Текст книги "Портрет Дориана Грея. Саломея. Сказки"
Автор книги: Оскар Уайлд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)
Глава XV
В тот же вечер, в половине девятого, Дориан Грей, прекрасно одетый, с большой бутоньеркой пармских фиалок в петлице, вошёл в гостиную леди Нарборо, куда его с поклонами проводили лакеи. В висках у него бешено стучала кровь, нервы были взвинчены до крайности, но он поцеловал руку хозяйки дома с обычной своей непринуждённой грацией. Пожалуй, спокойствие и непринуждённость кажутся более всего естественными тогда, когда человек вынужден притворяться. И, конечно, никто из тех, кто видел Дориана Грея в этот вечер, ни за что бы не поверил, что он пережил трагедию, страшнее которой не бывает в наше время. Не могли эти тонкие, изящные пальцы сжимать разящий нож, эти улыбающиеся губы оскорблять Бога и всё, что священно для человека! Дориан и сам удивлялся своему внешнему спокойствию. И бывали минуты, когда он, думая о своей двойной жизни, испытывал острое наслаждение.
В этот вечер у леди Нарборо гостей было немного – только те, кого она наспех успела созвать. Леди Нарборо была умная женщина, сохранившая, как говаривал лорд Генри, остатки поистине замечательной некрасивости. Долгие годы она была примерной женой одного из наших послов, скучнейшего человека, а по смерти супруга похоронила его с подобающей пышностью в мраморном мавзолее, сооружённом по её собственному рисунку, выдала дочерей замуж за богатых, но довольно пожилых людей и теперь на свободе наслаждалась французскими романами, французской кухней и французским остроумием, когда ей удавалось где-нибудь обнаружить его.
Дориан был одним из её особенных любимцев, и в разговорах с ним она постоянно выражала величайшее удовольствие по поводу того, что не встретилась с ним, когда была ещё молода.
«Я уверена, что влюбилась бы в вас до безумия, мой милый, – говаривала она, – и ради вас забросила бы свой чепец за мельницу[146]146
«Забросить чепец за мельницу» («to throw the bonnet over the mill») – английский фразеологический оборот, означающий «поступить безрассудно; пуститься во все тяжкие».
[Закрыть]. Какое счастье, что вас тогда ещё и на свете не было! Впрочем, в моё время дамские чепцы были так уродливы, а мельницы так заняты своим прозаическим делом, что мне не пришлось даже ни с кем пофлиртовать. И, конечно, больше всего в этом виноват был Нарборо. Он был ужасно близорук, а что за удовольствие обманывать мужа, который ничего не видит?»
В этот вечер в гостиной леди Нарборо было довольно скучно. К ней, – как она тихонько пояснила Дориану, закрываясь весьма потрёпанным веером, – совершенно неожиданно приехала погостить одна из её замужних дочерей и, что всего хуже, привезла с собой своего супруга.
– Я считаю, что это очень неделикатно с её стороны, – шёпотом жаловалась леди Нарборо. – Правда, я тоже у них гощу каждое лето по возвращении из Гамбурга, – но ведь в моём возрасте необходимо время от времени подышать свежим воздухом. И кроме того, когда я приезжаю, я стараюсь расшевелить их, а им это необходимо. Если бы вы знали, какое они там ведут существование! Настоящие провинциалы! Встают чуть свет, потому что у них очень много дел, и ложатся рано, потому что им думать совершенно не о чем. Со времён королевы Елизаветы[147]147
Елизавета I (1533–1603) – королева Великобритании с 1558 г.
[Закрыть] во всей округе не было ни одной скандальной истории, и им остаётся только спать после обеда. Но вы не бойтесь, за столом вы не будете сидеть рядом с ними! Я вас посажу подле себя, и вы будете меня занимать.
Дориан в ответ сказал ей какую-то любезность и обвёл глазами гостиную. Общество собралось явно неинтересное. Двоих он видел в первый раз, а кроме них, здесь были Эрнест Хорроуден, бесцветная личность средних лет, каких много среди завсегдатаев лондонских клубов, человек, у которого нет врагов, но их с успехом заменяют тайно ненавидящие его друзья; леди Рэкстон, чересчур разряженная сорокасемилетняя дама с крючковатым носом, которая жаждала быть скомпрометированной, но была настолько дурна собой, что, к великому её огорчению, никто не верил в её безнравственное поведение; миссис Эрлин, дама без положения в обществе, но весьма энергично стремившаяся его завоевать, рыжая, как венецианка, и премило картавившая; дочь леди Нарборо, леди Элис Чэпмен, безвкусно одетая молодая женщина с типично английским незапоминающимся лицом; и муж её, краснощёкий джентльмен с белоснежными бакенбардами, который, подобно большинству людей этого типа, воображал, что избытком жизнерадостности можно искупить полнейшую неспособность мыслить.
Дориан уже жалел, что приехал сюда, но вдруг леди Нарборо взглянула на большие часы из золочёной бронзы, стоявшие на камине, и воскликнула:
– Генри Уоттон непозволительно опаздывает! А ведь я нарочно посылала к нему сегодня утром, и он клятвенно обещал прийти.
Известие, что придёт лорд Генри, несколько утешило Дориана, и, когда дверь открылась и он услышал протяжный и мелодичный голос, придававший очарование неискреннему извинению, его скуку и досаду как рукой сняло.
Но за обедом он ничего не мог есть. Тарелку за тарелкой уносили нетронутыми. Леди Нарборо всё время бранила его за то, что он обижает бедного Адольфа, который придумал меню специально по его вкусу, а лорд Генри издали поглядывал на своего друга, удивлённый его молчаливостью и рассеянностью. Дворецкий время от времени наливал Дориану шампанского, и Дориан выпивал его залпом, – жажда мучила его всё сильнее.
– Дориан, – сказал наконец лорд Генри, когда подали chaud-froid[148]148
Заливное из дичи (фр.).
[Закрыть]. – Что с вами сегодня? Вы на себя не похожи.
– Влюблён, наверное! – воскликнула леди Нарборо. – И боится, как бы я его не приревновала, если узнаю об этом. И он совершенно прав. Конечно, я буду ревновать!
– Дорогая леди Нарборо, – сказал Дориан с улыбкой, – я не влюблён ни в кого вот уже целую неделю – с тех пор как госпожа де Феррол уехала из Лондона.
– Как это вы, мужчины, можете увлекаться такой женщиной! Это для меня загадка, право, – заметила старая дама.
– Мы её любим за то, леди Нарборо, что она помнит вас маленькой девочкой, – вмешался лорд Генри. – Она единственное звено между нами и вашими короткими платьицами.
– Она вовсе не помнит моих коротких платьиц, лорд Генри. Зато я помню очень хорошо, какой она была тридцать лет назад, когда мы встретились в Вене, и как она тогда была décolletée[149]149
Декольтирована (фр.).
[Закрыть].
– Она и теперь появляется в обществе не менее décolletée, – отозвался лорд Генри, беря длинными пальцами маслину. – И когда разоденется, то напоминает édition de luxe[150]150
Роскошное издание (фр.).
[Закрыть] плохого французского романа. Но она занятная женщина, от неё всегда можно ожидать какого-нибудь сюрприза. А какое у неё любвеобильное сердце, какая склонность к семейной жизни! Когда умер её третий муж, у неё от горя волосы стали совсем золотые.
– Гарри, как вам не стыдно! – воскликнул Дориан.
– В высшей степени поэтическое объяснение! – воскликнула леди Нарборо со смехом. – Вы говорите – третий муж? Неужели же Феррол у неё четвёртый?
– Именно так, леди Нарборо!
– Ни за что не поверю.
– Ну, спросите у мистера Грея, её близкого друга.
– Мистер Грей, это правда?
– По крайней мере, так она утверждает, леди Нарборо. Я спросил у неё, не бальзамирует ли она сердца своих мужей и не носит ли их на поясе, как Маргарита Наваррская. Она ответила, что это невозможно, потому что ни у одного из них не было сердца.
– Четыре мужа! Вот уж можно сказать – trop de zèle[151]151
Слишком большое рвение (фр.).
[Закрыть]!
– Вернее – trop d’audace[152]152
Слишком большая смелость (фр.).
[Закрыть]! Я так и сказал ей, – отозвался Дориан.
– О, смелости у неё хватит на всё, не сомневайтесь, милый мой! А что собой представляет этот Феррол? Я его не знаю.
– Мужей очень красивых женщин я отношу к разряду преступников, – объявил лорд Генри, отхлебнув глоток вина.
Леди Нарборо ударила его веером.
– Лорд Генри, меня ничуть не удивляет, что свет считает вас в высшей степени безнравственным человеком.
– Неужели? – спросил лорд Генри, поднимая брови. – Вероятно, вы имеете в виду тот свет? С этим светом я в прекрасных отношениях.
– Нет, всё, кого я только знаю, говорят, что вы опасный человек, – настаивала леди Нарборо, качая головой.
Лорд Генри на минутку стал серьёзен.
– Просто возмутительно, – сказал он, – что в наше время принято за спиной у человека говорить о нём вещи, которые… безусловно верны.
– Честное слово, он неисправим! – воскликнул Дориан, наклоняясь через стол.
– Надеюсь, что это так, – воскликнула, смеясь, леди Нарборо. – И послушайте – раз все вы до смешного восторгаетесь мадам де Феррол, придётся, видно, и мне выйти замуж второй раз, чтобы не отстать от моды.
– Вы никогда больше не выйдете замуж, леди Нарборо, – возразил лорд Генри. – Потому что вы были счастливы в браке. Женщина выходит замуж вторично только в том случае, если первый муж был ей противен. А мужчина женится опять только потому, что очень любил первую жену. Женщины ищут в браке счастья, мужчины ставят своё на карту.
– Нарборо был не так уж безупречен, – заметила старая леди.
– Если бы он был совершенством, вы бы его не любили, дорогая. Женщины любят нас за наши недостатки. Если этих недостатков изрядное количество, они готовы всё нам простить, даже ум… Боюсь, что за такие речи вы перестанете приглашать меня к обеду, леди Нарборо, но что поделаешь – это истинная правда.
– Конечно, это верно, лорд Генри. Если бы женщины не любили вас, мужчин, за ваши недостатки, что было бы с вами? Ни одному мужчине не удалось бы жениться, все вы остались бы несчастными холостяками. Правда, и это не заставило бы вас перемениться. Теперь все женатые мужчины живут как холостяки, а все холостые – как женатые.
– Fin de siécle[153]153
Конец века (фр.).
[Закрыть]! – проронил лорд Генри.
– Fin du globe[154]154
Конец света (фр.).
[Закрыть]! – подхватила леди Нарборо.
– Если бы поскорее fin du globe! – вздохнул Дориан. – Жизнь – сплошное разочарование.
– Ах, дружок, не говорите мне, что вы исчерпали жизнь! – воскликнула леди Нарборо, натягивая перчатки. – Когда человек так говорит, знайте, что жизнь исчерпала его. Лорд Генри – человек безнравственный, а я порой жалею, что была добродетельна. Но вы – другое дело. Вы не можете быть дурным – это видно по вашему лицу. Я непременно подыщу вам хорошую жену. Лорд Генри, вы не находите, что мистеру Грею пора жениться?
– Я ему всегда это твержу, леди Нарборо, – сказал лорд Генри с поклоном.
– Ну, значит, надо найти ему подходящую партию. Сегодня же внимательно просмотрю Дебретта[155]155
Джон Де́бретт (?– 1822) – лондонский издатель, выпускавший справочники, содержащие сведения об английских аристократических семействах.
[Закрыть] и составлю список всех невест, достойных мистера Грея.
– И укажете их возраст, леди Нарборо? – спросил Дориан.
– Обязательно укажу, – конечно, с некоторыми поправками. Однако в таком деле спешка не годится. Я хочу, чтобы это был, как выражается «Морнинг пост», подобающий брак и чтобы вы и жена были счастливы.
– Сколько ерунды у нас говорится о счастливых браках! – возмутился лорд Генри. – Мужчина может быть счастлив с какой угодно женщиной, если только он её не любит.
– Какой же вы циник! – воскликнула леди Нарборо, отодвинув свой стул от стола и кивнув леди Рэкстон. – Навещайте меня почаще, лорд Генри. Вы на меня действуете гораздо лучше, чем все тонические средства, которые мне прописывает сэр Эндрью. И скажите заранее, кого вам хотелось бы встретить у меня. Я постараюсь подобрать как можно более интересную компанию.
– Я люблю мужчин с будущим и женщин с прошлым, – ответил лорд Генри. – Только, пожалуй, тогда вам удастся собрать исключительно дамское общество.
– Боюсь, что да! – со смехом согласилась леди Нарборо.
Она встала из-за стола и обратилась к леди Рэкстон:
– Ради бога, извините, моя дорогая, я не видела, что вы ещё не докурили папиросу.
– Не беда, леди Нарборо, я слишком много курю. Я и то уже решила быть умереннее.
– Ради бога, не надо, леди Рэкстон, – сказал лорд Генри. – Воздержание – в высшей степени пагубная привычка. Умеренность – это всё равно что обыкновенный скучный обед, а неумеренность – праздничный пир.
Леди Рэкстон с любопытством посмотрела на него.
– Непременно приезжайте как-нибудь ко мне, лорд Генри, и разъясните мне это подробнее. Ваша теория очень увлекательна, – сказала она, выплывая из столовой.
– Ну-с, мы уходим наверх, а вы тоже не занимайтесь тут слишком долго политикой и сплетнями, приходите поскорее, иначе мы там все перессоримся, – крикнула леди Нарборо с порога.
Все засмеялись. Когда дамы вышли, мистер Чэпмен, сидевший в конце стола, величественно встал и занял почётное место. Дориан Грей тоже пересел – поближе к лорду Генри. Мистер Чэпмен немедленно стал разглагольствовать о положении дел в палате общин, высмеивая своих противников. Слово «доктринёр», столь страшное для англичанина, слышалось по временам среди взрывов смеха. Мистер Чэпмен поднимал британский флаг на башнях Мысли и доказывал, что наследственная тупость британской нации (этот оптимист, конечно, именовал её «английским здравым смыслом») есть подлинный оплот нашего общества.
Лорд Генри слушал его с усмешкой. Наконец он повернулся и взглянул на Дориана:
– Ну что, мой друг, вы уже чувствуете себя лучше? За обедом вам как будто было не по себе?
– Нет, я совершенно здоров, Генри. Немного устал, вот и всё.
– Вчера вы были в ударе и совсем пленили маленькую герцогиню. Она мне сказала, что собирается в Селби.
– Да, она обещала приехать двадцатого.
– И Монмаут приедет с нею?
– Ну конечно, Гарри.
– Он мне ужасно надоел, почти так же, как ей. Она умница, умнее, чем следует быть женщине. Ей не хватает несравненного очарования женской слабости. Ведь не будь у золотого идола глиняных ног, мы ценили бы его меньше. Ножки герцогини очень красивы, но они не глиняные. Скорее можно сказать, что они из белого фарфора. Её ножки прошли через огонь, а то, что огонь не уничтожает, он закаляет. Эта маленькая женщина уже много испытала в жизни.
– Давно она замужем? – спросил Дориан.
– По её словам, целую вечность. А в книге пэров, насколько я помню, указано десять лет. Но десять лет жизни с Монмаутом могут показаться вечностью… А кто ещё приедет в Селби?
– Виллоуби и лорд Рэгби – оба с жёнами, потом леди Нарборо, Джеффри, Глостон, – словом, всё та же обычная компания. Я пригласил ещё лорда Гротриана.
– А, вот это хорошо! Он мне нравится. Многие его не любят, а я нахожу, что он очень мил. Если иной раз чересчур франтит, то этот грех искупается его замечательной образованностью. Он вполне современный человек.
– Погодите радоваться, Гарри, – ещё неизвестно, сможет ли он приехать. Возможно, что ему придётся везти отца в Монте-Карло.
– Ох, что за несносный народ эти родители! Всё-таки постарайтесь, чтобы он приехал, уговорите его… Кстати, Дориан, вы очень рано сбежали от меня вчера, – ещё и одиннадцати не было. Что вы делали потом? Неужели отправились прямо домой?
Дориан метнул на него быстрый взгляд и нахмурился.
– Нет, Гарри, – не сразу ответил он. – Домой я вернулся только около трёх.
– Были в клубе?
– Да… То есть нет! – Дориан прикусил губу. – В клубе я не был. Так, гулял… Не помню, где был… Как вы любопытны, Гарри! Непременно вам нужно знать, что человек делает. А я всегда стараюсь забыть, что я делал. Если уж хотите знать точно, я пришёл домой в половине третьего. Я забыл взять с собою ключ, и моему лакею пришлось открыть мне. Если вам нужно подтверждение, можете спросить у него.
Лорд Генри пожал плечами:
– Полноте, мой милый, на что мне это нужно! Пойдёмте в гостиную к дамам… Нет, спасибо, мистер Чэпмен, я не пью хереса… С вами что-то случилось, Дориан! Скажите мне, что? Вы сегодня сам не свой.
– Ах, Гарри, не обращайте на это внимания. Я сегодня в дурном настроении, и всё меня раздражает. Завтра или послезавтра я загляну к вам. В гостиную я не пойду, мне надо ехать домой. Передайте леди Нарборо мои извинения.
– Ладно, Дориан. Жду вас завтра к чаю. Герцогиня тоже будет.
– Постараюсь, – сказал Дориан, уходя.
Он ехал домой, чувствуя, что страх, который он, казалось, уже подавил в себе, снова вернулся. Случайный вопрос лорда Генри вывел его из равновесия, а ему сейчас очень нужно было сохранить самообладание и мужество. Предстояло уничтожить опасные улики, и он содрогался при одной мысли об этом. Ему даже дотронуться до них было страшно.
Но это было необходимо. И, войдя к себе в библиотеку, Дориан запер дверь изнутри, затем открыл тайник в стене, куда спрятал пальто и саквояж Бэзила. В камине пылал яркий огонь. Дориан подбросил ещё поленьев… Запах палёного сукна и горящей кожи был невыносим. Чтобы всё уничтожить, пришлось провозиться целых три четверти часа. Под конец Дориана даже начало тошнить, кружилась голова. Он зажёг несколько алжирских курительных свечек на медной жаровне, потом смочил руки и лоб освежающим ароматным уксусом…
Вдруг зрачки его расширились, в глазах появился странный блеск. Он нервно закусил нижнюю губу. Между окнами стоял флорентийский шкаф чёрного дерева с инкрустацией из слоновой кости и ляпис-лазури. Дориан уставился на него как заворожённый, – казалось, шкаф его и привлекал, и пугал, словно в нём хранилось что-то, чего он жаждал и что вместе с тем почти ненавидел. Он задыхался от неистового желания… Закурил папиросу – и бросил. Веки его опустились так низко, что длинные пушистые ресницы почти касались щёк. Но он всё ещё не двигался и не отрывал глаз от шкафа.
Наконец он встал с дивана, подошёл к шкафу и, отперев, нажал секретную пружину. Медленно выдвинулся трехугольный ящичек. Пальцы Дориана инстинктивно потянулись к нему, проникли внутрь и вынули китайскую лакированную шкатулку, чёрную с золотом, тончайшей отделки, с волнистым орнаментом на стенках, с шёлковыми шнурками, которые были унизаны хрустальными бусами и кончались металлическими кисточками. Дориан открыл шкатулку. Внутри лежала зелёная паста, похожая на воск, со странно-тяжёлым запахом.
Минуту-другую он медлил с застывшей на губах улыбкой. В комнате было очень жарко, а его знобило. Он потянулся, глянул на часы… Было без двадцати двенадцать. Он поставил шкатулку на место, захлопнул дверцы шкафа и пошёл в спальню.
Когда бронзовый бой часов во мраке возвестил полночь, Дориан Грей в одежде простолюдина, обмотав шарфом шею, крадучись, вышел из дому. На Бонд-стрит он встретил кеб с хорошей лошадью. Он подозвал его и вполголоса сказал кучеру адрес.
Тот покачал головой:
– Это слишком далеко.
– Вот вам соверен, – сказал Дориан. – И получите ещё один, если поедете быстро.
– Ладно, сэр, – отозвался кучер. – Через час будете на месте.
Дориан сел в кеб, а кучер, спрятав деньги, повернул лошадь и помчался по направлению к Темзе.
Глава XVI
Полил холодный дождь, и сквозь его туманную завесу тусклый свет уличных фонарей казался жутко-мертвенным. Все трактиры уже закрывались, у дверей их стояли кучками мужчины и женщины, неясно видные в темноте. Из одних кабаков вылетали на улицу взрывы грубого хохота, в других пьяные визжали и переругивались. Полулёжа в кебе и низко надвинув на лоб шляпу, Дориан Грей равнодушно наблюдал отвратительную изнанку жизни большого города и время от времени повторял про себя слова, сказанные ему лордом Генри в первый день их знакомства: «Лечите душу ощущениями, а ощущения пусть лечит душа». Да, в этом весь секрет! Он, Дориан, часто старался это делать, будет стараться и впредь. Есть притоны для курильщиков опиума, где можно купить забвение. Есть ужасные вертепы, где память о старых грехах можно утопить в безумии новых.
Луна, низко висевшая в небе, была похожа на жёлтый череп. Порой большущая безобразная туча протягивала длинные щупальца и закрывала её. Всё реже встречались фонари, и улицы, которыми проезжал теперь кеб, становились всё более узкими и мрачными. Кучер даже раз сбился с дороги, и пришлось ехать обратно с полмили. Лошадь уморилась, шлёпая по лужам, от неё валил пар. Боковые стёкла кеба были снаружи плотно укрыты серой фланелью тумана.
«Лечите душу ощущениями, а ощущения пусть лечит душа». Как настойчиво звучали эти слова в ушах Дориана. Да, душа его больна смертельно. Но вправду ли ощущения могут исцелить её? Ведь он пролил невинную кровь. Чем можно это искупить? Нет, этому нет прощения!..
Ну что ж, если нельзя себе этого простить, так можно забыть.
И Дориан твёрдо решил забыть, вычеркнуть всё из памяти, убить прошлое, как убивают гадюку, ужалившую человека. В самом деле, какое право имел Бэзил говорить с ним так? Кто его поставил судьёй над другими людьми? Он сказал ужасные слова, слова, которые невозможно было стерпеть.
Кеб тащился всё дальше и, казалось, с каждым шагом всё медленнее. Дориан опустил стекло и крикнул кучеру, чтобы он ехал быстрее. Его томила мучительная жажда опиума, в горле пересохло, холёные руки конвульсивно сжимались. Он в бешенстве ударил лошадь своей тростью. Кучер рассмеялся и, в свою очередь, подстегнул её кнутом. Дориан тоже засмеялся – и кучер почему-то притих.
Казалось, езде не будет конца. Сеть узких улочек напоминала широко раскинутую чёрную паутину. В однообразии их было что-то угнетающее. Туман всё сгущался. Дориану стало жутко.
Проехали пустынный квартал кирпичных заводов. Здесь туман был не так густ, и можно было разглядеть печи для обжига, похожие на высокие бутылки, из которых вырывались оранжевые веерообразные языки пламени. На проезжий кеб залаяла собака, где-то далеко во мраке кричала заблудившаяся чайка. Лошадь споткнулась, попав ногой в колею, шарахнулась в сторону и поскакала галопом.
Через некоторое время они свернули с грунтовой дороги, и кеб снова загрохотал по неровной мостовой. В окнах домов было темно, и только кое-где на освещённой изнутри шторе мелькали фантастические силуэты. Дориан с интересом смотрел на них. Они двигались, как громадные марионетки, а жестикулировали, как живые люди. Но скоро они стали раздражать его. В душе поднималась глухая злоба. Когда завернули за угол, женщина крикнула им что-то из открытой двери, в другом месте двое мужчин погнались за кебом и пробежали ярдов сто. Кучер отогнал их кнутом.
Говорят, у человека, одержимого страстью, мысли вращаются в замкнутом кругу. Действительно, искусанные губы Дориана Грея с утомительной настойчивостью повторяли и повторяли всё ту же коварную фразу о душе и ощущениях, пока он не внушил себе, что она полностью выражает его настроение и оправдывает страсти, которые, впрочем, и без этого оправдания всё равно владели бы им. Одна мысль заполонила его мозг, клетку за клеткой, и неистовая жажда жизни, самое страшное из человеческих желаний, напрягала, заставляя трепетать каждый нерв, каждый фибр его тела. Уродства жизни, когда-то ненавистные ему, потому что возвращали к действительности, теперь по той же причине стали ему дороги. Да, безобразие жизни стало единственной реальностью. Грубые ссоры и драки, грязные притоны, бесшабашный разгул, низость воров и подонков общества поражали его воображение сильнее, чем прекрасные творения Искусства и грёзы, навеваемые Поэзией. Они были ему нужны, потому что давали забвение. Он говорил себе, что через три дня отделается от воспоминаний.
Вдруг кучер рывком остановил кеб у тёмного переулка. За крышами и ветхими дымовыми трубами невысоких домов виднелись чёрные мачты кораблей. Клубы белого тумана, похожие на призрачные паруса, льнули к их реям.
– Это где-то здесь, сэр? – хрипло спросил кучер через стекло.
Дориан встрепенулся и окинул улицу взглядом.
– Да, здесь, – ответил он и, поспешно выйдя из кеба, дал кучеру обещанный второй соверен, затем быстро зашагал по направлению к набережной. Кое-где на больших торговых судах горели фонари. Свет их мерцал и дробился в лужах. Вдалеке пылали красные огни парохода, отправлявшегося за границу и набиравшего уголь. Скользкая мостовая блестела, как мокрый макинтош.
Дориан пошёл налево, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что никто за ним не следит. Через семь-восемь минут он добрался до ветхого, грязного дома, вклинившегося между двумя захудалыми фабриками. В окне верхнего этажа горела лампа. Здесь Дориан остановился и постучал в дверь. Стук был условный.
Через минуту он услышал шаги в коридоре, и забренчала снятая с крюка дверная цепочка. Затем дверь тихо отворилась, и он вошёл, не сказав ни слова приземистому тучному человеку, который отступил во мрак и прижался к стене, давая ему дорогу. В конце коридора висела грязная зелёная занавеска, колыхавшаяся от резкого ветра, который ворвался в открытую дверь. Отдёрнув эту занавеску, Дориан вошёл в длинное помещение с низким потолком, похожее на третьеразрядный танцкласс. На стенах горели газовые рожки, их резкий свет тускло и криво отражался в засиженных мухами зеркалах. Над газовыми рожками рефлекторы из гофрированной жести казались дрожащими кругами огня. Пол был усыпан ярко-жёлтыми опилками со следами грязных башмаков и тёмными пятнами от пролитого вина. Несколько малайцев, сидя на корточках у топившейся железной печурки, играли в кости, болтали и смеялись, скаля белые зубы. В одном углу, навалившись грудью на стол и положив голову на руки, сидел моряк, а у пёстро размалёванной стойки, занимавшей всю стену, две измождённые женщины дразнили старика, который брезгливо чистил щёткой рукава своего пальто.
– Ему всё чудится, будто по нему красные муравьи ползают, – с хохотом сказала одна из женщин проходившему мимо Дориану. Старик с ужасом посмотрел на неё и жалобно захныкал.
В дальнем конце комнаты лесенка вела в затемнённую каморку. Дориан взбежал по трём расшатанным ступенькам, и ему ударил в лицо душный запах опиума. Он глубоко вдохнул его, и ноздри его затрепетали от наслаждения. Когда он вошёл, белокурый молодой человек, который, наклонясь над лампой, зажигал длинную тонкую трубку, взглянул на него и нерешительно кивнул ему головой.
– Вы здесь, Адриан?
– Где же мне ещё быть? – был равнодушный ответ. – Со мной теперь никто из прежних знакомых и разговаривать не хочет.
– А я думал, что вы уехали из Англии.
– Дарлингтон палец о палец не ударит… Мой брат наконец уплатил по векселю… Но Джордж тоже меня знать не хочет… Ну, да всё равно, – добавил он со вздохом. – Пока есть вот это снадобье, друзья мне не нужны. Пожалуй, у меня их было слишком много.
Дориан вздрогнул и отвернулся. Он обвёл глазами жуткие фигуры, в самых нелепых и причудливых позах раскинувшиеся на рваных матрацах. Судорожно скрюченные руки и ноги, разинутые рты, остановившиеся тусклые зрачки – эта картина словно завораживала его. Ему были знакомы муки того странного рая, в котором пребывали эти люди, как и тот мрачный ад, что открывал им тайны новых радостей. Сейчас они чувствовали себя счастливее, чем он, ибо он был в плену у своих мыслей. Воспоминания, как страшная болезнь, глодали его душу. Порой перед ним всплывали устремлённые на него глаза Бэзила Холлуорда. Как ни жаждал он поскорее забыться, он почувствовал, что не в силах здесь оставаться. Присутствие Адриана Синглтона смущало его. Хотелось уйти куда-нибудь, где его никто не знает. Он стремился уйти от самого себя.
– Пойду в другое место, – сказал он после некоторого молчания.
– На верфь?
– Да.
– Но эта дикая кошка, наверное, там. Сюда её больше не пускают.
Дориан пожал плечами.
– Ну что ж! Мне до тошноты надоели влюблённые женщины. Женщины, которые ненавидят, гораздо интереснее. Кроме того, зелье там лучше.
– Да нет, такое же.
– Тамошнее мне больше по вкусу. Пойдёмте выпьем чего-нибудь. Мне сегодня хочется напиться.
– А мне ничего не хочется, – пробормотал Адриан.
– Всё равно, пойдёмте.
Адриан Синглтон лениво встал и пошёл за Дорианом к буфету. Мулат в рваной чалме и потрёпанном пальто приветствовал их, противно скаля зубы, и со стуком поставил перед ними бутылку бренди и две стопки. Женщины, стоявшие у прилавка, тотчас придвинулись ближе и стали заговаривать с ними. Дориан повернулся к ним спиной и что-то тихо сказал Синглтону.
Одна из женщин криво усмехнулась.
– Ишь какой он сегодня гордый! – фыркнула она.
– Ради бога, оставь меня в покое! – крикнул Дориан, топнув ногой. – Чего тебе надо? Денег? На, возьми и не смей со мной больше заговаривать.
Красные искры вспыхнули на миг в мутных зрачках женщины, но тотчас потухли, и глаза снова стали тусклыми и безжизненными. Она тряхнула головой и с жадностью сгребла со стойки брошенные ей монеты. Её товарка завистливо наблюдала за ней.
– Ни к чему это, – со вздохом сказал Адриан, продолжая разговор. – Я не стремлюсь вернуться туда. Зачем? Мне и здесь очень хорошо.
– Напишите мне, если вам понадобится что-нибудь. Обещаете? – спросил Дориан, помолчав.
– Может быть, и напишу.
– Ну, пока до свиданья.
– До свиданья, – ответил молодой человек и, утирая платком запёкшиеся губы, стал подниматься по лесенке.
Дориан с болью посмотрел ему вслед и пошёл к выходу. Когда он отодвигал занавеску, ему вдогонку прозвучал циничный смех женщины, которой он дал деньги.
– Уходит эта добыча дьявола! – хрипло закричала она, икая.
– Не смей меня так называть, проклятая! – крикнул Дориан в ответ.
Она щёлкнула пальцами и ещё громче заорала ему вслед:
– А тебе хочется, чтобы тебя называли Прекрасный Принц, да?
Дремавший за столом моряк, услышав эти слова, вскочил и как безумный осмотрелся кругом. Когда из прихожей донёсся стук захлопнувшейся двери, он выбежал стремглав, словно спасаясь от погони.
Дориан Грей под моросящим дождём быстро шёл по набережной. Встреча с Адрианом Синглтоном почему-то сильно взволновала его, и он спрашивал себя, прав ли был Бэзил Холлуорд, когда с такой оскорбительной прямотой сказал ему, что разбитая жизнь этого юноши – дело рук его, Дориана. На минуту глаза его приняли печальное выражение. Но он тотчас же встряхнулся.
Собственно, ему-то что? Слишком коротка жизнь, чтобы брать на себя ещё и бремя чужих ошибок. Каждый живёт как хочет и расплачивается за это сам. Жаль только, что так часто человеку за одну-единственную ошибку приходится расплачиваться без конца. В своих расчётах с человеком Судьба никогда не считает его долг погашенным.
Если верить психологам, бывают моменты, когда жажда греха (или того, что люди называют грехом) так овладевает человеком, что каждым фибром его тела, каждой клеточкой его мозга движут опасные инстинкты. В такие моменты люди теряют свободу воли. Как автоматы, идут они навстречу своей гибели. У них уже нет иного выхода, сознание их либо молчит, либо своим вмешательством только делает бунт заманчивее. Ведь теологи не устают твердить нам, что самый страшный из грехов – это грех непослушания. Великий дух, предтеча зла, был изгнан с небес именно за мятеж[156]156
Библейская аллюзия: Книга Пророка Исайи, XIV, 12.
[Закрыть].
Бесчувственный ко всему, жаждущий лишь утешений порока, Дориан Грей, человек с осквернённым воображением и бунтующей душой, спешил вперёд, всё ускоряя шаг. Но когда он нырнул в тёмный крытый проход, которым часто пользовался для сокращения пути к тому притону с дурной славой, куда он направлялся, сзади кто-то неожиданно схватил его за плечи и, не дав ему опомниться, прижал к стене, грубой рукой вцепившись ему в горло.
Дориан стал отчаянно защищаться и, сделав страшное усилие, оторвал от горла сжимавшие его пальцы. В ту же секунду щёлкнул курок, и в глаза Дориану блеснул револьвер, направленный прямо ему в лоб. Он смутно видел в темноте стоявшего перед ним невысокого, коренастого мужчину.
