Текст книги "Балерина"

Автор книги: Патрик Модиано

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

*

Я несколько раз замечал, выходя из студии Вакер и на бульваре напротив «Басто», что она оглядывается или смотрит налево и направо, словно хочет убедиться, что никто за ней не идет. Я спросил ее, почему она выглядит встревоженной. Она ответила мне ироничным тоном, что боится увидеть «призраков прошлого». Что же это за призраки? Она послала мне слабую улыбку. Может быть, в тот день ей нужно было кому-то довериться. Все это уходило корнями в ее детство и отрочество в Сен-Ле-ла-Форе. Там одна женщина давала ей уроки танца, когда она была ребенком и до четырнадцати лет. Она же посоветовала ей поступить в Париже в студию Вакер и написала рекомендательное письмо Борису Князеву. Так начались поездки на поезде из Сен-Ле-ла-Форе на Северный вокзал утром, а вечером с Северного вокзала в Сен-Ле-ла-Форе. С отцом маленького Пьера она познакомилась в Сен-Ле-ла-Форе. Он был другом Сержа Верзини. У того был дом в деревне. Они даже жили какое-то время в этом доме. А что же отец маленького Пьера? Она не знала, что с ним сталось. Да и не задавалась больше этим вопросом. И Верзини тоже этого не знал. В его деревенский дом приходили порой «подозрительные» люди. Отец маленького Пьера тоже был таким. Но Верзини славный человек, он помог ей, когда она захотела жить в Париже.

Она излагала эти подробности обрывочно, в беспорядке, как будто у нее были провалы в памяти. Например, не сказала ни слова о своих родителях, да и о многом другом. Я догадывался, что задавать ей вопросы бесполезно. Она не ответит. Это прошлое казалось таким далеким, что от него остались лишь обломки, плывущие по течению. Она говорила теперь о балете Баланчина «Сомнамбула», который репетировала уже две недели для компании Феликса Бласка. В сущности, прошлая жизнь ее больше не интересовала, и она сбросила ее как мертвую кожу. И это благодаря танцу. Князев был прав, когда говорил, что танец – это дисциплина, позволяющая вам выжить.

***

Внезапно имя «призрака», которого она встретила трижды, всплыло в ее памяти: Андре Бариз. У него был брат, до того на него похожий, что она принимала их за близнецов, но как его звали, она забыла. Все так и говорили «братья Бариз». И эти два слова были окутаны для нее запахом болота.

Но главное, эти имена были связаны с ее поездками туда и обратно с четырнадцати лет, с поездом между Сен-Ле-ла-Форе и Северным вокзалом, а вечером между Северным вокзалом и Сен-Ле-ла-Форе. Она часто оказывалась в поезде, отъезжавшем в половине восьмого утра, с братьями Бариз, а на обратном пути, в вечернем семичасовом поезде, с одним Андре Баризом.

Щекастые лица, маленькие жесткие рты. Их глаза всегда смотрели на вас мрачно. Грубые руки и, по контрасту, изысканная речь, очень тщательный подбор слов. И оба носили на мизинцах одинаковые перстни.

Разминуться с ними было трудно. Если она внезапно переходила в другой вагон, убегая от них, на остановке в Сен-При или в Энгиене, они шли за ней. И даже если она пересаживалась в другой поезд в Эрмоне, чтобы выйти на вокзале Сен-Лазар.

Возвращения в Сен-Ле-ла-Форе вечером были особенно тягостны. Андре Бариз садился рядом. Если она пересаживалась, он следовал за ней. После Эрмона вагоны были полупусты, и она никак не могла от него избавиться. Он так и лип к ней. Он говорил все более вычурным языком, делясь с ней своими планами. Он работал в какой-то конторе, но скоро его пригласят на съемки фильма ассистентом режиссера на студии Булонь. Она снова вставала и убегала в тамбур вагона. Он шел за ней и прижимал ее к двери. Она вырывалась, но он давил на нее все сильнее, так сильно, что она задыхалась. Редкие пассажиры смотрели равнодушно. Они, наверно, думали, что это игра, потому что Бариз время от времени откидывался назад и громко смеялся.

Выйдя из поезда на перрон станции Сен-Ле-ла-Форе, она пускалась бежать. И скоро оставляла его позади. Он пыхтел за ее спиной. В конце концов отступался. Она бежала, чувствуя себя все более легкой, и этой легкостью, этим ощущением, что ее теперь не догнать, она была обязана урокам танца.

Но по утрам, наткнувшись на братьев Бариз в зале ожидания вокзала Сен-Ле-ла-Форе, она хотела покончить с этим раз и навсегда. Одна только мысль, что скоро она будет в Париже, в студии Вакер, ее успокаивала.

Вечером на Северном вокзале она снова падала духом при виде Андре Бариза. Теперь до Сен-Ле-ла-Форе придется терпеть этого типа и его запах болота.

***

Это было однажды вечером, на выходе из зала Плейель, когда она танцевала «Сомнамбулу», балет Баланчина. На спектакль пришла одна женщина, некая Паула Юберсен, она познакомила меня с ней на празднике, который каждый год устраивал турок в своей маленькой квартире у озера Виллет или Уркского канала.

Я не помню точно, как пишется имя. Паула? Пола? Кажется, скорее Пола. Много позже я узнал, что она была дочерью композитора, автора оперетт, которому пришлось перед войной покинуть Вену и уехать в Америку. Ей было лет тридцать пять, и она жила в Париже, расставшись с американским мужем. Как и тот турок с озера Виллет или Уркского канала, она очень любила балетную среду. У нее даже была репутация мецената, потому что она ссужала деньгами молодые компании.

Но тогда я жил одним днем, не задаваясь вопросами о тех, с кем свел меня случай. Я плыл по течению. Даже не пытаясь барахтаться. Вчера вечером, в час, который называют «между волком и собакой», я был один и не мог отвести глаз от освещенного окна на фасаде многоэтажного дома. Я представлял себе, что кто-то ждет меня там, за стеклом, чтобы ответить наконец на вопросы, которыми я задаюсь сегодня о том периоде моей жизни, вопросы, так долго остающиеся без ответа.

Мы вышли из зала Плейель, и Пола Юберсен повела нас к своей машине. Она говорила ей, что нашла ее очень трогательной в «Сомнамбуле», этот балет она видела несколько лет назад с Марией Толчиф⁷ в той же роли. Да, она нашла ее такой же трогательной, как Мария Толчиф. Мы сели в машину, балерина впереди, а я на заднее сиденье. Пола Юберсен хотела отвезти нас поужинать недалеко от своего дома, на одном из больших проспектов, что расходятся от площади Этуаль.

Это место никто бы не заметил в том пустынном квартале. Входили через простую дверь без вывески, как будто это было подпольное заведение. По контрасту с темнотой на улице от яркого света в маленьком зале щурились глаза. Барная стойка из красного дерева. Несколько накрытых столиков вдоль плотного занавеса, который, очевидно, задернули, чтобы свет не просачивался наружу. В этот поздний час мы были единственными клиентами.

Пола Юберсен явно была здесь завсегдатаем, потому что мужчина, надо полагать, хозяин, которого она называла по имени, сразу принес ей бутылку виски и стакан. И Балерину это, кажется, ничуть не удивило. Она, видимо, давно знала привычки Полы Юберсен.

Почему этот вечер так надолго запечатлелся в моей памяти? Поначалу у меня было странное чувство, я не находил никаких ориентиров. Место, где мы были, казалось мне отрезанным от мира с этим задернутым занавесом, за которым большой пустынный проспект спускался к Сене. Если бы я расстался с балериной и Полой Юберсен и оказался снаружи, на тротуаре проспекта, вряд ли бы это чувство меня покинуло. Я шел бы напрямик, не узнавая города вокруг, и искал, чтобы успокоить себя, ближайшую станцию метро, но в этот час решетки станций были давно закрыты. У кого же спросить дорогу? Балерина и Пола Юберсен говорили между собой, игнорируя мое присутствие. Пола Юберсен регулярно подливала грациозным жестом виски в свой стакан и пила маленькими глотками, но крепкий напиток, казалось, совсем на нее не действовал. Я старался слушать их как можно внимательнее, думая, что слова их разговора стали моими единственными ориентирами: Мария Толчиф… Бабиле… Розелла Хайтауэр… Микаэль Денар⁸… Бежар… Тебе самое место в этой компании… Ты была так хороша в «Поезде Роз»…

Пола Юберсен повернулась ко мне и спросила очень ласковым голосом:

«А вы, вас интересует балет?»

Я вздрогнул. До сих пор она почти не обращала на меня внимания.

«Да, интересует».

Я искал слова. Я был так удивлен, что она со мной заговорила… А мне всегда было трудно отвечать на вопросы.

Балерина пришла мне на помощь.

«Он его интересует, потому что, по его мнению, это дисциплина. Дисциплина, позволяющая вам выжить, как твердит Князев».

Пола Юберсен не сводила глаз с меня. Было видно, что слова балерины ее поразили.

«Вам нужна дисциплина?»

Она как будто действительно хотела узнать подробности.

«Да, к сожалению.

– Почему к сожалению?

– Потому что пока я не могу ее найти».

Она смотрела серьезно. Казалось, она принимает это близко к сердцу.

«Но рано или поздно вы найдете какую-нибудь дисциплину…

– Не беспокойтесь за меня, всему свое время, всему свое время…»

И я вымученно улыбнулся и слегка пожал плечами, потому что разговор принимал слишком уж серьезный оборот.

*

Мы вышли на улицу и пошли вниз по проспекту. Она предложила нам «выпить по последней» у нее дома, и это выражение заставило меня улыбнуться. Ни балерина, ни я ничего не пили.

Мне было спокойнее в их компании. Час ночи или даже два часа утра. Не важно, что решетки метро закрыты, проспект пуст, а окна домов темны, и кажется, что в них никто не живет. И так тихо вокруг нас.

Мы свернули на узкую улочку. Она открыла дверь подъезда и пропустила нас вперед. В темноте зашарила по стене в поисках выключателя. Вызывать лифт не было необходимости. Квартира на втором этаже. Прихожая. Довольно просторная комната окнами на улицу. В ней царил беспорядок. Африканская маска валялась на полу между двумя окнами. Статуэтки Шивы и Ганеши стояли на каминной полке и на низком столике у большого дивана, накрытого кашемировыми шалями. Картины, составленные вместе как для переезда, оставили следы на стене.

Мы с балериной сели на большой диван. Она пришла с подносом и поставила его на низкий столик среди статуэток. Наполнила три стакана чем-то крепким из бутылки, названия на которой я прочесть не смог. Я пригубил. Действительно очень крепко. Пола Юберсен отпила большой глоток. Балерина же ни капли. И мне вдруг вспомнилась фраза, которую, по ее словам, Князев повторял своим ученикам: «Артистам балета не нужен алкоголь, потому что танец сильнее любого алкоголя».

Не знаю, сколько времени мы оставались там. Она поставила пластинку с индусской музыкой, от ее нежного звучания и пауз у меня щемило сердце. И лица балерины и Полы Юберсен говорили в эти минуты, что они чувствуют то же самое.

«Здесь холодно, вы не находите? – спросила нас Пола Юберсен.

– Да, немного холодно, – сказала балерина.

– Отопление отключили еще вчера. Нам будет лучше в моей спальне».

Она повела нас по коридору. Балерина взяла меня за руку, словно увлекая на дорогу, ей самой уже знакомую.

Спальня оказалась такого же размера, как гостиная, но в ней было только одно окно за красными занавесками. Маленькая лампа стояла на краю ночного столика, заваленного книгами. Хозяйка легла поближе к ночному столику и пригласила нас последовать ее примеру. Балерина оказалась между Полой Юберсен и мной. Кровать была узкой. Пола Юберсен погасила лампу и придвинулась к нам. Осталась только полоска света, проникавшая из коридора в приоткрытую дверь.

***

На следующий день после того, как это привидение ждало ее у студии Вакер и она избавилась от него, толкнув локтем, она позвонила Верзини. Можно ли с ним увидеться поскорее? Он сказал, чтобы она приходила к нему в бар на улице Годо-де-Моруа.

Он был там совсем один, сидел за столиком. Он не снял пальто, а на ногах у него были теплые сапоги. Ночью шел снег. Когда она вошла, он встал, чтобы зажечь светильники над баром.

Она стояла перед ним в замешательстве.

«Садись. Хочешь кофе?»

Он включил кофеварку и поставил на стол две чашки. Посмотрел на нее, улыбаясь.

«Чем обязан столь раннему визиту?»

Но она молчала. Он взял ее за руку.

«Случилось что-нибудь?»

Наконец она решилась. Заговорила торопливо: «Один человек меня преследует. Один человек, которого я знала давно в Сен-Ле-ла-Форе… Андре Бариз… Это были два брата… братья Бариз…»

Он нахмурился. Она с замиранием сердца ждала его ответа.

«Бариз… Ну да… Эта семья жила на улице Эрмитаж… возле моего дома… У родителей было маленькое шелкоткацкое предприятие в Париже. Могу даже сказать тебе адрес: улица Оливье-Метра… Вот видишь, у меня хорошая память…»

Ну вот, этот Андре Бариз знал ее адрес и адрес студии Вакер. Восемь лет назад оба брата постоянно преследовали ее в поездах, когда она ездила в Париж на уроки танца, и вечерами на обратном пути с Северного вокзала в Сен-Ле-ла-Форе. И после всех этих лет вчера на улице Андре Бариз загородил ей дорогу, и только крепко саданув его локтем в живот, она от него избавилась.

Верзини, казалось, ушел в свои мысли.

«Мы его обезвредим навсегда, этого парня…»

Скрестив руки на столе, он наклонился к ней и сказал вполголоса, как будто кто-то мог его услышать: «Не беспокойся. Прежде всего тебе надо переехать».

Именно об этом она и хотела его попросить.

«У меня есть пустая квартира на Порт-де-Шамперре. Ты можешь поселиться там, если хочешь».

Для нее это было как гора с плеч.

«Просто скажи мне расписание твоих уроков танца в студии Вакер. Я попрошу кого-нибудь понаблюдать в округе. Ты успокоилась?»

Он говорил с ней как с маленьким ребенком.

«Так ты саданула его локтем? В следующий раз я сам им займусь, и, боюсь, ему будет больнее. Если вообще останется жив».

И он вдруг расхохотался. Он провожал ее взглядом, пока она уходила по улице в сторону Больших бульваров. Она шла по островкам снега и гололеда легким шагом – как балерина, подумалось ему, – любая другая поскользнулась бы и тяжело упала. Какая занятная девушка… Она совсем не изменилась с детства, когда он знал ее с ее отцом и много позже с отцом маленького Пьера.

Однажды они с отцом были в его доме в Сен-Ле-ла-Форе. Он наблюдал за обоими, и у него появилось предчувствие, что недостатки отца, как по взмаху волшебной палочки, превратятся у этой девчушки в достоинства. Похоже, будущее подтвердило его правоту.

***

Ей надо было дождаться шести часов вечера, чтобы Верзини показал ей квартиру на Порт-де-Шамперре и дал ключи. Она пропустила урок танца, а каждый раз, когда она не могла посвятить себя этой дисциплине под началом Князева, у нее возникало странное чувство пустоты. По словам Князева, надо было сначала изнурить тело, чтобы достичь легкости и плавности движений ног и рук. И слово «изнурить», которое он произносил на русский манер, она не сразу поняла. Однажды, когда они были одни, он объяснил ей его смысл: да, надо неустанными упражнениями «развязать узлы», а это больно, но, когда они «развязаны», вы испытываете облегчение, освобождаясь от законов тяготения, ваше тело, как будто в снах, парит в невесомости или в пустоте.

Она шла куда глаза глядят. Она привыкла много ходить и часто совершала долгие прогулки даже после уроков танца. Решительно, Князев был прав: тело надо изнурять.

Но ходьбы ей в это утро было недостаточно. Тогда она попыталась отвлечься, думать о другом, о Верзини, который снова оказал ей услугу, как делал это уже несколько лет. Быть может, в память об отце маленького Пьера? Но они никогда о нем не говорили, и Верзини не знал, что с ним сталось. Она однажды задала ему вопрос. «Он был отпетый малый», – просто сказал Верзиини. Ей помнился дом Верзини в Сен-Ле-ла-Форе, на улице Эрмитаж, где она жила с отцом маленького Пьера. Там часто бывала женщина, которую все называли «мадам Жуан», ровесница Верзини. Она всегда была очень мила и поддерживала ее, когда она начала брать уроки танца.

Однажды она случайно подслушала разговор между Верзини и отцом маленького Пьера. Они говорили о мадам Жуан. У нее, говорил Верзини, была очень бурная жизнь, ведь ее первый муж, а потом деверь были убиты. Сведение счетов. И Верзини, чтобы оказать услугу мадам Жуан, купил ей дом в Сен-Ле-ла-Форе на улице Эрмитаж, раньше принадлежавший ее первому мужу. Такие подробности более или менее сохранились у нее в памяти.

Она прожила с отцом маленького Пьера несколько месяцев. Он часто отсутствовал, а потом просто исчез. Он мало значил для нее.

С тех пор как она начала брать уроки танца, первые годы ее жизни стерлись, как дурной черновик. Ей казалось, что она родилась во второй раз. Или, вернее, именно тогда по-настоящему родилась.

Было десять часов утра, и снова шел снег. Легкие снежинки, почти капли дождя. Ей было холодно, и все тело ломило. Надо «развязать узлы», как говорил Князев. И она решила пойти к Поле Юберсен. Та одна могла принести ей облегчение. Она ложилась на кровать, Пола Юберсен ласкала ее, и ее пальцы останавливались в нужных местах с точностью акупунктуры. Губы касались ее губ, ее тела, еще нежнее, чем пальцы. Мало-помалу узлы развязывались, даже без боли, которую она испытывала в начале занятий танцем. Ей случалось пропускать уроки, и она оказывалась с ней на этой кровати. И тогда она плыла по течению, закрыв глаза.

Она села в метро и дважды делала пересадку. Ждать поездов приходилось долго, и ей было трудно успокоить своей нетерпение. Она знала, что в этот час Пола Юберсен будет дома. Да она и дала ей ключ от своей квартиры, на случай, если ей вздумается прийти без предупреждения.

Она вышла на станции «Георг V» и пошла по проспекту, нервничая все сильнее. Вошла в дом в начале улицы Кантен-Бошар. Пола Юберсен вставала очень поздно и, возможно, еще не проснулась. Она пересекла прихожую и, когда вошла в гостиную, заметила на большим диване мужское пальто. Пола Юберсен наверняка была не одна в своей спальне, и ей не хотелось застать ее врасплох. Эта квартира производила впечатление тесной: прихожая, гостиная окнами на улицу и длинный коридор, ведущий в спальню. Но через маленькую дверцу, сливавшуюся со стеной с другой стороны, можно было попасть в анфиладу комнат вдоль еще одного коридора; большинство этих комнат были пусты, или в них стояли только очень низкие диваны. Она пошла этим путем, открыла последнюю дверь справа и оказалась в большой ванной комнате, примыкавшей к спальне Полы Юберсен. Свет горел, дверь в спальню была распахнута настежь.

Она разделась и накинула халат, один из тех, что всегда надевала после спектакля: она забыла его здесь. Вошла в спальню. На кровати лежал мужчина, которого она сразу узнала, они однажды репетировали вместе дуэт в студии Вакер, его звали Жорж Старасс. Когда она танцевала с ним, у нее было чувство, какого она никогда не испытывала ни с одним из своих партнеров, как будто это соприкосновение было более интимно, чем простой экзерсис, ей даже хотелось его продлить.

Теперь они были вдвоем в спальне, и через несколько мгновений ее вновь охватило это чувство, как в тот день в студии Вакер, будто она танцевала с ним в том же ритме, в полной гармонии… Сполохи становились все ярче, промежутки между ними все короче. Каждый раз она испытывала головокружение, усиливавшееся до бесконечности.

***

В полдень того дня нам надо было забрать Пьера из школы Дитерлен. Я попросил Овина подвезти меня на машине, потому что шел снег. Я хотел, чтобы Пьер не сидел в группе продленного дня, где ему приходилось оставаться каждый день. Был ли это мой опыт пансиона в горах, когда снег шел с ноября и мы на перемене укрывались под навесом, выйдя из столовой с пустыми желудками? Я пытался убедить балерину избавить Пьера от группы продленного дня, особенно зимой, но она смотрела на меня как-то странно. Судя по всему, она не понимала моих переживаний. А между тем, я догадывался, что ее детство и отрочество были тяжелее моих. Наверно, она считала, что в группе продленного дня нет ничего страшного для ребенка.

По дороге я задавал Овину вопросы о балерине и Пьере. Но он отвечал уклончиво, как будто боялся, что ненароком выдаст секрет, а балерина об этом узнает. Разве не говорила она ему время от времени, что он «слишком болтлив»? Болтлив? Мне он таким не казался. Когда я был в его обществе, между нами часто повисали долгие паузы.

«Вы находите, что надо отдать его в группу продленного дня?

– О, в этом нет ничего страшного».

Он улыбался мне. Я полагал, что его детство и отрочество тоже были трудными.

«Главное – что мы о нем заботимся, – сказал он мне. – У балерины не всегда есть время, то репетиции, то балеты».

Потом он добавил, я не понял, с иронией или с восхищением:

«Знаете, балерина – великая артистка».

*

Мы приехали раньше и ждали у школы Дитерлен. Он вышел один, как будто к нему было особое отношение. Его одноклассники были в столовой. Мне вдруг подумалось, что мы подаем ему дурной пример. Ну и ладно. Он знал, что мы пойдем в ресторан и ему разрешается выбрать любимый десерт.

*

После обеда мы отвели Пьера в детский кинотеатр на авеню Опера, где показывали фильмы Уолта Диснея. Потом вернулись в квартиру на Порт-де-Шамперре. Балерина была с неким Жоржем Старассом, танцовщиком, которого я видел раз-другой с ней и Полой Юберсен. Князев очень уважал его за талант, но к карьере своей он относился с прохладцей. Чувствовалось, что танец не был его единственным интересом в жизни. Он часто пропускал репетиции, и можно было даже ожидать, что он не выйдет на сцену на премьере балета. Насколько я понял, он должен был исполнять дуэт с балериной в театре на Елисейских Полях. И они не впервые танцевали вместе. Князев иногда ставил их в пару на занятиях в студии Вакер.

Пьер убежал в дальнюю комнату, ему хотелось поиграть одному. Хотел бы я знать, что с ним сталось. Я предпринял кое-какие поиски в следующие годы, но я не знал его фамилии, да и была ли она у него, если не было семьи? Во сне я часто смотрю на одну звезду, когда небо ясное, и я уверен, что ее прерывистый и далекий свет адресован мне, свет, в котором купаются балерина, Пьер, Овин, завсегдатаи студии Вакер, квартиры на Порт-де-Шамперре, моих первых шагов в жизни.

«Вас интересует мир балета? – спросил меня Жорж Старасс.

– Это дело случая, – уточнил я. – Случая встреч».

Жорж Старасс и балерина говорили о предстоящих репетициях в театре на Елисейских Полях. Шла ли речь о балете «Юноша и смерть», в котором когда-то танцевал Бабиле? Или просто о «Лебедином озере»? Или о возобновленном «Поезде Роз». Не знаю. Это вспомнится позже. Впрочем, это не имеет теперь никакого значения. Я их не слушал. Я как раз встретил странного издателя, некого Мориса Жиродиа, на прошлой неделе, в кафе возле церкви Сен-Северен. Между нами завязался разговор, потому что он сидел за соседним столиком. Он выпускал в Париже серию романов на английском языке, запрещенных цензурой в англо-саксонских странах, и недавно открыл ресторан и концертный зал в помещении совсем недалеко отсюда, на улице Сен-Северен. Если я хочу, он может их мне показать. Поначалу меня удивила его любезность. Но я слушал его очень внимательно, чего он, наверно, не ожидал от юноши моих лет.

После того как я осмотрел два этажа его ресторана и подвал со сводчатым потолком, который он хотел превратить в ночное кабаре, он спросил меня, знаю ли я английский. Я ответил утвердительно, и он предложил мне поработать над книгой, к которой надо было добавить несколько эпизодов; пока она существовала в виде машинописи, около восьмидесяти страниц. Я сказал ему, что согласен. По-разному можно войти в литературу… И когда в тот день в квартире на Порт-де-Шамперре Старасс поинтересовался, «чем я занимаюсь в жизни», и я заметил замешательство балерины, думавшей, что мне нечего будет ему ответить, я заявил твердо: «Я пишу книги», что вызвало удивление балерины, она даже поморщилась, как будто я нагло солгал. Но я вскоре покинул гостиную и пошел к Пьеру в дальнюю комнату. Он собирал пазл, один из тех больших пазлов, которые я отыскал для него в магазине игрушек на улице Фобур-Сент-Оноре. Я помогал ему ставить детали пазла на свои места. Окно выходило во двор и на эти серые и ледяные зимние дни, на те суровые зимы, какие стояли в то время.

***

В театре на Елисейских Полях продолжались репетиции «Поезда Роз» с Жоржем Старассом. Никогда ее не связывали с партнером такие крепкие и такие странные узы, и никогда она не испытывала до такой степени этого напряжения тела, словно раскаленного добела танцем. Она знала, что эта связь ненадолго. Когда пройдут репетиции и спектакль, жизнь разведет их в разные стороны.

Однажды вечером, выйдя из метро на станции «Георг V», чтобы встретиться с Старассом в квартире Полы Юберсен, она подумала о Мадлен Перо, докторше, лечившей ее в пятнадцать лет, когда она поступила в студию Вакер, вспомнила, с каким терпением эта женщина объясняла ей сложные вещи, которые она обязательно в конце концов понимала, как знакомила ее с книгами о мистицизме и предлагала переписывать в школьную тетрадь пассажи, которые ее особенно поразили. Одно слово из многих, которые часто употребляла докторша, всплыло в ее памяти: накал. Она даже подарила ей книжицу, одна глава которой называлась «Накал».

Накал, блаженство, восторг, экстаз, эти слова часто встречались в книгах, которые давала ей докторша, и ей вспоминалось, какое они произвели на нее впечатление, когда она читала их в первый раз. Со временем она подумала, что можно употреблять те же самые слова, говоря о танце.

От станции метро она шла по проспекту к дому Полы Юберсен. Хозяйка отсутствовала недели две, и каждый раз, встречаясь с Старассом на несколько часов, она оставалась наедине с ним в квартире. Была ночь, теплая ночь, хотя на дворе декабрь. Вскоре предстояла последняя репетиция «Поезда Роз» с Старассом на сцене театра на Елисейских Полях. А потом, на следующий вечер, премьера балета, поклон и аплодисменты, во время которых тело, напряженное от усилий, постепенно расслабляется. И наверно, больше она не увидится с ним.

В тот вечер, по мере того как она приближалась к дому, в ней поднималось какое-то острое чувство, которое, она знала, еще усилится, когда она будет в спальне вдвоем с ним. Утром они репетировали, а теперь он ждал ее в спальне. Она старалась идти спокойным шагом, и от этого сильно билось сердце. Это почти не отличалось от чувства, которое охватывает вас, когда вы выходите на сцену к партнеру. Но гораздо острее.

Она медленно открыла дверь подъезда и у первой ступеньки лестницы на минуту остановилась. Поднимаясь, она старалась вспомнить шаг сомнамбулы, который так удавался ей в балете Баланчина. На лестничной площадке достала связку ключей из кармана пальто. Она уже не могла совладать с нервозностью, и ключи упали. Свет погас, и она искала их ощупью в темноте. С трудом вставила нужный ключ в замочную скважину, так дрожала ее рука.

Войдя в гостиную, она увидела его пальто в углу, на спинке дивана, на том же месте, где видела его в первый раз. Она подошла к дивану, ступая как можно легче, чтобы избежать малейшего шума. Села, прямая и неподвижная, стиснув колени, и сидела в полумраке, думая о том, что он ждет ее в спальне. Она решала, каким коридором пройти к нему, и с этим колебанием, с этим временем, которое она нарочно тянула, мало-помалу достигла накала. Привычный коридор со стороны прихожей или тот, что длиннее, до ванной комнаты? Она услышала свой собственный шепот: «Самый длинный коридор…»

Она встала и пошла по коридору все тем же шагом сомнамбулы, но, по контрасту, сердце билось так сильно, что у нее вдруг перехватило дыхание.

***

Жиродиа дал мне отпечатанную на машинке рукопись под названием «The Glass Is Falling»⁹. Этот роман, вернее, длинную новеллу, написал некий Франсис Ла Мюр. Это было скрупулезное описание группы англичанок и англичан, которые долго жили на горном курорте в Энгадине, и отношений между ними, отношений легких и даже с налетом некоторой сексуальной свободы.

Я спросил, вправду ли мне надо добавить еще главы и согласится ли автор. Он улыбнулся и сказал, что автор согласен. Я тут же приступил к работе, не задавая больше вопросов.

Я работал в комнатушке, которую снял у Верзини, на улице Шово-Лагард. В конечном счете я приписал только две короткие главы в конце книги и вставил пассажи разной длины в предыдущие главы. Если добавить, что я делал небольшие купюры на каждой странице, менял слова и удалял эпитеты, думаю, это была скорее работа корректора. До выхода романа в серии с зеленой обложкой у Жиродиа он передал мне гранки и захотел «отметить» это со мной вдвоем в его ресторане на улице Сен-Северен. Он попросил меня прийти к одиннадцати вечера. Зал был пуст. Что мы, собственно, отмечали с этим издателем? Роман под названием «The Glass Is Falling» Франсиса Ла Мюра, над которым я работал, но полагал, что никто о нем никогда не узнает.

***

В ту ночь я шел вдоль набережных. Я сунул в карман пальто гранки «The Glass Is Falling», которые передал мне Жиродиа, еще не зная, покажу ли их балерине. Она обладала здравым смыслом и сказала бы мне своим ироничным тоном: «Да, но эта книга не твоя. Она Франсиса Ла Мюра. К тому же на английском».

Решительно, я не мог соперничать с ее искусством, и хоть эта «великая артистка», как говорил Овин, явно была расположена ко мне, я не уверен, что она принимала меня всерьез.

Несмотря на эти сомнения, ходьба вдоль набережных меня успокаивала. Я знал их так давно… Я был знаком с подъездом каждого дома, с любым окном и витринами антикваров, которые тянулись чередой до улицы Бак.

Проходя мимо отеля на набережной Вольтера, я пожалел, что не живу там, настолько это место всегда казалось мне магнитным полюсом Парижа на стыке двух берегов. Достаточно было пройти по мосту, чтобы оказаться на правом берегу, а глядя в ночь из окна вашего номера, на Лувр и сад Тюильри, вы чувствовали, что перед вами лежит будущее, полное обещаний. Слева от входа в отель, за большим окном первого этажа, я видел еще освещенный бар и двух человек за столиком в углу. На миг мне захотелось к ним присоединиться. Быть может, они ждали меня. Или это я назначил им свидание. В конце концов, для меня еще не кончился тот период жизни, который называют «временем встреч».

Я вышел к вокзалу Орсе, давно заброшенному. Он был слабо освещен изнутри, и если перегнуться через запертые ворота, можно было различить в полумраке холл и ряд окошек над деревянной стойкой, времен, должно быть, между двумя войнами или даже начала века. Они были гораздо меньше современных окошек, как будто люди того времени не доросли до сегодняшних. А между тем, зал ожидания без пассажиров напомнил мне Аустерлицкий вокзал когда мы, балерина, Овин и я, ждали поезда Пьера. Да, в очень давние времена еще была толпа в холле вокзала Орсе, и три человека – женщина и двое мужчин – встречали ребенка и стояли, как мы, у выхода на перрон, высматривая его в потоке пассажиров. Потом они прошли по перрону и увидели, как он выходит с чемоданом из хвостового вагона. И я в конце концов убедил себя, что это были мы, ведь те же ситуации, те же шаги, те же жесты повторяются сквозь время. И они не потеряны, но запечатлены на века на тротуарах, стенах и в холлах вокзалов этого города. Вечное возвращение того же самого.