Текст книги "Портрет Дориана Грея. Саломея. Сказки"
Автор книги: Оскар Уайлд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)
Глава XX
Был прекрасный вечер, такой тёплый, что Дориан не надел пальто и нёс его на руке. Он даже не обернул шею своим шёлковым кашне. Когда он, куря папиросу, шёл по улице, его обогнали двое молодых людей во фраках. Он слышал, как один шепнул другому: «Смотри, это Дориан Грей». И Дориан вспомнил, как ему раньше бывало приятно то, что люди указывали на него друг другу, глазели на него, говорили о нём. А теперь? Ему надоело постоянно слышать своё имя. И главная прелесть жизни в деревне, куда он в последнее время так часто ездил, была именно в том, что там его никто не знал. Девушке, которая его полюбила, он говорил, что он бедняк, и она ему верила. Раз он ей сказал, что в прошлом вёл развратную жизнь, а она засмеялась и возразила, что развратные люди всегда бывают старые и безобразные. Какой у неё смех – совсем как пение дрозда! И как она прелестна в своём ситцевом платьице и широкополой шляпе! Она, простая, невежественная девушка, обладает всем тем, что он утратил.
Придя домой, Дориан отослал спать лакея, который не ложился, дожидаясь его. Потом вошёл в библиотеку и лёг на диван. Он думал о том, что ему сегодня говорил лорд Генри.
Неужели правда, что человек при всём желании не может измениться? Дориан испытывал в эти минуты страстную тоску по незапятнанной чистоте своей юности, «бело-розовой юности», как назвал её однажды лорд Генри. Он сознавал, что загрязнил её, растлил свою душу, дал отвратительную пищу воображению, что его влияние было гибельно для других, и это доставляло ему жестокое удовольствие. Из всех жизней, скрестившихся с его собственной, его жизнь была самая чистая и так много обещала – а он запятнал её. Но неужели всё это непоправимо? Неужели для него нет надежды?
О, зачем в роковую минуту гордыни и возмущения он молил небеса, чтобы портрет нёс бремя его дней, а сам он сохранил неприкосновенным весь блеск вечной молодости! В ту минуту он погубил свою жизнь. Лучше было бы, если бы всякое прегрешение влекло за собой верное и скорое наказание. В каре – очищение. Не «прости нам грехи наши», а «покарай нас за беззакония наши» – вот какой должна быть молитва человека справедливейшему Богу.
На столе стояло зеркало, подаренное Дориану много лет назад лордом Генри, и белорукие купидоны по-прежнему резвились на его раме, покрытой искусной резьбой. Дориан взял его в руки – совсем как в ту страшную ночь, когда он впервые заметил перемену в роковом портрете, – и устремил на его блестящую поверхность блуждающий взор, затуманенный слезами. Однажды кто-то, до безумия любивший его, написал ему письмо, кончавшееся такими словами: «Мир стал иным, потому что в него пришли вы, созданный из слоновой кости и золота. Изгиб ваших губ переделает заново историю мира». Эти идолопоклоннические слова вспомнились сейчас Дориану, и он много раз повторил их про себя. Но в следующую минуту ему стала противна собственная красота, и, швырнув зеркало на пол, он раздавил его каблуком на серебряные осколки. Эта красота его погубила, красота и вечная молодость, которую он себе вымолил! Если бы не они, его жизнь была бы чиста. Красота оказалась только маской, молодость – насмешкой. Что такое молодость в лучшем случае? Время незрелости, наивности, время поверхностных впечатлений и нездоровых помыслов. Зачем ему было носить её наряд? Да, молодость его погубила. Лучше не думать о прошлом. Ведь ничего теперь не изменишь. Надо подумать о будущем. Джеймс Вэйн лежит в безымянной могиле на кладбище в Селби. Алан Кэмпбел застрелился ночью в лаборатории и не выдал тайны, которую ему против воли пришлось узнать. Толки об исчезновении Бэзила Холлуорда скоро прекратятся, волнение уляжется – оно уже идёт на убыль. Значит, никакая опасность ему больше не грозит. И вовсе не смерть Бэзила Холлуорда мучила и угнетала Дориана, а смерть его собственной души, мёртвой души в живом теле. Бэзил написал портрет, который испортил ему жизнь, – и Дориан не мог простить ему этого. Ведь всему виной портрет! Кроме того, Бэзил наговорил ему недопустимых вещей – и он стерпел это… А убийство? Убийство он совершил в минуту безумия. Алан Кэмпбел? Что из того, что Алан покончил с собой? Это его личное дело, такова была его воля. При чём же здесь он, Дориан?
Новая жизнь! Жизнь, начатая сначала, – вот чего хотел Дориан, вот к чему стремился. И уверял себя, что она уже началась. Во всяком случае, он пощадил невинную девушку. И никогда больше не будет соблазнять невинных. Он будет жить честно.
Вспомнив о Гетти Мертон, он подумал: а пожалуй, портрет в запертой комнате уже изменился к лучшему? Да, да, наверное, он уже не так страшен, как был. И если жизнь его, Дориана, станет чистой, то, быть может, всякий след пороков и страстей изгладится с лица портрета? А вдруг эти следы уже и сейчас исчезли? Надо пойти взглянуть.
Он взял со стола лампу и тихонько пошёл наверх. Когда он отпирал дверь, радостная улыбка пробежала по его удивительно молодому лицу и осталась на губах. Да, он станет другим человеком, и этот мерзкий портрет, который приходится теперь прятать от всех, не будет больше держать его в страхе. Он чувствовал, что с души наконец свалилась страшная тяжесть.
Он вошёл, тихо ступая, запер за собой дверь, как всегда, и сорвал с портрета пурпурное покрывало. Крик возмущения и боли вырвался у него. Никакой перемены! Только в выражении глаз было теперь что-то хитрое да губы кривила лицемерная усмешка. Человек на портрете был всё так же отвратителен, отвратительнее прежнего, и красная влага на его руке казалась ещё ярче, ещё более была похожа на свежепролитую кровь. Дориан задрожал. Значит, только пустое тщеславие побудило его совершить единственное в его жизни доброе дело? Или жажда новых ощущений, как с ироническим смехом намекнул лорд Генри? Или стремление порисоваться, которое иногда толкает нас на поступки благороднее нас самих? Или всё это вместе? А почему кровавое пятно стало больше? Оно расползлось по морщинистым пальцам, распространилось, подобно какой-то страшной болезни… Кровь была и на ногах портрета – не капала ли она с руки? Она была и на другой руке, той, которая не держала ножа, убившего Бэзила. Что же делать? Значит, ему следует сознаться в убийстве? Сознаться? Отдаться в руки полиции, пойти на смерть?
Дориан рассмеялся. Какая дикая мысль! Да если он и сознается, кто ему поверит? Нигде не осталось следов, все вещи убитого уничтожены, – он, Дориан, собственноручно сжёг всё, что оставалось внизу, в библиотеке. Люди решат, что он сошёл с ума. И, если он будет упорно обвинять себя, его запрут в сумасшедший дом… Но ведь долг велит сознаться, покаяться перед всеми, понести публичное наказание, публичный позор. Есть Бог, и Он требует, чтобы человек исповедовался в грехах своих перед небом и землёй. И ничто не очистит его, Дориана, пока он не сознается в своём преступлении… Преступлении? Он пожал плечами. Смерть Бэзила Холлуорда утратила в его глазах всякое значение. Он думал о Гетти Мертон. Нет, этот портрет, это зеркало его души, лжёт! Самолюбование? Любопытство? Лицемерие? Неужели ничего, кроме этих чувств, не было в его самоотречении? Неправда, было нечто большее! По крайней мере, так ему казалось. Но кто знает?..
Нет, ничего другого не было. Он пощадил Гетти только из тщеславия. В своём лицемерии надел маску добродетели. Из любопытства попробовал поступить самоотверженно. Сейчас он это ясно понимал.
А это убийство? Что же, оно так и будет его преследовать всю жизнь? Неужели прошлое будет вечно тяготеть над ним? Может, в самом деле сознаться?.. Нет, ни за что! Против него есть только одна-единственная – и то слабая – улика: портрет. Так надо уничтожить его! И зачем было так долго его хранить? Прежде ему нравилось наблюдать, как портрет вместо него старится и дурнеет, но в последнее время он и этого удовольствия не испытывает. Портрет не даёт ему спокойно спать по ночам. И, уезжая из Лондона, он всё время боится, как бы в его отсутствие чужой глаз не подсмотрел его тайну. Мысль о портрете отравила ему не одну минуту радости, омрачила меланхолией даже его страсти. Портрет этот – как бы его совесть. Да, совесть. И надо его уничтожить.
Дориан осмотрелся и увидел нож, которым он убил Бэзила Холлуорда. Он не раз чистил этот нож, и на нём не осталось ни пятнышка, он так и сверкал. Этот нож убил художника – так пусть же он сейчас убьёт и его творение, и всё, что с ним связано. Он убьёт прошлое, и, когда прошлое умрёт, Дориан Грей будет свободен! Он покончит со сверхъестественной жизнью души в портрете, и когда прекратятся эти зловещие предостережения, он вновь обретёт покой.
Дориан схватил нож и вонзил его в портрет.
Раздался громкий крик и стук от падения чего-то тяжёлого. Этот крик смертной муки был так ужасен, что проснувшиеся слуги в испуге выбежали из своих комнат. А два джентльмена, проходившие на площади, остановились и посмотрели на верхние окна большого дома, откуда донёсся крик. Потом пошли искать полисмена и, встретив его, привели к дому. Полисмен несколько раз позвонил, но на звонок никто не вышел. Во всём доме было темно, светилось только одно окно наверху. Подождав немного, полисмен отошёл от двери и занял наблюдательный пост на соседнем крыльце.
– Чей это дом, констебль? – спросил старший из двух джентльменов.
– Мистера Дориана Грея, сэр, – ответил полицейский.
Джентльмены переглянулись, презрительно усмехаясь, и пошли дальше. Один из них был дядя сэра Генри Эштона. А в доме, на той половине, где спала прислуга, тревожно шептались полуодетые люди. Старая миссис Лиф плакала и ломала руки. Фрэнсис был бледен как смерть.
Прождав минут пятнадцать, он позвал кучера и одного из лакеев, и они втроём на цыпочках пошли наверх. Постучали, но никто не откликнулся. Они стали громко звать Дориана. Но всё было безмолвно наверху. Наконец, после тщетных попыток взломать дверь, они полезли на крышу и спустились оттуда на балкон. Окна легко подались, – задвижки были старые.
Войдя в комнату, они увидели на стене великолепный портрет своего хозяина во всём блеске его дивной молодости и красоты. А на полу с ножом в груди лежал мёртвый человек во фраке. Лицо у него было морщинистое, увядшее, отталкивающее. И только по кольцам на руках слуги узнали, кто это.
Саломея
Драма в одном действии
Другу моему Пьеру Луису
Действующие лица:
Ирод Антиппа, тетрарх Иудеи.
Иоканаан, пророк.
Молодой сириец, начальник отряда телохранителей.
Тигеллин, молодой римлянин.
Каппадокиец.
Нубиец.
Первый солдат.
Второй солдат.
Паж Иродиады.
Иудеи, назареяне и пр.
Раб.
Нааман, палач.
Иродиада, жена тетрарха.
Саломея, дочь Иродиады.
Рабыни Саломеи.
Сцена
Обширная терраса во дворце Ирода, к которой примыкает пиршественная зала. Солдаты стоят, облокотившись на балкон. Направо огромная лестница. Налево, в глубине, старый водоём с краями из зелёной бронзы. Свет луны.
Молодой сириец. Как красива царевна Саломея сегодня вечером.
Паж Иродиады. Посмотри на луну. Странный вид у луны. Она как женщина, встающая из могилы. Она похожа на мёртвую женщину. Можно подумать – она ищет мёртвых.
Молодой сириец. Очень странный вид у неё. Она похожа на маленькую царевну в жёлтом покрывале, ноги которой из серебра. Она похожа на царевну, у которой ноги как две белые голубки. Можно подумать – она танцует.
Паж Иродиады. Она как мёртвая женщина. Она медленно движется.
(Шум в пиршественной зале.)
Первый солдат. Какой шум! Чтó за дикие звери ревут там?
Второй солдат. Иудеи. Они всегда так. Спорят о своей вере.
Первый солдат. Почему они спорят о своей вере?
Второй солдат. Не знаю. Они всегда так. Фарисеи утверждают, например, что есть ангелы, а саддукеи говорят, что ангелов не существует.
Первый солдат. Я нахожу, что смешно спорить о таких вещах.
Молодой сириец. Как красива царевна Саломея сегодня вечером!
Паж Иродиады. Ты постоянно смотришь на неё. Ты слишком много смотришь на неё. Не надо так смотреть на людей. Может случиться несчастье.
Молодой сириец. Она очень красива сегодня вечером.
Первый солдат. У тетрарха мрачный вид.
Второй солдат. Да, у него мрачный вид.
Первый солдат. Он смотрит на что-то.
Второй солдат. Он смотрит на кого-то.
Первый солдат. На кого он смотрит?
Второй солдат. Я не знаю.
Молодой сириец. Как царевна бледна! Я никогда не видел, чтобы она была так бледна. Она похожа на отражение белой розы в серебряном зеркале.
Паж Иродиады. Не надо смотреть на неё. Ты слишком много смотришь на неё!
Первый солдат. Иродиада наполнила кубок тетрарха.
Каппадокиец. Это царица Иродиада, та вон, в чёрном уборе, усеянном жемчугом, и у которой волосы напудрены голубым?
Первый солдат. Да, это Иродиада. Супруга тетрарха.
Второй солдат. Тетрарх очень любит вино. У него есть три сорта вин. Одно с острова Самофракии, пурпурное, как мантия цезаря.
Каппадокиец. Я никогда не видел цезаря.
Второй солдат. Другое с острова Кипра, оно жёлтое, как золото.
Каппадокиец. Я очень люблю золото.
Второй солдат. И третье вино – сицилийское. Это вино – красное, как кровь.
Нубиец. Боги моей страны очень любят кровь. В год два раза мы приносим им в жертву юношей и девушек: пятьдесят юношей и сто девушек. Но, должно быть, мы все недостаточно даём им, потому что они очень суровы к нам.
Каппадокиец. В моей стране нет больше богов, их выгнали римляне. Некоторые говорят, что они бежали в горы, но я этому не верю. Я три ночи провёл в горах и искал их всюду. Я их не нашёл. Наконец я стал их звать по именам, но они не появились. Я думаю, они умерли.
Первый солдат. Иудеи молятся Богу, которого нельзя видеть.
Каппадокиец. Я не могу понять это.
Первый солдат. Словом, они верят только в то, чего нельзя видеть.
Каппадокиец. Мне это кажется очень смешным.
Голос Иоканаана. За мною придёт другой, Кто сильнее меня. Я недостоин развязать ремни сандалий Его. Когда Он придёт, пустыня возликует. Она расцветёт, как лилия. Глаза слепых увидят свет, и уши глухих раскроются. Вновь рождённый положит руку на логовище драконов и поведёт львов за гриву их.
Второй солдат. Заставь его замолчать. Он всегда говорит вздор.
Первый солдат. Ну нет, это святой человек. И очень кроткий. Я каждый день ношу ему пищу. Он меня всегда благодарит.
Каппадокиец. Кто он такой?
Первый солдат. Он пророк.
Каппадокиец. Как его зовут?
Первый солдат. Иоканаан.
Каппадокиец. Откуда он?
Первый солдат. Из пустыни, где он питался акридами и диким мёдом. На нём было платье из верблюжьей шерсти, а на чреслах кожаный пояс. Он был очень дикий на вид. Большая толпа следовала за ним. У него были даже ученики.
Каппадокиец. А что он говорит?
Первый солдат. Мы этого никогда не знаем. Иногда он говорит ужасные вещи, но понять его невозможно.
Каппадокиец. Можно его увидеть?
Первый солдат. Нет. Тетрарх не позволяет.
Молодой сириец. Царевна спрятала лицо своё за веер! Её маленькие белые руки движутся, как голубки, что улетают к своей голубятне. Они похожи на белых бабочек. Они совсем как белые бабочки.
Паж Иродиады. Но чтó тебе до этого? Зачем ты смотришь на неё? Не надо так смотреть на неё. Может случиться несчастье.
Каппадокиец(указывая на водоём). Какая странная тюрьма!
Второй солдат. Это старый водоём.
Каппадокиец. Старый водоём! Там должно быть очень нездорово.
Второй солдат. Нет. Брат тетрарха, например, его старший брат, первый муж царицы Иродиады, был заключён там целых двенадцать лет. И не умер. Его под конец пришлось задушить.
Каппадокиец. Задушить? Кто же осмелился это сделать?
Второй солдат(указывая на палача, большого негра). Вон тот, Нааман.
Каппадокиец. Он не побоялся?
Второй солдат. Нет. Тетрарх послал ему перстень.
Каппадокиец. Какой перстень?
Второй солдат. Перстень смерти. Так что он не боялся.
Каппадокиец. Всё же ужасно задушить царя.
Первый солдат. Почему? У царей такая же шея, как у других людей.
Каппадокиец. Мне кажется, что это ужасно.
Молодой сириец. Царевна встаёт! Она выходит из-за стола! У неё очень скучающий вид. А! Она идёт сюда. Да, она идёт к нам. Как она бледна! Я никогда не видел, чтобы она была так бледна.
Паж Иродиады. Не смотри на неё. Я прошу тебя, не смотри на неё.
Молодой сириец. Она как голубка, которая заблудилась… Она как нарцисс, колеблемый ветром… Она похожа на серебряный цветок.
Входит Саломея.
Саломея. Я не останусь там. Я не могу там оставаться. Чтó он всё смотрит на меня, тетрарх, своими глазами крота из-под дрожащих век? Странно, что муж моей матери так на меня смотрит. Я не знаю, что это значит… Впрочем, нет, я это знаю.
Молодой сириец. Ты покинула пир, царевна?
Саломея. Какой свежий воздух здесь! Наконец здесь можно дышать! Там внутри – иудеи из Иерусалима, которые рвут друг друга на части из-за своих глупых обрядов, и варвары, которые пьют, не переставая, и льют вино на пол, на плиты, и греки из Смирны со своими накрашенными глазами, нарумяненными щеками, с завитыми колечками волосами, и египтяне, молчаливые, хитрые, с ногтями из зеленчака, в коричневых плащах, и римляне, грубые, тяжеловесные, ругающиеся. Ах, как я ненавижу римлян! Самые последние люди, а изображают из себя знатных господ.
Молодой сириец. Не хочешь ли ты сесть, царевна?
Паж Иродиады. Зачем говорить с нею? Зачем смотреть на неё? О! Случится несчастье.
Саломея. Как хорошо смотреть на луну. Она похожа на маленькую монету. Она совсем как маленький серебряный цветок. Она холодная и целомудренная, луна… О, наверное, она девственница. У неё красота девственности… Да, она девственница. Она никогда не была осквернена. Она никогда не отдавалась людям, как другие богини.
Голос Иоканаана. Он пришёл, Господь! Он пришёл, Сын Человеческий. Кентавры скрылись в реках, и сирены покинули реки и скрылись в чаще лесов.
Саломея. Кто прокричал это?
Второй солдат. Это пророк, царевна.
Саломея. А! Это пророк, которого боится тетрарх.
Второй солдат. Об этом мы ничего не знаем, царевна. Это пророк Иоканаан.
Молодой сириец. Прикажешь, чтобы тебе принесли носилки, царевна? В саду очень хорошо.
Саломея. Он говорит чудовищные вещи о моей матери, правда?
Второй солдат. Мы никогда не понимаем, чтó он говорит, царевна.
Саломея. Да, он говорит чудовищные вещи о ней.
Раб. Царевна, тетрарх просит тебя вернуться на пир.
Саломея. Я не вернусь туда.
Молодой сириец. Прости, царевна, но, если ты не вернёшься туда, может случиться несчастье.
Саломея. Он старик, этот пророк?
Молодой сириец. Царевна, лучше было бы вернуться. Позволь мне проводить тебя.
Саломея. Пророк… старик?
Первый солдат. Нет, царевна, он совсем молодой.
Второй солдат. Это неизвестно. Некоторые говорят, что это Илия.
Саломея. Кто это Илия?
Второй солдат. Очень древний пророк этой страны, царевна.
Раб. Какой ответ мне передать тетрарху от царевны?
Голос Иоканаана. Не ликуй, страна Палестины, ибо бич того, кто бичевал тебя, преломился. Из рода змия изойдёт насилие, и то, что родится, поглотит птиц.
Саломея. Какой странный голос! Мне хотелось бы говорить с ним.
Первый солдат. Это, верно, невозможно, царевна. Тетрарх не хочет, чтобы с ним говорили. Он запретил даже первосвященнику говорить с ним.
Саломея. Я хочу говорить с ним.
Первый солдат. Это невозможно, царевна.
Саломея. Я хочу.
Молодой сириец. В самом деле, царевна, лучше было бы вернуться на пир.
Саломея. Выведите сюда пророка.
Первый солдат. Мы не смеем, царевна.
Саломея(подходит к краю водоёма и смотрит в глубь него). Как там темно! Ужасно, должно быть, сидеть в такой тёмной дыре! На могилу похоже… (К солдатам.) Вы не поняли меня? Выведите его сюда. Я хочу его видеть.
Второй солдат. Царевна, я прошу тебя, не требуй этого от нас.
Саломея. Вы заставляете меня ждать.
Первый солдат. Царевна, наши жизни тебе принадлежат, но то, чтó ты хочешь, мы не можем сделать… И не к нам тебе нужно обращаться.
Саломея(смотрит на молодого сирийца). А!
Паж Иродиады. О! Чтó будет? Я уверен, что случится несчастье.
Саломея(подходя к молодому сирийцу). Нарработ, ты это сделаешь для меня, ведь правда? Ты это сделаешь для меня? Я к тебе всегда была расположена. Не правда ли, ты это сделаешь для меня? Я только посмотреть хочу на него, на этого странного пророка. О нём так много говорили. Я так часто слышала, как говорил о нём тетрарх. Мне кажется, он боится его, тетрарх. Я уверена, что он боится его… А ты, Нарработ, ты тоже боишься его?
Молодой сириец. Я не боюсь его, царевна, я никого не боюсь. Но тетрарх строжайше запретил, чтобы кто-нибудь приподнимал крышку с этого водоёма.
Саломея. Ты сделаешь это для меня, Нарработ, и завтра, когда я в своих носилках поравняюсь с дверьми торгующих идолами, я уроню для тебя маленький цветок, маленький зелёный цветок.
Молодой сириец. Царевна, я не могу, я не могу.
Саломея(улыбаясь). Ты это сделаешь для меня, Нарработ. Ты же знаешь, что ты это сделаешь для меня. И завтра, когда мои носилки поравняются на мосту с теми, что торгуют идолами, я посмотрю на тебя сквозь кисейные завесы, я посмотрю на тебя, Нарработ, и, может быть, я улыбнусь тебе. Посмотри на меня, Нарработ. Посмотри на меня. А, ты знаешь наверно, что ты сделаешь то, о чём я тебя прошу. Ты это наверно знаешь, не правда ли?.. Я это знаю наверно.
Молодой сириец(делает знак третьему солдату). Выведите сюда пророка… Царевна Саломея хочет его видеть.
Саломея. А!
Паж Иродиады. О! Какой странный вид у луны! Как будто это рука мёртвой, которая хочет закрыться саваном.
Молодой сириец. Очень странный вид у неё. Она как маленькая царевна с глазами из янтаря. Сквозь облака кисеи она улыбается, как маленькая царевна.
Пророк выходит из водоёма.
Саломея смотрит на него и отступает.
Иоканаан. Где тот, чаша скверны которого уже преисполнена? Где тот, что однажды, в одежде из серебра, умрёт перед лицом всего народа? Скажите, чтобы он пришёл сюда, дабы он внял голосу того, кто взывал в пустынях и в дворцах царей.
Саломея. О ком говорит он?
Молодой сириец. Этого никогда не знаешь, царевна.
Иоканаан. Где та, что, увидев мужей, на стене изображённых, лики халдеев, означенных красками, предалась похоти глаз своих и отправила послов в Халдею?
Саломея. Он говорит о моей матери.
Молодой сириец. О нет, царевна.
Саломея. Да, он говорит о моей матери.
Иоканаан. Где та, что отдалась военачальнику ассирийцев, которые носят перевязи на чреслах и разноцветные венчики на головах? Где та, что отдавалась юношам Египта, одетым в полотно и гиацинты, носящим золотые щиты и серебряные шлемы, им, что рослы телом? Пусть встанет она с ложа бесстыдства своего, с ложа кровосмешения, и услышит слова того, кто приуготовляет путь Господень, дабы покаялась во грехах своих. Хотя она и не раскается никогда и будет пребывать в своей скверне, пусть придёт, ибо Господь уже держит бич в руках Своих.
Саломея. Но он ужасен, он ужасен.
Молодой сириец. Не оставайся здесь, царевна, я прошу тебя.
Саломея. Самое ужасное – это его глаза. Они точно чёрные дыры, прожжённые факелами в тирских коврах. Точно чёрные пещеры, где живут драконы, чёрные пещеры Египта, где находят себе пристанище драконы. Точно чёрные озёра, возмущённые призрачными озёрами… Вы думаете, он будет ещё говорить?
Молодой сириец. Не оставайся здесь, царевна, я прошу тебя, не оставайся здесь.
Саломея. Как он худ! Он похож на тонкую фигуру из слоновой кости. Точно фигура из серебра. Я уверена, что он целомудрен, как месяц. Он похож на лунный луч, на серебряный лунный луч. Его тело, должно быть, очень холодное, как слоновая кость… Я хочу видеть его вблизи.
Молодой сириец. Нет, нет, царевна.
Саломея. Мне надо посмотреть на него вблизи.
Молодой сириец. Царевна! Царевна!
Иоканаан. Чтó это за женщина смотрит на меня? Я не хочу, чтобы она смотрела на меня. Что она смотрит на меня своими золотыми глазами под золотыми веками? Я не знаю, кто она. Не хочу знать, кто она. Пусть она уйдёт. Не с ней хочу я говорить.
Саломея. Я Саломея, дочь Иродиады, царевна иудейская.
Иоканаан. Прочь! Дочь Вавилона! Не приближайся к избраннику Господню. Твоя мать наполнила землю вином своих злодеяний, и крик грехов её достиг ушей Господних.
Саломея. Говори ещё, Иоканаан. Твой голос пьянит меня.
Молодой сириец. Царевна! Царевна! Царевна!
Саломея. Говори ещё. Говори ещё, Иоканаан, и скажи мне, чтó мне делать.
Иоканаан. Не приближайся ко мне, дочь Содома, закрой лучше покрывалом своё лицо, посыпь главу свою пеплом и беги в пустыню искать Сына Человеческого.
Саломея. Кто это Сын Человеческий? Он так же красив, как ты, Иоканаан?
Иоканаан. Прочь! Прочь! Я слышу во дворце взмахи крыльев ангела смерти.
Молодой сириец. Царевна, я молю тебя, вернись!
Иоканаан. Ангел Господень, зачем ты здесь с мечом своим? Чтó ищешь ты в этом нечестивом дворце?.. Не настал ещё день того, кто умрёт в серебряной одежде.
Саломея. Иоканаан!
Иоканаан. Кто говорит?
Саломея. Иоканаан! Я влюблена в твоё тело! Твоё тело белое, как лилия луга, который ещё никогда не косили. Твоё тело белое, как снега, что лежат на горах Иудеи и нисходят в долины. Розы в саду аравийской царицы не так белы, как твоё тело. Ни розы в саду царицы аравийской, благоуханном саду царицы аравийской, ни стопы утренней зари, скользящей по листьям, ни лоно луны, когда она покоится на лоне моря… Нет ничего на свете белее твоего тела. Дай мне коснуться твоего тела!
Иоканаан. Прочь, дочь Вавилона! Через женщину зло пришло в мир. Не говори со мной. Я не хочу слушать тебя. Я слушаю только слова Господа Бога.
Саломея. Твоё тело отвратительно. Оно как тело прокажённого. Оно точно выбеленная стена, по которой прошли ехидны, точно выбеленная стена, где скорпионы устроили своё гнездо. Оно точно выбеленная гробница, которая полна мерзостей. Оно ужасно, оно ужасно, твоё тело!.. Я в твои волосы влюблена, Иоканаан. Твои волосы похожи на гроздья винограда, на гроздья чёрного винограда, что висят в виноградниках Эдома в стране эдомитов. Твои волосы как кедры ливанские, как высокие кедры ливанские, что дают тень львам и разбойникам, которые хотят днём скрыться. Длинные чёрные ночи, ночи, когда луна не показывается, когда звёзды боятся, не так черны. Молчание, живущее в лесах, не так черно. Нет ничего на свете чернее твоих волос… Дай мне коснуться твоих волос.
Иоканаан. Прочь, дочь Содома! Не прикасайся ко мне! Нельзя осквернять храм Господа Бога.
Саломея. Твои волосы ужасны. Они покрыты грязью и пылью. Они как терновый венок, что положили тебе на лоб. Точно узел чёрных змей, которые вьются вокруг твоей шеи. Мне не нравится твоя шея. Мне не нравятся твои волосы… Я в рот твой влюблена, Иоканаан. Он как алая перевязь на башне из слоновой кости. Он как гранат, разрезанный ножом из слоновой кости. Цветы граната, что цветут в садах Тира, – более красные, чем розы, – не так красны. Красные крики боевых труб, возвещающие прибытие царей и внушающие страх врагам, не так красны. Твой рот краснее, чем ноги тех, что мнут виноград в давильнях. Он краснее, чем ноги голубей, которые живут в храмах и которых кормят священники. Он краснее, чем ноги того, кто возвращается из леса, где он убил льва и видел золотистых тигров. Твой рот как ветка коралла, что рыбаки нашли в сумерках моря и которую они сберегают для царей. Он точно киноварь, что моавитяне находят в рудниках Моавии и которую цари отнимают у них. Он как лук персидского царя, выкрашенный киноварью и с рогами из кораллов. Нет ничего на свете краснее твоего рта… Дай мне поцеловать твой рот.
Иоканаан. Никогда! Дочь Вавилона! Дочь Содома, никогда!
Саломея. Я поцелую твой рот, Иоканаан. Я поцелую твой рот.
Молодой сириец. Царевна, царевна, ты как цвет мирты, ты голубка из голубок, не смотри на этого человека, не смотри на него! Не говори ему таких вещей. Я не могу это вынести… Царевна, царевна, не говори ему таких вещей.
Саломея. Я поцелую твой рот, Иоканаан.
Молодой сириец. А!
Он убивает себя и падает между Саломеей и Иоканааном.
Паж Иродиады. Молодой сириец убил себя! Молодой начальник убил себя! Тот, кто был моим другом, убил себя! Я подарил ему маленькую коробочку благовоний и серьги, сделанные из серебра, а он теперь убил себя! Ах, не предсказывал ли он, что случится несчастье… Я сам предсказал это, и оно случилось. Я знал, что луна искала мёртвого, но я не знал, что его искала она. Ах, зачем я не скрыл его от луны? Если бы я скрыл его в пещере, она бы не увидала его.
Первый солдат. Царевна, сейчас молодой начальник убил себя.
Саломея. Дай мне поцеловать твой рот, Иоканаан.
Иоканаан. И не страшно тебе, дочь Иродиады? Не говорил ли я тебе, что я слышал во дворце взмахи крыльев ангела смерти, и не явился ли ангел этот?
Саломея. Дай мне поцеловать твой рот.
Иоканаан. Дочь прелюбодеяния, есть один человек, который может спасти тебя. Это Тот, о Котором я говорил тебе. Иди ищи Его. Он в лодке на море Галилейском и говорит к Своим ученикам. Стань на колени на берегу моря и зови Его по имени. Когда Он придёт к тебе, – Он приходит ко всем, кто зовёт Его, – прострись у ног Его и проси прощения грехам твоим.
Саломея. Дай мне поцеловать твой рот.
Иоканаан. Будь проклята, дочь кровосмесительницы-матери, будь проклята.
Саломея. Я поцелую твой рот, Иоканаан.
Иоканаан. Я не хочу тебя видеть, я не буду смотреть на тебя. Ты проклята, Саломея, ты проклята.
Он спускается в водоём.
Саломея. Я поцелую твой рот, Иоканаан, я поцелую твой рот.
Первый солдат. Надо перенести труп в другое место. Тетрарх не любит смотреть на трупы, исключая трупы тех, которых он сам убил.
Паж Иродиады. Он был моим братом, он был мне ближе брата. Я подарил ему маленькую коробочку с благовониями и кольцо из агата, которое он всегда носил на руке. Вечером мы бродили с ним по берегу реки под миндальными деревьями, и он рассказывал мне о своей родине. Он говорил всегда очень тихо. Звук его голоса походил на звук флейты. Он также очень любил смотреться в реке. Я упрекал его в этом.
Второй солдат. Ты прав, нужно убрать труп. Не надо, чтобы тетрарх его видел.
Первый солдат. Тетрарх не придёт сюда. Он никогда не выходит на террасу. Он слишком боится пророка.
Входят Ирод, Иродиада и весь двор.
Ирод. Где Саломея? Где царевна? Почему она не вернулась на пир, как я просил её? А! Вот она!
Иродиада. Не надо смотреть на неё. Ты всё время смотришь на неё.
Ирод. Какая странная луна сегодня вечером. Ведь правда она очень странная? Она как истеричная женщина, которая всюду ищет любовников. И она нагая. Она совершенно нагая. Облака хотят её закрыть, но она не хочет. Она показывается совсем нагая на небе. Она идёт шатаясь среди облаков, как пьяная женщина… Я уверен, что она ищет любовников… Ведь правда она шатается, как пьяная женщина? Она похожа на истеричную женщину, ведь правда?
Иродиада. Нет. Луна как луна, и всё тут. Пойдём домой… Тебе здесь нечего делать.
