Текст книги "КОМ: Казачий Особый Механизированный (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

КОМ: Казачий Особый Механизированный

01. В ЖЕРНОВАХ

САРАНЧА

Если ты думал, что магические знания тебя спасут – ты глупец. Если ты уверен в своих физических и магических силах – ты глупец вдвойне. Ты просто идиот конченый, вот что…

Столь глубокие мысли – слабое утешение, если магии – ноль, лежишь, засыпанный землёй, и только половина лица торчит наружу из раздавленного окопа. Антимагические гранаты – это страшная штука. Против магов, естественно. Солдатики-то бегут, бодро стреляют своими смешными пукалками, отступают на прежние наши позиции, но хоть что-то делают. А ты, весь из себя бравый казак, маг, повелитель стихий, лежишь и силишься вытащить своё тело из земляной ловушки.

Бессилие ужасает.

Над головой тяжко застонало, протяжно скрипнуло, и, кажись, в полуметре от глаз в землю вдавило огромный кусок железа. Проскрежетало – и, оттолкнувшись, заставив землю сильнее осыпаться, железо улетело вверх, оказавшись ногой этих огромных шагающих машин, что щедро сеяли вокруг себя смерть.

Осыпавшаяся земля, слава Богу, позволила выдернуть себя из земляной ловушки. Я огляделся. Ну, если здраво рассуждать, наш фланг прорвали как… в голову лезли сравнения с тузиком и фуфайкой. Эти огромные шагающие машины щедро и, видимо, в автоматическом режиме отстреливали от себя антимагические гранаты, сводя на нет все самые сильные (контактные и ближнего действия) заклинания. Но я ещё жив, и снадобья, которыми на службу ратную щедро снабдила меня матушка, действовали.

Огляделся, рядом валялась маленькая пушка. Одно колесо оторвало, щитка тоже не было. Расчёт разбросало рядом, щедро украсив пыльную траву красным. Снаряды? Да вот же, целый ящик! Если бы не зелье силы, хрен бы что у меня сейчас получилось. Но пока травки сибирские действуют – я сверхчеловек.

Второе колесо оторвалось вообще легко. Орудие выровнялось. Затвор лязгнул и жадно сожрал желтый длинный цилиндр снаряда. Над головой проплывал очередной металлический колосс. Маленький жалкий муравей, ползающий у его стоп в оплывшей воронке, никого не интересовал. Прекрасно. Я задрал ствол (манипуляция, в обычном человеческом состоянии невозможная), упёр затвор в землю и прямо в брюхо засадил из пушки. Грохот выстрела стеганул по ушам, а я уже дёргал затвор и вставлял следующий снаряд. Правда на этом, как мне сначала подумалось, удача-то моя и закончилась. Вместо того чтоб воткнуть выстрел в то же место, я поскользнулся на вылетевшей гильзе, и ствол качнуло вбок. Жахнуло. Снаряд с визгом скользнул по ноге колосса… и воткнулся ему в сочленение!..

Шагающая громадина словно споткнулась и завалилась на левый бок.

Многотонная махина долбанулась о землю, попутно раздавив свой же небольшой, истошно стреляющий броневик. Я перезарядил пушку, немного высунулся из воронки и сразу же упал назад. Позади шагающих исполинов по полю шли несколько цепей пехоты. Ну, вот не с пушкой наперевес с ними воевать… Да даже будь у меня что-нибудь подходящее – в одного, без магии, я бы навоевал, да…

Лег на склон воронки и принялся закапываться. Земля легко ссыпалась прям на меня, лицо прикрыл оторванным колесом орудия. Лежать пришлось долго. Вражья пехота не торопилась – опасаются, поди, под дружеский антимагический огонь попасть. Наконец звуки шагов. Шорох осыпающихся камней. Рядом постояли. Звук журчащей воды…

Да он ссыт, падла! Хорошо, не на меня, не знаю – выдержал бы или нет. Шорох земли.

Лежу.

Лежу.

Потом какая-то мошка поползла по щеке, легонько дернул головой, а она не унимается, зараза.

Очень медленно вытащил руку, просунул под колесо, стряхнул щекотную мелочь. Тишина. Нет, конечно, не тишина – грохот боя никуда не делся, но он уже привычен, а вот рядом с моей воронкой – тишина. Осторожно вылез из земли. Приподнялся над краем воронки. Рядом никого. Вдалеке, около основной линии наших окопов, шла вялая перестрелка.

Кстати. Огляделся и подобрал валяющуюся винтовку одного убитого из расчета пушки. Обшарил тело, снял ремень с брезентовыми подсумками, потом подумал и обобрал еще пару трупов. Им без разницы, а мне может пригодиться. Разжился патронами и парой гранат. Предстояло решить – куда двинуться. Если ударить в спину цепи пехоты врага… ну, может, пару успею подстрелить, а потом всё. Грохнут меня. А можно сыграть в партизана, глядишь, больше толку выйдет. И, в конце концов, должны же силы вернуться, не может антимагический шок длиться вечно. А вот когда всё на свои места встанет, то там я уже самостоятельная боевая единица. И не маленькая!

С такими мыслями я подхватился и лёгкой рысью, с винтовкой наперевес, кустами-ложбинками побежал в тыл наступающим войскам.

Минут через пятнадцать чуть не выскочил на изрытое воронками ржаное поле. Пригнулся, огляделся. За полем, видимо, был хутор или маленькая деревушка. Из-за деревьев виднелись белёные стены мазанок, крытые соломой крыши, журавль колодца. И надо всем этим возвышался совершенно чуждый этому месту металлический цыплёнок вражеского боевого шагохода.

                                                    

Пехоты видно не было. Вообще, что удивительно, ни человека, ни собачьего лая. Жутковатое ощущение, я вам скажу.

Краем поля к хутору шла дорожка, обросшая буйными зарослями полыни. Вот по ней-то, чутка пригибаясь, я двинул к жилью. Всяко меньше заметно, чем прямо через поле переться.

Крадучись, заглянул через заборчик ближайшего домика. Посреди залитого солнцем двора распластался застреленный пёс. Сквозь звенящую тишину просочились звуки, как будто скулит кто-то. Собаку мелкую не добили, что ли? Вот, ещё возня какая-то. И шлепки.

Осторожно проскользнул в раскрытую калитку. Невнятные звуки раздавались из распахнутого сарая. Стараясь двигаться неслышно, заглянул.

Худшее из того, что я предполагал – насильственное уестествление. Пара уродов трахают крестьянку. Жирный боров в спущенных до колена штанах дергается между раздвинутых ног, подельник держит руки жертве.

С длинного выпада, прям как учили, вбил штык под лопатку жирного. В грудь толкнуло холодной волной, словно водой плеснуло. И в голове прояснело. Опа! Это, выходит, его жизненной силой мой безмагический шок подправился?

Мысли на потом отодвинуть!

Отшаг. Поворот винтовки. Уставил ствол в лицо второму.

– Но, но, донт шют*! – тот оттолкнул руки девушки и на карачках, спиной вперед пополз в угол.

*Нет, нет, не стреляй!

Молодой, лет двадцать, русые волосы прилипли сосульками ко лбу. Только что ты был королем мира, победителем, а через секунду, может, будешь трупом.

– Ух ты ж бля, англы? А вам то каким боком тут? Хов мани оф ю**, сука? – представляю свой акцент, смесь нижегородского с казанским.

** Сколько вас?

– Ту***, – он взглянул на жирного, из-под которого выкарабкивалась на удивление тихая девушка, – уан****…

*** два

**** один

– Вармашин из юрз?*

*Военная машина твоя?

– «Локуст»? Йес, оурз.**

** «Саранча»? Да моя.

– Живая? – я протянул руку девушке, не отводя взгляда от неудавшегося насильника.

– Яволь*, – пискнула та, запахнула платье и выскочила из сарая. Блин, хоть бы спасибо сказала.

*Так точно (нем.)

Перехватил поудобнее винтовку. Ну и чего с этим уродом делать? Нет, излишними сантиментами я вообще не страдал. Надо будет – я его на ремни порежу. А вот надо ли? Времени, чтоб определиться, не так уж много.

– Гоу-гоу*, – качнул винтовкой на выход.

*Иди-иди.

Он послушно поплелся на выход, но тут мелькнула тень, и англ завалился с торчащими из груди вилами. Блин, вот бешеная девка, пристрелить же мог! А она упала в ноги, мёртвой хваткой вцепилась в мои сапоги и что быстро-быстро забормотала по-немецки.

– Стоп-стоп-стоп. Вообще не ферштеен, – я поднял её.

Чего с молодой бабой делать на войне, я вообще не понимал. Нет, чего с бабой делать, я знал. Но не под пулями же! Тащить с собой? Как? На чём? О-о-о! На чём!!!

Во дворе стоял шагоход. В бивуачном положении и с открытой бронедверью кабины. С трудом оторвал от себя девку. Запрыгнул на торчащий назад сустав и подтянулся до кабины. Ну – тут, слава Богу, всё более-менее понятно. Люди-то одинаковы, две руки, две ноги. Разберусь. Так, как эта хрень заводится?

Пока я тыркался с кнопками, в люке показалась белобрысая голова. Да в рот мне ноги, второй раз чуть не прибил! Вот бедовая!

– Ты куда… ядрён корень!.. Куда лезешь?

А девка, не слушая меня, забралась в кабину шагохода, протиснулась в уголок за кресло пилота и притихла. Только зыркала на меня синими глазами и что-то тихонько бормотала. И чего с ней делать? Вытаскивать, так ещё укусит. Да и хрен с ней. Хочет сидеть – пусть сидит!

Наконец нашелся тумблер пуска двигателя. Для особо талантливых к технике – прямо перед носом. Переключил, внизу гулко загудело, и машина затряслась мелкой дрожью. Так, дальше что?

Захлопнул люк и толкнул от себя стопор. Земля в прорезях окошек резко ушла вниз, и шагоход слегка качнулся. В принципе, базовые знания по вождению подобных машин нам преподавали, но то были отечественные аппараты, да и устаревшие изрядно. А это – чистокровный англ, совсем новенький, я такую модель даже и не видел ещё. Покачал рычаги, машина шагнула вперед, потом назад.

Понятно.

Потом вправо-влево. С этим тоже разобрались.

Теперь надо решить, куды бечь? Что к своим, это понятно, но как?

Тут из-за спины показалась рука, и девка стала тыкать вправо, что-то лопоча по-немецки. Потом стала дергать за плечо. Туда, мол, рищт. И чего там такого особенного? Ладно, в принципе, почему нет? Качнул рычаги, и шагоход, рывком ускоряясь, понесся вправо. В окошках мелькали деревья, кусты, машина с треском ломилась сквозь них. Куда несёмся? Щас выбегу наступающей линии в тыл – вот счастье будет!

Показалась низинка. Я плавно остановил «Локуст». Хотя какой он теперь «локуст»? Будет по-нашенски – «Саранча», тем более, у него коленки назад, как у кузнечика. Остановился в кустах, на краю воды. А впереди болото. Такое, знаете, типичное: много воды, мох и чахлые березки. Вот я бы влетел туда…

Повертел башней, оглядываясь, а за правое плечо снова немка дергает. И рукой тыкает, погонщица, блин.

– Куда сейчас-то? Мокреть сплошная!

Деваха не унимается, лопочет на своём, пальцем тычет. Чего она там показать мне хочет?

Развернул машину. Прошел, хрустя кустами, вдоль болота. Опа! Похоже, брёвна старой гати. А на наших картах её не было, это я хорошо помню. Но вот выдержит ли старая дорога «Саранчу»? Это прям всем вопросам вопрос. Ну, с другой стороны, попробовать можно. А девка всё не унимается, трясёт плечо, на дорогу показывает.

– Да понял я, понял!

Шагоход, скрипя бревнами, осторожно шагнул на гать.

К СВОИМ!

Как я выходил к нашим, как матюками доказывал злой пехоте, что я не враг, а вахмистр отдельного Иркутского казачьего корпуса Коршунов, и что мне надо к своим – это отдельная песня. И как потом до хрипоты спорил, доказывая, что шагоход теперь – моя собственность, ибо что с бою взято, то свято. И не надо мне медали «за особые воинские заслуги», вы мне машину отдайте! Это штабным. И это уже со-овсем другая история.

А вот про то, как попал на заметку к полковому батюшке, рассказать стоит. Отец Илларий шибко серьёзен у нас. После кажного боевого задания расспросит: что да как, а уж ежли смерть вражья случилась – в обязательном и срочном порядке к нему на исповедь. Вот и тут, как увидел меня – сразу:

– Сын мой, вижу я, что у тебя есть настоятельная потребность со мной побеседовать.

Есть – так есть. Препираться, что ли? Я сперва думал, он из-за девчонки меня на заметку взял. Явился в большую палатку, заменяющую нам полковую церковь, и сразу говорю: так мол и так, бать, не было у меня с ней ничего.

А он рукой этак отмахнулся и спрашивает:

– Убивал?

– Было. Даже не знаю, как сказать: одного или двоих?

Запросил Илларий подробностей. Я, как есть, ему вывалил: одного – сам, штыком, второго – девка, вилами, воспрепятствовать не успел.

Задумался он, бороду аж в кулак зажал:

– А скажи-ка, сын мой, приходилось ли тебе ранее убивать?

Я чуть не засмеялся:

– А как же, батюшка! Многажды.

– Тогда скажи: отличались ли твои сегодняшние ощущения от прежних?

Вот тут мне не по себе стало. Это чего такое со мной сделалось?

– Отличались, – говорю. И про чувство странное, когда жирного заколол, рассказал.

Сидит батёк, испереживался весь, только что бороду не жуёт.

– А что такое, батюшка? – спрашиваю я опасливо. – Иль беда какая со мной приключилась?

– Так! Наклони голову! – батюшка накрыл мою буйну головушку епитрахилью* и прочитал разрешающую от грехов молитву. – Теперь садись на лавку к столику и жди!

*Длинная лента, огибающая шею

и обоими концами спускающаяся на грудь.

Часть священнического облачения,

обычно цветная.

Отец Илларий вышел куда-то, почти сразу вернулся и шлёпнул передо мной лист бумажный и ручку самописную: – Пиши, сын мой: «Обязуюсь никому ни при каких обстоятельствах не разглашать содержание сегодняшнего разговора»… Написал? «кроме случаев, когда сведения будут затребованы иноками монастыря святого Марка Печерского».

Вот тут меня Кондратий обнял. Монастырь Марка Печерского! Это ж обитель иноков-некромантов, которые от смерти энергию забирать могут! Дар редчайший, и, честно сказать, страшноватый.

– Ну, чего ты с лица-то исказился? – сурово усмехнулся Илларий. – Дату сегодняшнюю поставь, добавь: «в сем клянусь своею жизнию» и подпись… Давай бумагу.

Изъял он моё обязательство и бровки этак домиком сложил:

– А теперь, Илюша, надо нам с тобой дознаться: с чего вдруг обычный маг-природник смог энергию жизни вобрать? В досье твоём написано, что проверяли тебя в юности штатно, и подобных способностей отрок Илия не проявил. Да я и сейчас, глядя на тебя, вижу, что нету в тебе таких талантов.

– Нету! – искренне выпучил глаза я. – И отродясь не было!

– Вот видишь. А следы в ауре есть… – батюшка сел напротив и подпёр щёку кулаком. – Н-да, задача… А второго, говоришь, девчонка рядом с тобой упокоила – и не было уже такого чувства?

Я напряжённо перебирал воспоминания.

– Да не было! Не было, батюшка!

– Тихо, тихо. Да ты не кричи. Всё-таки, не сам убил, – он постукал кончиками согнутых пальцев друг о друга. – С другой стороны – ты ж не обучен, мог на расстоянии и не ухватить… – он снова пристально взглянул на меня, высоко подняв брови и распахнув глаза: – Или мог?..

– Да не знаю я! – я аж вспотел, чес слово!

– М-м-хм-м-м… – протянул батюшка. – Тогда, Илья, пойдём медленным путём. Давай-ка вспоминать по шажочкам, что ты сегодня делал, с того момента, как проснулся. Каждую мелкую деталюшечку…

И вспоминали мы битых два часа, пока не припомнил я, что предупреждали нас сегодня о возможном прорыве, и что атака ожидается мощная.

– И-и-и?.. – батюшка аж приподнялся, словно рыбак, вываживающий большую рыбину.

– И вместо обычного воинского снадобья выпил я особое.

Отец Илларий аж рот открыл:

– И ты каждый раз перед боем воинское снадобье пьёшь⁈ Это ж какие деньжищи!

Я смотрел на него, чувствуя себя ужасно глупо. Мне как-то про деньги и не думалось.

– Так ведь матушка-то моя – лучшая на Иркутский район травница. Она мне и в дорогу собирала, и посылками присылала…

– Погоди! Ты же Коршунов? Евдокия Максимовна – твоя мать, что ли⁈

– Ну да.

Матушка, хоть и отказалась в служивые люди идти и потому дворянство принимать не стала, дара была немалого, хоть и необычного – видела травы насквозь – какой вред в них и польза, как их ловчее применить, как сочетания сложить, чтоб эффект в десятки раз мощнее стал. За её снадобьями издалече приезжали и платили за то немалые деньги.

– Так-так-так-так-так! И какое, говоришь, особое снадобье ты принял?

Я неловко пожал плечами:

– Дык… Просто особое. Конвертик зелёный да с крестиком, чтоб, значицца, не промахнуться… Не знаю, с обычным я пушку-то в небо поворотил бы – нет?

Глаза батюшки чисто угольями загорелись:

– Вот, Илюша, и нашли мы нашу причину! – он подскочил и забегал по палатке: – А ещё есть? Зелье то? Тьфу, снадобье?

– Есть парочка. Ингредиенты в него идут шибко редкие.

– Так-так-так… Ты, Илья, их больше не пей, от греха… Принеси мне – щас прямо сбегай. На экспертизу отправлю.

Пришлось бежать. Возвращаюсь с пакетиками – батюшка пишет. Кивнул мне, головы не поднимая:

– Садись! Участие в военных действиях запрещаю тебе на полгода, – он поднял на меня глаза и прямо зыркнул исподлобья: – И это не шуточки! Природной склонности нет, а как себя магические каналы поведут – знать мы не можем. Вдруг болезненная страсть сформируется? А мне из хорошего бойца психопата-маньяка не хотелось бы получить!

Я поёжился. Меня как-то тоже подобная перспектива не радовала.

– Посему: домой. Отдыхать, восстанавливаться. Потом обычная комиссия – и можешь брать новые контракты. Выплаты получишь как по магическому повреждению, держи моё заключение, – он шлёпнул на бумагу печать и протянул мне. – Строго! С сегодняшнего дня от боевых действий отстранён. Понял?

– Так точно, – растерянно протянул я и пошёл в штаб – бумагу показывать.

02. НАШ ПУТЬ БОЕВОЙ

ДО ДОМУ

Ну, к чести штабных, всё мне оформили в лучшем виде, и медаль дали – «Георгия», третьей степени, и «Саранчу» не зажали.

И возвращался я на поезде с той не сильно удачной компании и с медалью, и почти без дырок, и живой-здоровый. И не в пассажирском вагоне, а прямо в кабине «Саранчи», пристегнутой цепями к грузовой платформе. Без комфорта, конечно, но зато при своём. А позади кресла пилота, на нескольких мешках с сеном, спала Марта. Как вышел к своим, вцепилась в меня, бегала следом, ну как собачонка. Безопасники день с ней промурыжились и отпустили. А майор – так вообще, хлопнул меня по плечу и сказал:

– Это теперь твоя головная боль, а не моя. Спас, вот и отвечай, казак.

– Да я ж даже не понимаю её!

– Ну, научишь. Да и чего там понимать? Баба же, – и ржёт…

Вроде, по каким-то там конвенциям положено. Справку даже выписали, в которой я числился ответственным за неё лицом. Тут уж, как говорится: пищи, а беги.

Доехали до Иркутска. И тут я застрял. Железнодорожный вокзал – на одной стороне Ангары, а родное село – на другой. На мост меня городовой не пустил, чуть не раздавил его, прям под опоры кинулся. Свистит, палкой регулировочной машет:

– Стой! Стой, кому говорю! Шагоходы по мосту никак не велено пускать!

– А как мне на тот берег? Пустил бы ты меня батя, а то задавлю…

– Я тебе сказал нельзя, оболтус! Порушишь пролёты, сам утопнешь и мост сломаешь. Иди вон направо, да жди паром.

– Спасибо, служивый, а то я прям потерялся.

– Не потерялся, а берега попутал! В прямом и переносном смысле. Давить он меня вздумал!

– Ну, извини, я вот только с платформы, а до поезда на польском фронте, вообще без остановки.

– Чё? Комиссовали по ранению?

– Да не-е, вышел срок контракту. Весь наш призыв по домам распустили, там теперь другие бойцы, свежие да рьяные.

Чё, всем рассказывать, что ли? Да и подписка. К тому же, срок и впрямь почти вышел. Пока все бумаги оформил – неделю, что ли, не дотянул.

Городовой поправил уставную шашку, и отдал мне честь.

– Ну тогда, добро пожаловать домой, казак! Звать то тебя как?

– Коршуновы мы, с Карлука.

– А-а, пересекались с твоим батяней, справный казак. Передавай поклон от Курумова Антона, он знает.

– Обязательно передам.

«Саранча», поскрипывая суставами, спустилась к Ангаре. Неподалеку от моста располагалась пристань, на берегу высилась бетонная чушка, а из воды к ней тянулся толстенный канат. Ну, теперь только ждать… я откинул люк.

Привлеченная свежим воздухом из-за кресла вылезла Марта.

– Смотри, Марта, Ангара-река. Мы уже почти дома!

Она сверкая любопытными глазками, что-то сказала мне на своём, и махнула рукой вперёд.

– Ага, вон на той стороне Иркутск, щас парома дождёмся – и домой. Как же я за мамиными харчами соскучился…

Марта опять что-то сказала. Вообще она оказалась знатной трындычихой. Болтушка. Всё ей было любопытно, она ещё когда ехали на платформе, постоянно окно или бронелюк откроет, пальцем мне тычет и по-своему лопочет. И, главное, совсем не боится.

Прачки ей ещё в части кой-какое бельишко подобрали да пару старых гимнастерок. Ну и шинель. Она, эта шинель, правда, ей до пят получилась. Ходить вообще никакой возможности не было. Так она её на мешки с сеном положит, ночью в неё залезет, ей же укроется. Сопит, один нос торчит. А я себе кресло пилота в походное положение развернул и в нём спал. Не шибко удобно, но уж как есть.

Через час подошёл паром. Здоровенная баржа, с мотором-тарахтелкой, крутящим барабан с тросом. Но даже эта плавучая дура качнулась, когда «Саранча» зашел на неё.

Паромщик замахал мне флажком:

– По центру давай, по центру! Сажай своего цыпленка, не дай Бог перевернёмся!

Выполнил все его распоряжения, мужик явно соображает, что говорит. Пустующее место быстро забили телегами и отарой овец. Вот правильно овец по мосту не пустили, они бы там устроили… Мотор баржи выплюнул клуб чёрного дыма, и посудина неторопливо поплюхала на правый берег. Прозрачная вода Ангары плескала в борт, в глубине важно шевелила плавниками рыба. Эх, на рыбалочку бы щас! Марта опять тыкала пальцами и что-то лопотала.

– Это откуда такое чудо, господин казак? – грузный детина-моторист с улыбкой смотрел на столь редкое для него зрелище.

– С польского фронта. Вот прибилась, и не знаю что делать, она ж совсем по-русски ни бельмеса.

Он рассмеялся.

– Выучится. А не сочтите за обиду, она с вами…

– Да не-е, ты что, дитё ж ещё. Я с неё двух аглицких уродов снял, теперь вот…

Моторист подобрался, взгляд посерьёзнел.

– А уроды?..

– Червей кормят, а может ещё кто их схарчил… я тела не хоронил, не до того было.

– А вот нормально. Это – хорошо! Это по-нашему! Насильнику и душегубу спуску никогда давать не надо. Вот я бы… – он сжал здоровенный кулак, и лично мне стало ясно, что вот он бы… А потом останки в Ангару рыб кормить, и дело с концом. – Спасибо вам, господин казак, что спасли невинную душу. Ишь какая, волосики ровно одуванчик, – он улыбнулся, – оченно солнечная девчонка.

                                                   

Я рассмеялся.

– Ну ты из меня героя-богатыря-то не делай…

Выгрузка прошла в обратном порядке. Сначала овцы, которых сразу загнали в небольшой загончик прям у причала, потом телеги, а последним уже я. Оказавшись на твёрдой земельке, подсадил Марту в кабину и повёл «Саранчу» по берегу, по течению Ангары – к дороге в Карлук. По любому, если я щас в город выйду, то всех городовых соберу, как собака блох. То «брусчатку попортишь!», то «лошадей перепугаешь!» Мы уж вот так, спокойно, бережком до доков дойдём, а там уже и Качугский тракт.

НА ПОРОГЕ

Солнышко припекало, по небу плыли белые барашки облаков, мотор мерно гудел, сервоприводы опор поскрипывали. «Саранча» бодро чапала по тракту, обгоняя подводы и редких верховых, один раз навстречу прополз трактор, тащивший сразу несколько подвод со строевым лесом. И что-то я так расчувствовался – домой еду, почти доехал уже! – что распахнул люки – и боковой, и верхний – и начал песни орать. Эх-х, гармошки не хватает!

И прибыл я в Карлук герой-героем. Да, прям посреди улицы шагает «Саранча», за мной ребятишки бегут, улюлюкают. Собаки лают, носятся вокруг. Казак с войны вернулся! В родной Карлук, да с собственным шагоходом!

Подошёл к родным воротам, а там – батюшки! – полон двор народу! Все мечутся, суетятся, столы на дворе накрывают, вон сестренка Наталья пирог тащит, а следом Лизавета жареного порося целиком прёт. Так-та-а-ак. Однако, сдал меня кто-то. Хотел же сюрприз сделать!

О! Семён ворота открывает!

Я завёл на двор «Саранчу», остановил её у конюшни, заглушил двигатель. Ну, пора. Наклонился, мягкий противоударный шлем скинул, снял с крюка фуражку, огладил форму… Встречай, родня, сына!

Откинул входную дверцу. И аж вздрогнул от приветственных воплей!

Спрыгнул с опоры прям в объятия матушки. С батяней поручкался, сестёр расцеловал, с дядьями обнялся… И только я вышел на середину двора, как по толпе словно волна тишины прошла. Замолчали все. Я обернулся. Из кабины «Саранчи», смущенно улыбаясь, выбралась Марта.

– А эт-то ещё кто⁈ – тишину прорезал гневный голос матушки.

– Это, мама – Марта. Я тебе потом всё объясню, мам, не устраивай, а?

– Чего это я не должна устраивать⁈ Чего это ты мне привёз-то, а?!!

– Маман, не начинай скандаль…

Тут из-за спин моих сеструх выплывает девица, разряженная просто в пух и прах – не на встречу случайного соседа, а на губернаторский бал впору. В ушах длинные серьги-висюльки, все в каменьях – как бы не брильянты, вон какие зайчики вокруг прыгают! Губки подкрашенные поджала и эдак на матушку мою выразительно – мырк-мырк:

– Ну, Евдокия Максимовна, я гляжу, у вас и без нас хлопот предостаточно. Пойдём мы. Доброго всем денёчка, – и подола́ми шёлковыми ш-ш-ш-шу-х-х-х…

А за ней ещё пяток расфуфыренных девок – попылили, носы задрав!

Сестрицы мои, на эту выходку глядя, аж зашлись, думал – задохнутся от возмущения. Это я потом, когда голова остыла, понял, что под запару вместях со встречей бойца хотели мне и ярмарку невест организовать, а пока до того обидно стало, аж кровь в голову бросилась!

Короче, безобразно всё получилось. Маман орёт, родня потихоньку со двора рассосалась, Марта в «Саранчу» реветь залезла, а с папаней и дядьями я чуть не до драки разругался.

– Да пашись оно конём! – по итогу я залез в шагоход и прям со двора прыгнул на улицу. Бешено глянул на зарёванную девчонку: – На рыбалку поедешь со мной, а, Марта? Ух ты, немчура, всё одно ни хрена не понимаешь…

На психе разогнал «Саранчу» почти до максималки, чуть на повороте забор бабы Прони не своротил, обошлось. И помчали мы с Мартой на Дальнее. Это выпасы почти у Ангары, они от нашей деревни так и есть – самые дальние. По пути заскочил в нашу рыбацкую избушку, взял снасти и, перейдя шагоходом вброд до небольшого островка, через час сидел на реке.

Обидно, спасу нет. Вернулся, называется, домой! А, главное, маман всё равно разберётся, сильно потом, но разберётся – а извиняться не будет. Но́ров не тот. По-любому, батяню зашлёт. Вот главное, узнать бы, какая гнида про мой приезд родне сообщила? Весь праздник испоганили, твари.

А вечером натянули мы с Мартой тент, развели костерок под кустами, жарили рыбу, и что-то меня на воспоминания пробило. И, главное же, ни хрена Марта не понимает. А сидит, делает вид, что ей интересно. Головой по сторонам вертит, а глазёнки всё на меня таращит. Рыбу уплетает. Да и всё равно, это лучше, чем никого – живая душа же.

– Ну, слушай…

КАРАКУМЫ-ПЕСКИ…

– Мелким никогда я не был. Годам к десяти маманю уж перерос, но поначалу тощий был да нескладный. А потом дар начал пробиваться, сразу жисть другая пошла: помимо гимназии – тренировки специальные, упражнения да хитрости – чтоб, значицца, магию внутре возрастить. Дальше – больше: ухватки особые, секреты семейные. Потом экзамен магический. Чин дворянский личный дали да в служилое сословие оформили…

Как в силу-то вошёл, стали родители к серьёзным делам меня приучать. Поначалу по хозяйству что посложнее. Коней, допустим, на дальние выпасы в ночное сгонять, где лихие людишки могут втихаря поголовье отполовинить. Раньше надо было пастухам деревенским доплачивать, а теперь – пожалста, я. Бычков норовистых на бойню отогнать – опять же я. Потом мамане понравилось. Стала она меня по местным поручениям засылать. Ну, там, в Иркутске чего заказать-привезти – это недалече, за день обернуться можно…

А под конец и совсем важное доверять стали. Вот, дядья – братовья маманины – затеяли у якутов бирюзу перекупать да в Китай её возить. Дело выгодное, китайцы ту бирюзу шибко ценят. А батя на контракте. Кого отправить? Правильно, Илюху. Даром, что тринадцать лет. Грамота дворянская получена – могу родовую подпись от Коршуновых поставить. Дядья, конечно, за мной приглядывали, но от семьи я вроде как единственный мужчина. Ох, раздувался я тогда от гордости, сейчас вспомнить смешно.

Батя со службы приехал, обрадовался – эвона, сынок-то вымахал! Я гоголем ходил. Дескать, всё мало́й-мало́й – а тут на тебе! Взрослые дядьки за руку здороваться начали.

В тот год по осени ещё Катерину замуж выдавали. Их трое у меня, сёстер-то. Лизавета, старшая, к тому времени уж три года как мужняя жена была. Муж у неё – дядька солидный. Главный почтмейстер Иркутска, не хухры-мухры тебе. Катя вот за Афоню выскочила. Катюха девкой была – ух, огонь! Кавалеры толпами пороги обивали. И военные ухаживали, и чиновники.

Но Афоня – не будь дурак! – всех переплюнул. Небо! Романтика! Даром, что дирижабль у него транспортник. На прогулку позвать – и над городом катать, а? Ну вот, и я говорю – романтишно. Да и предложение явился делать на дирижабле, всю люльку изукрасил цветами ла лентами. Летучий корабль! Мы на нём и свадьбу играли, по-над Байкалом летали, Катерине все подружки обзавидовались.

Наталье тогда всего пятнадцать лет было, она через два года замуж выйдет, тут я не поприсутствую, а жаль. Говорят, торт Олежа в своей мастерской сам сделал, просто волшебный, под стать императорской свадьбе.

Ну так вот, с чего я начал-то. Приехал батя с контракта, Лизу замуж выдал, месяца три дома просидел – и так ему маман успела плешь проклевать, что подписался он на первое же предложение, которое заезжий вербовщик выкатил – на полных двенадцать месяцев, тюрбаны́по пескам гонять.

Это уже потом оказалось, что тюрбаны, что по пескам, а вначале-то бумага пришла, что, мол, бедовые люди на южных границах пошаливают. И вербовщик, собирающий служивых, сам – одноногий ветеран, от колена – деревяшка, так и сказал:

– Нужна ваша служба, казаки. Обстановка такая, что потребны люди крепкого складу да выучки, и чтоб в седле долго могли сидеть, и шашкой как следовает махать. Донские уже подписались, вот и вам бы, иркутяне, тож не слабо было бы…

А и не слабо.

От иркутского казачества подрядились поехать подсобить аж триста человек. Ну, и батя мой среди них. А я вроде как за главного дома остался. Почему «вроде»? Так – маман. Как какая надобность: «Ты у нас в доме мужчина, вот и делай!» – а как не нужен: «Брысь! Без тебя взрослые дела решать будем!»

И так мне это качание туда-сюда осточертело, что когда батяня, заранее подписавшись на второй срок, на побывку прибыл, то обратно в Каракумы-пески мы с ним вместе улетели. А что? Чем я других хуже́е? Ростом – оглобля двухметровая. В седле сидеть мог сутки, стрелял из всего, что дома было: и из револьверта, и из ружья, и из винтовки. И в особых ухватках магических меня батя, да и дядья как следует поднатаскали. Так что на нехватку пары месяцев до пятнадцати годков мало кто смотрел, наши – так точно.

* * *

Марта слушала меня очень натурально, изредка поглядывая на подвешенный над огнём котелок – не пропустить, как кипеть начнёт, да сразу чаю заварить. Заварки у нас вот мало осталось – не экономил, надеялся, что скоро уж дома будем. Эх, родня… Как проснусь, до города сгонять, что ли? Прикупить на рынке чего по мелочи.