом до бровей берете. Она видела его со спины, и ей казалось, что Князев невесом и ноги его едва касаются земли. Вот это и есть танец, говорил он обычно своим ученикам. Столько труда, чтобы создать иллюзию, будто взлетаешь без усилий на несколько метров над землей. Она шла под деревьями по насыпи и чувствовала сильное возбуждение, повторяя про себя слова, которые он ей сказал: «Ты моя любимая ученица». Поднимаясь в свою комнату, она даже не чувствовала под собой ступенек лестницы.

***

Я так никогда и не узнал, каким образом она познакомилась с Овином. Она говорила мне, что это друг детства, с того времени, когда она жила в Сен-Ле-ла-Форе. В первый раз я увидел Овина в тот вечер, когда мы втроем встречали маленького Пьера на Аустерлицком вокзале.

До тех пор я не знал, что у нее есть сын. Мы пришли заранее, почти за полчаса. Пьер ехал один, и она боялась, что он потеряется. Мы сели на скамейку в зале ожидания, поближе к пути, на который прибывал поезд.

Она мало что объяснила мне насчет своего сына. Пьеру было семь лет, и она оставила его своим родителям. Ничего не было сказано об отце ребенка. Овин наверняка знал больше.

Когда поезд въехал на вокзал, мы уже стояли у выхода на перрон. Она с тревогой всматривалась в поток пассажиров, не различая Пьера среди всех этих людей, тесно прижатых друг к другу. Через некоторое время поток иссяк, оставались только отдельные пассажиры. Мы пошли по перрону в обратную сторону. Овин первым увидел, как он выходит из хвостового вагона, как будто до сих пор он боялся потеряться в толпе.

Мне показалось, что она робела перед своим сыном. Он тоже явно отнесся к ней довольно сдержанно. Они стояли лицом к лицу, как будто наблюдая друг за другом, потом она наклонилась к нему и неловко поцеловала. Мне стало интересно, сколько же времени она его не видела. Ответа на этот вопрос я от нее так и не получил. С ней часто все вот так оставалось неясным. На отвороте пальто Пьера я заметил нашивку, на которой было написано только его имя, такие были у детей, которых эвакуировали поездом во время войны. Овин нес его чемодан, маленький чемоданчик из жести. На стоянке такси народу было немного. Она села с Овином и Пьером на заднее сиденье, а я впереди.

Пьер смотрел в окно. Знал ли он Париж? Если он приехал впервые, то наверняка должен был сохранить в памяти этот путь через город. Но вспомнит ли он тех, кто ехал с ним? Мы выехали на площадь Конкорд, и я повернулся к нему. Все эти горящие фонари его явно впечатляли. Она тоже сидела молча. Разлука, должно быть, была долгой, потому что ей нечего было ему сказать.

Такси остановилось перед кирпичными домами на площади Порт-де-Шамперре. Она поселилась здесь совсем недавно, поэтому и забрала Пьера в Париж.

«Надеюсь, комната тебе понравится».

Он не отвечал. Задрав голову, смотрел на фасады домов.

***

Этот период был самым смутным в моей жизни. Я был ничем. День за днем мне казалось, что я парю по улицам, я не мог отличить себя от этих тротуаров и огней и становился невидимым. А ведь у меня был перед глазами пример человека, занимающегося трудным искусством, «очень, очень трудным», как повторял Князев со своим русским акцентом, таким легким, что мне он казался английским или венским. И я уверен, что пример балерины, хоть я сам этого ясно не сознавал, побудил меня мало-помалу изменить свое поведение и вырваться из этого тумана, этого небытия, в котором я жил.

Незадолго до знакомства с ней я искал комнату и, помнится, зашел в агентство недвижимости на площади Мадлен, заметив вывеску. Было половина восьмого вечера, и открывший мне человек сказал, что клиентов уже не принимают, слишком поздно.

Он все-таки провел меня через пустые комнаты в свой кабинет. Спросил, сколько я могу позволить себе платить за комнату. Триста франков. «Это немного», – сказал он, задумчиво посасывая кончик шариковой ручки. Он выказал так мало энтузиазма, что я уже готов был откланяться, когда он добавил: «У меня, возможно, есть кое-что для вас». И назвал человека, который сдавал комнаты в этом квартале. «Я дам вам его номер телефона. Позвоните ему и сошлитесь на меня».

Я позвонил поименованному Сержу Верзини, и он назначил мне встречу перед домом на одной из улиц близ площади Мадлен. Комната в мансарде оказалась крошечной, в самом конце длинного коридора, куда выходило много дверей, каждая с номером на маленькой эмалевой табличке. Моя была под номером 23. Потом он повел меня в бар на улице Годо-де-Моруа, чтобы «подписать контракт», а хозяином этого бара, отделанного светлым деревом, был он сам. Когда он показывал мне комнату, я ломал голову, какая же у него профессия. Но тут, когда мы сидели друг против друга в кожаных креслах, мне подумалось, что его черные волосы, зачесанные назад, довольно грубые черты лица и элегантная одежда очень подходят к окружающей обстановке.

Он объяснил мне, что является владельцем всех комнат в коридоре, когда-то в этих комнатах жила прислуга этого дома. Но прислуги давно уже ни у кого не было.

«Вы студент? – спросил он меня.

– Нет. Я пишу слова к песням».

Сам он некоторое время держал кабаре, где артисты исполняли песенные номера. Сегодня ему принадлежало более скромное заведение в семнадцатом округе под названием Кабаре Магии. Вечером по субботам там давали «ужин-спектакль». Но в другие дни его завсегдатаями были танцовщица классического балета и компания ее друзей.

«Приходите как-нибудь. Вы наверняка встретите коллег».

Почему он был так любезен со мной? Может быть, просто любил молодежь… Никаких клиентов вокруг нас не было в тот день. Пустой час? Или больше никто не ходил в это заведение, и он, Серж Верзини, целыми днями сидел один в своем кожаном кресле.

«Если у вас будет какая бы то ни было проблема в вашей комнате, позвоните мне».

Он не дал мне подписать контракт аренды. Просто написал свой адрес или, вернее, адрес бара, чтобы я посылал ему в начале каждого месяца чек на триста франков.

***

Через некоторое время я встретил его около девяти часов вечера, когда выходил из дома, где была моя комната, на улице Шово-Лагард.

«Ну как, вы довольны вашей комнатой?»

Я постеснялся ему сказать, что радиатор не греет. А зима была на носу.

«Вы свободны сегодня вечером? Едем в Кабаре Магии».

Я искал предлог, чтобы отказаться и откланяться. Но он, не спрашивая моего мнения, открыл правую дверцу своей машины и сделал мне знак сесть. Он молчал всю дорогу, показавшуюся мне очень долгой. Наконец он свернул на узкую улочку перед самым бульваром Перер.

«Вот… Мы приехали…»

Зал ресторана, слабо освещенный маленькими лампами на столиках. Барная стойка у входа. Эстрада в глубине, которая могла служить сценой. Кресла у стены рядом с баром. Верзини повел меня к столику, за которым сидели двое молодых людей.

Он знаком пригласил меня сесть за столик и сам сел рядом со мной. Этих двоих он, кажется, хорошо знал.

«Мой друг, он работает с песнями, – представил он меня девушке.

– Вот как? С песнями?»

И мне кажется, что она смотрела на меня с насмешливой улыбкой.

«А она знаете кто? Великая балерина», – сказал мне Верзини.

Потом он встал, оставив меня с ними одного, и подошел к двум мужчинам, сидевшим в креслах у бара. У меня сохранились только обрывочные воспоминания об этом вечере, он протекал как бы скачками и все в более быстром темпе. Кто сидел за столиком балерины в тот вечер? Это не мог быть Овин, с ним я познакомился позже, ни Жан-Пьер Боннефу, который учился с ней у Князева в студии Вакер. Вот мы выходим из ресторана, и человек, который был с ней и чье лицо стерлось из моей памяти навсегда, расстается с нами на улице. Я один с ней. Она говорит мне, что ей надо пройтись, она живет недалеко отсюда. Я предлагаю проводить ее.

Мы идем по бульвару Перер, потом по авеню Вилье. Воздух теплый, почти как летом, а ведь мне кажется, это было в ноябре. И я уверен, что деревья еще не сбросили листья.

***

Такие прогулки, как эта, бывали часто. Она выходила из студии Вакер, и ей надо было, говорила она мне, обязательно пройтись. Я ждал конца занятий, сидя в дальнем углу студии, чтобы никого не смущать, в нише окна, выходившего на улицу Дуэ.

Она представила меня Князеву как «автора песен», и он сказал с подозрительным видом: «И что? Вы, чего доброго, научите ее петь?» Потом он привык к моему присутствию. Вечером мы шли пешком из студии Вакер до квартиры на Порт-де-Шамперре. Иногда Князев выходил из студии одновременно с нами и шел той же дорогой по бульвару Батиньоль. Мы молчали. Расставались с ним на перекрестке Вилье, и мне думалось, что он еще долго будет идти куда глаза глядят.

«Вы живете поблизости? – как-то спросил я его.

– О нет! Очень далеко… очень далеко отсюда», – ответил он грустно.

Мы оставляли его одного, и нас мучила совесть.

***

Прошлой ночью я попытался набросать список людей, составлявших ее маленький круг. Прежде всего балерины и танцовщики из студии Вакер, чьи имена сохранились у меня в памяти: Жан-Пьер Боннефу, Феликс Бласка, Марпесса Доун, Леберше, Жаннетта Лоре, Мишель Панаев, Николь Жад⁴…

Мы встречались в буфете студии, а после занятий в «Басто», на бульваре возле Гомон-Паласа.

Иногда они приходили в квартиру на Порт-де-Шамперре. И еще другие бывали в квартире чаще. Овин, конечно, и Юра, я помню только его имя. Он фотографировал балеты и писал тексты о них в программках и в специализированном журнале. С ним часто приходил некий Лионель Рок, бывший ученик школы танцев Шатле и импресарио. Высокий, атлетически сложенный брюнет Тиуль входил в команду Зимнего Цирка. И Пегги Саж. Она работала в институте красоты, а раньше была балериной. И еще несколько лиц и силуэтов, которым я не могу дать имен.

А что же делал там Серж Верзини? Овин однажды, когда мы были с ним одни, дал понять, что они с балериной знают Верзини, потому что тот был связан с отцом маленького Пьера. Все это было давно в Сен-Ле-ла-Форе. Он понимал, что я хочу узнать больше, но пожал плечами и промолчал. Я тоже. Не в моем характере было настаивать. В конце концов, балерина во время наших долгих прогулок рано или поздно непременно разоткровенничается.

Я заметил любопытную деталь, касающуюся клиентуры Кабаре Магии. Был кружок балерины, я уже назвал несколько имен. А когда приходил Верзини, вокруг него образовался другой «кружок», не имеющий ничего общего с друзьями балерины, и в этом кружке говорили вполголоса, как будто хотели, чтобы никто не слышал их разговоров. Кабаре Магии, похоже, было их сборным пунктом. Кружок составляли мужчины, большинство возраста Верзини и так же элегантно одетые, что было немного подозрительно. Иногда две-три женщины в меховых манто. И еще один заводила, который чем-то мне не нравился, с жесткими чертами лица и короткими волосами, он ходил от столика к столику и говорил громким голосом. Он, кажется, был компаньоном Верзини и организатором субботних «ужинов-спектаклей». Его имя вдруг всплыло в памяти, сам не знаю, почему: Олаф Барру.

***

Много позже случайности, какие бывают в жизни, позволили мне узнать больше подробностей о Верзини и других клиентах Кабаре Магии, и даже об отце маленького Пьера. К этому я, быть может, вернусь в свое время. Пока же я хочу не заплутать на запутанных дорогах, но следовать по прямому пути, чтобы видеть яснее. Надо идти, считая шаги, чтобы справиться с хаосом и ловушками памяти.

Так, я помню большой зал в подвале кинотеатра «Рекс», где она репетировала с другими танцовщиками под началом бывшего члена компании маркиза де Куэваса. Балет назывался «Поезд Роз», это был один из ее любимых. Сколько усилий, чтобы быть легче, сколько труда, чтобы «ломать локоть», как говорил Князев, сделать руки текучими и невесомыми, почти нематериальными… Быть может, она вскоре воспарит, сквозь стены и потолок вылетит на чистый воздух, на бульвар.

Репетиции в подвале «Рекса» продолжались дней десять. И каждый вечер мы пешком возвращались к Порт-де-Шамперре. Идти было гораздо дольше, чем от студии Вакер.

Поначалу мне было трудно поспевать за ней, но потом я привык к ее темпу. И мало-помалу рассеивалось это чувство пустоты и стоячей воды в глубинах, накатывавшее в некоторые моменты дня. Она как будто вела меня за собой и помогала выбраться на поверхность.

***

Еще один путь по Парижу, который мы прошли вместе, был длиннее, чем от кинотеатра «Рекс» до Порт-де-Шамперре. Я тщетно искал три десятка лет имя того турка, большого любителя балета, который каждый год устраивал праздник для французских и иностранных балерин и танцовщиков; это было в какой-то маленькой квартирке, но я так никогда и не узнал, находилась ли она на берегу озера Виллет или у Уркского канала. И никто до сих пор не смог мне этого сказать, так что я остаюсь последним свидетелем.

В двух смежных комнатах, при свете свечей, как на дне рождения, теснились гости, и иных я узнавал в лицо: Нуреев, Марго Фонтейн, Бабиле⁵, Боннефу, Иветт Шовире, Хорхе Донн, Бежар, Соня Петрова⁶, об этой девушке Князев сказал нам, что она француженка, но выбрала, чтобы танцевать в Опере, русское имя. У стен стояли диваны, на которые они садились по очереди. Хозяин дома, маленький полный брюнет с черными усами и в черном костюме, переходил от группы к группе, молча и с неизменной улыбкой. Я всегда стоял близко к окну и невольно смотрел на пейзаж за стеклом: это искусственное озеро или канал, низкие домики на берегах, ангары, к которым были пришвартованы баржи.

Выходя из дома около часа ночи, мы еще слышали гул разговоров наверху, в квартире. Вокруг нас, на берегу озера или канала, стояла тишина. Набережные были залиты белым светом. Бывает, во сне вы идете по кварталу Парижа, который кажется таким далеким, что, проснувшись, вам трудно расположить его на плане. И вы понимаете, что этот квартал из другого города – Рима, Лондона, Вены, Антверпена, – и что на одну ночь он встроился в Париж, где-то рядом с Булонским лесом или парком Монсури. Или еще где-нибудь.

Один я бы заблудился. Но я доверял ей. Она меня вела.

***

Можно лезть вон из кожи и считать себя неуязвимым, но от призраков не всегда удается уйти.

В первый раз, когда ее посетило это привидение, она еще жила в комнате на улице Кусту. В то утро уроки танца начинались немного позже обычного, в десять часов. Она шла по насыпи бульвара и узнала его, когда они еще были на изрядном расстоянии друг от друга. Она хотела было, чтобы избежать его, перейти на тротуар у лицея Жюль-Ферри, но продолжала идти прямо. Поравнявшись с ним, она почувствовала головокружение и посмотрела ему прямо в глаза.

Его взгляд был лишен всякого выражения. Она обернулась и увидела, как он удаляется мерным шагом, словно ничего не произошло.

Но через несколько дней, уже после полудня, она шла той же дорогой к студии Вакер. Он сидел один на террасе «Басто», прямо за окном. У нее снова закружилась голова.

Она стояла неподвижно на тротуаре и смотрела на него. Встретила его взгляд, тот же, что в первый раз, отсутствующий взгляд. Механическим движением он отвернулся, чтобы посмотреть на вход в кафе или на часы на стене. Возможно, он кого-то ждал. Она не видела его целую вечность, и тогда у нее была другая прическа. Возможно, он ее не узнал.

Она вздохнула с облегчением, войдя в студию Вакер, как будто пересекла границу нейтральной страны. Здесь ей ничего не грозило. Она постояла немного в полумраке первого этажа, среди десятков пианино, расставленных в беспорядке. Князев ждал ее у дверей студии.

«Ты такая бледная… Что-нибудь случилось?»

Один лишь звук его голоса ее успокаивал. И выполняя обычные упражнения, она вновь обретала душевное равновесие. Тот, кого она видела на террасе кафе, был просто двойником. И совершенно безобидным, если судить по его потухшему взгляду.

***

Но наткнувшись на него в третий раз, она потеряла хладнокровие. Это было в двух шагах от ее дома. Он стоял неподвижно на противоположном тротуаре, перед большим гаражом. Она пошла дальше, чтобы он не увидел, как она входит в дом. Свернула на улицу Аббатис. Он не шел за ней. Стемнело. Она решила переждать немного в церкви поодаль, которую называли Сен-Жан-де-Брик.

Она села в глубине нефа. Мало-помалу она успокаивалась и чувствовала себя так же, как в студии Вакер, когда выполняла упражнения: снова хозяйкой своего тела. Чего ей было бояться? Она встала, вышла из церкви и пошла в обратную сторону. Шла так быстро, что ей казалось, будто ноги ее не касаются земли. И снова она увидела его, неподвижного, перед гаражом, точно мумия, которую так и забыли стоя, в открытом саркофаге. Она толкнула дверь подъезда, ожидая, что он последует за ней на лестницу. Но нет.

Она посмотрела в окно своей комнаты. Внизу все маячила та же тень, то же черное пятно, выделявшееся на белой стене гаража.

*

Назавтра она вышла из студии Вакер, и он опять стоял на противоположном тротуаре. Он направился к ней со странной улыбкой.

«Ты меня узнаешь…?»

Не отвечая, она сделала шаг вперед, но он загородил ей дорогу.

«Сен-Ле-ла-Форе… Давненько это было, а? Ты меня узнаешь?»

Она забыла, как его зовут. Куда девался призрачный вид предыдущих дней, потухший взгляд? Казалось, он проснулся и притворился живым в последний раз, прежде чем исчезнуть навсегда. Он взял ее за плечи, чтобы удержать, и от липкого прикосновения ее затошнило. Прошло восемь лет, как же он узнал, что она живет в этом квартале? Кто дал ему ее адрес и адрес студии Вакер? Она вырвалась, нанеся ему резкий и сильный удар локтем, которого он не ожидал, и оставила его позади. Она уже шла по насыпи бульвара.

Сен-Ле-ла-Форе… Это название было, казалось, из другой жизни. Она спросит Овина, как звали это пугало, которое внезапно появилось вновь. Может быть, просто по досадной случайности он где-то встретил ее, а она и не заметила, и последовал за ней до квартала уже давно. Овин наверняка помнил тот период в Сен-Ле-ла-Форе. Ее же танец заставил все забыть.

***

Но она ни о чем не спросила Овина. Она в конце концов подумала, что это был дурной сон, такие сны еще помнятся назавтра и даже в следующие дни, так хорошо помнятся, что смешиваются с вашей жизнью наяву, и вы уже не можете отличить сон от действительности. Она только надеялась, что этот сон не повторится. Лучше всего было переехать в другое место.