Текст книги "Словенка (СИ)"

Автор книги: Ольга Романовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

6

Звёзд на небе было видимо-невидимо, и светло, как вечером. В конце травеня – начале хлебороста всегда ночки такие « белые» случаются на берегах Нева.

Гореслава стояла на мосту через Соловку и смотрела на звёзды, отражённые водой; где-то далеко белел свёрнутый парус ладьи. Девка не шевелилась, только губы кусала. Знала бы, ни за что не пошла бы в крепость.

А началось всё, когда пришла ввечеру Наумовна с Зарёй и Любавой на княжий двор с другими девками на гулянье. Девушки все веселы были, меж парней важно прохаживались; некоторые уж парами прогуливались с кметями удалыми. Те, кто помоложе, по отрокам глазами пробегали, выискивали тех, кто покраше.

У Зари с Любавой с давних пор други были среди крепостных обитателей, поэтому сразу к ним ворковать пошли. А Гореслава стоять осталась. Хотелось ей к Ермилу подойти, да боялась, что Будимир её заприметит и парня из-за неё побьёт. Но молодой кметь первым к ней подошёл, под руку взял и повёл ладу свою к высокому крыльцу: обещал он давно ей хоромину каменную показать – да вдруг вырос, словно из-под земли, Будимир.

– Что же ты, славница, с юнцом жёлторотым дружбу водишь? – спросил.

Побелел Ермил, но промолчал: знал, что кметь давно его невзлюбил. А Будимир продолжал:

– Его князь дальше середины стола не пустит, так что выгоды большой ты, девица-краса, в нём не ищи.

– А я и не ищу корысти, – отвечала Наумовна. Ох, и надоел ей этот лазливый кметь, что шагу ступить не давал. А другие девки-то ему на шею вешались, за один взгляд его драться на смерть готовы были; нравилось это ему. И вот опять стоял Будимир и ухмылялся, продолжал слова обидные про Ермила говорить:

– Лагодник он, а не кметь. Послал его князь свея искать, что в краях наших невесть откуда появился, так упустил он его.

– А ты-то, Будимир, много ли свеев переловил? – усмехнулся Ермил.

– Если бы каждого сменять на шкурку соболью, то давно ходил бы в шубе княжеской.

– Куда тебе до князя; натура медвежья житья не даст.

– Не тебе обо мне судить, дитя малое, а то возьму и на глазах красны девицы на обе лопатки положу тебя.

Молодший кметь нахмурился, глазами вкруг себя повёл. Гореслава же чуть в сторону отошла, боясь, что парни руки поразмять захотят. Но тут Будимир за рукав расшитый её ухватил, на ухо зашептал: "Ты гуляй со мной, ладонька, я тебя за то озолочу". Ох, не забыть кметю девки, которую впервые у ворот родных её подругой своей быть уговаривал; крепко запала в голову её красота.

Услыхал Ермил слова Будимира дерзкие, не выдержала головушка горячая молодецкая, дала волюшку рукам. Ох, хорош был удар; покачнулся аж Будимир, девку отпустил, но на то и кметь, чтобы вдвойне отплатить обидчику, и теперь уж Ермил кровь рукавом утирал. Все девки да парни вкруг двух кметей столпились, наблюдали за тем, как вновь сходились Будимир с Ермилом.

Наумовна дожидаться конца драки не стала, не оглядываясь, к крепостным воротам пошла. Если ссорятся из-за неё кмети, то лучше ей вообще в град не ходить.

И стояла она теперь на мосту и у воды совета выспрашивала, как ей быть. И тут увидала девка вершника на сером коне, неспешно по супротивному берегу ехавшего. Казалось, лошадь его тонула в густом тумане, что стоял низко, у самой воды. Гореслава внимательно следила за тем, как вершник подъезжал к мосту, но ни на шаг с места не сдвинулась.

В бледном лунном свете блестели одинцы в ушах Наумовны, совсем как у Эймунды, когда она на свиданья с парнями бегала, а на глазах слезинки дрожали. Почему она такая непутёвая, по свету, как птица, летает, да счастья своего так и не найдёт. Уж не права ли была Добромира, говорившая, что Гореслава род свой позорит? Ой, не может жить она как все, словно зверь дикий, по лесам мечется от одних людей к другим, и всем-то она мила, всем хороша, а толку-то.

И решила Наумовна порасспросить Всеслава Стояновича, где Черен, и уйти как-то утром из Градца в родную сторону.

Меж тем вершник подъехал ближе, уж и мост переехал; лошадь его прянула ушами и встала.

– Что, красавица, стоишь тут и кручинишься?

Признала в нём Гореслава Светозара. И зачем князь один по ночам по городу ездит, девок, припозднившихся с гулянья, пугает?

– Ночка звёздная, князь, любо на огоньки небесные смотреть.

– А слезинки почему на глазах?

– Какие слезинки? Это вода бликами играет.

– Не обманешь ты меня, Гореслава. Что случилось? Обидел, что ли, кто?

– Нет, по глупости я, – не хотелось ей о драке молодецкой говорить. Да и какое дело ему, кметю хороброму да вятшему, до её горестей?

Светозар на землю соскочил, к ней подошёл

– Знаю ведь, что обидел кто-то, а ты сказать мне не хочешь. Забыла, верно, как от Будимира тебя спас, – голос у него ласковый был, так что не могла Наумовна не рассказать ему обо всём. Нахмурился князь, долго думал, но так ничего и не сказал, потом лишь молвил:

– Утро вечера мудренее. Ступай домой, а о прошлом не думай.

Гореслава кивнула и пошла по мосту к своему берегу. Светозар её окликнул:

– Подожди. Не гоже тебе одной ночью по городу ходить, мало ли кого повстречать можешь.

Тут-то и пригодилось девкино умение верхом ездить, когда посадил князь её впереди себя на коня. И так покойно ей было рядом с ним сидеть, позабыв все страхи свои и тревоги.

Ой, Рожаницы, зачем сердечко девичье вы разбередили, зачем Ярило уж в дверях стоит?

А на следующий день Ермил виниться пришёл. Побит парень был изрядно; большой синяк под глазом красовался, но уверена девка была, что и Будимиру досталось.

– Ты в крепость к нам ходи, не бойся, – кметь на нижнюю ступеньку крыльца присел. – Тебя Будимир больше не тронет.

– А я никогда никого не боялась, – Гореслава почти внимания на него не обращала: бельё она во дворе развешивала. – Просто неохота мне на драки ваши смотреть.

– Это всё Будимир. Он ни одной косы не пропустит, парней всех задирает.

– Боишься ты его, Ермил, а сказать мне не хочешь.

– Я кметь, а не девка слезливая, никого я не боюсь.

– Послушай, я так не хочу гулять. Не спокойно мне, словно на старом снеккаре.

– О каком снеккаре баешь?

– О том, на котором по морю со свеями плавала. Да видел ты его и меня, верно, припомнишь на камышовом бережку. А снеккар-то тот, может, ты и поджигал.

Нахмурился Ермил, вспомнить что-то пытался. А Наумовна меж тем с одёжей покончила и к парню подошла.

– Ты, Гореслава, приходи сегодня к нам; я тебя от всех защитить сумею.

– Извини, Ермил, – слова сами собой вдруг нашлись, что бы всё, что хотелось, объяснить. – Не люблю я тебя, другом мне будь. Не такую любовь ищу.

– А какую – такую любовь? – взорвался кметь. – Не Будимира ли?

– Не его. Кого ищу, сама не знаю. А ты, Ермил, парень хороший, много ещё девок будут за тобой бегать. Ты уж прости меня, непутёвая я.

– Но ты всё равно ввечеру приходи, – как-то нерешительно попросил Ермил и к воротам пошёл.

Чувствовала Наумовна, что обиделся он крепко, но уж ничего не поделаешь. Не любила она его и не полюбила б никогда. И кого ждала, полесовница, чтобы листом земляничным приворожить?

7

Гореслава вскоре перестала гонять коров в поле и домостройничала в избе. Зима Ярославовна сразу приметила, что девка к ней попала сметливая, кроме того, прядёт да ткёт хорошо, поэтому достала с печи прялку и отдала Наумовне. «Когда нити наплетёшь достаточно, поставлю тебе и кросну, умелица», – сказала хозяйка в один из летних денёчков. И садилась теперь по утрам девка за прялку, с завистью посматривая на Голубу, у которой и забот-то было, что за огородом следить. Но вечерами уходила со двора Гореслава, шла в лес за травами целебными или же в крепость.

…Время было уже послеполуденное; Наумовна прясть уж закончила и по просьбе Зимы Ярославовны щи наваристые готовила. Мясные были они; славного бычка забил давеча Всеслав Стоянович, а хозяйка велела тушу в подклеть отнести.

Собака их, мохнатый Бурка, давно уж в сенях с лапы на лапу переступал, ожидая сахарной косточки.

Помешав деревянной ложкой ароматное варево, Гореслава достала из-за печки веник и подмела весь женский кут. Подумав немного, решила она подмести и мужскую половину. Было там давно не мётено: Всеслав Стоянович целых три дня не пускал туда жену, пока вместе с Олежцем сеть чинил. Пусто в мужском куту, всего несколько лавок ютилилось по углам, да грубо сколоченный стол стоял у окошка.

Чисто вымев весь сор из избы, принялась девушка за посуду. До блеска натёрла горшки и с удовольствием осмотрела свою работу. Только присела она на лавку, как послышалось в сенях чьё-то шарканье. Заворчал Бурка, но опосля смолк. Из-за льняного полотнища появилась старуха в синем платке; седые космы выбивались из-под него на плечи. Старуха окинула все куты внимательным взглядом и проворчала:

– А Зима Ярославовна куда запропастилась?

– В поле к коровам пошла, – ответила Наумовна, быстро на ноги вскочив. Очевидно, стояла перед ней бабушка Белёна, о которой Заря сказывала.

– А ты-то кто, девица? – старуха в глаза ей глянула.

– Живу я здесь с хозяйского дозволения.

– Откуда ж ты такая шустрая взялась? И на язык-то востра. Сирота?

– Отчего же, – больно слова бабкины кольнули. – Есть у меня и отец, и матушка, и сёстры с братьями – семья большая.

– А чего ж ты не с ними? Каждый должен знать своё место, а девкино место у отеческого очага.

– Уж вы не пужайтесь, не долго я у родичей ваших жить буду: в липене в родное печище уеду.

– Так не из Градца ты… То-то я смотрю, что говоришь не по-нашему.

Бабка Белёна села на лавку и спросила воды; Гореслава поднесла ей.

– Ты, что ли, щи варишь? – старуха поморщилась – На мясо поскупилась, варево овощное приготовила. Такое только собаке вылить.

– Ошибаетесь, я пол телячьей ноги в горшок положила.

– Не спорь со мной, мала ещё. Слушала бы старших.

Наумовна губу прикусила: не хотела Белёне перечить. Хотела старуха ещё в чём-то упрекнуть её, да случай помешал: хлопнула дверь в сенях, вбежала в избу запыхавшаяся Голуба, а за ней и Любава. Девчушка сразу к бабке бросилась, на коленки к ней взобралась.

– У, глуздница моя, егоза, – бабка Белёна подобрела. – Какая ты у нас красавица, краше солнышка. Ну, слезай, Голубушка, тяжела ты стала.

Девчушка присела рядышком на лавке, отыскала куклу свою, принялась с ней играть.

Любава меж тем Гореславу к себе поманила.

– Идём скорей: там, на берегу Соловки, парни дерутся; я тебе дорогою всё объясню. – Она к бабке своей подошла, попросила: – Пригляди ты за домом, бабушка Белёна, пока не вернёмся мы.

– Летите уж, птички перелётные, – пробурчала старуха ласково. – Ваше дело молодое, погулять хочется.

Всеславовна Наумовну почти за руку волокла к месту поля. Бежали они шибко; косы по спинам больно хлестали

– Понимаешь, – задыхаясь, рассказывала Любава, – шла я с пастбища (матушка по делам к старшей сестре послала), и встретила Олежца. Вижу: у братца глаза молодецким огнём горят – ну, и выпытала у него всё. Угрюм Первякович, сын одного из гостей наших, спор решил полем завершить свой с кметем княжеским Уварко. И всё из-за девки смазливой, Матрёны Игнатьевны.

… Дрались у моста через Соловку. Плотная толпа окружала бойцов; были здесь и мужики, и бабы с малыми детьми. Всеславовна протиснулась сквозь толпу к женщине в дорогой кике; возле неё стоял чёрненький паренёк, малый ещё годами.

– Здравствуй, Весёла, – защебетала Любава. – Да что ж ты тут делаешь со своим Васильком?

– Как же могла я не придти, сестрица, коли дерётся тут братан мужа моего. Говорил ему Любим: "Не сватай ты, Уварко, девку эту, беду только накличешь"; не послушал он. Жила бы эта Матрёна Игнатьевна у себя на выселках да и замуж пошла бы за сына купеческого.

Весёла Всеславовна прижала к себе ребятёнка, чтоб не видел более, чем положено ему, а сестрица её снова на ухо Гореславе шептала продолжение истории, о которой дорогой говорить начала:

– Просватана была Матрёна эта за славного кметя Уварко, да по сердцу был другой ей. Угрюм, купеческий сын, голову вскружил, сердечко девичье похитил. И ночкой тёмную решилась бежать девка с ним против воли родительской. Ожидал он её у двора с лошадьми, да люди добрые о побеге узнали, бежать помешали. Вот и дерутся теперь добры молодцы не на жизнь, а на смерть за косу девичью.

– А сама девка-то где? Тут ли?

– Тут. Вон, с краешка стоит, глаза поднять боится. Стыд-то какой, чуть не со свадьбы бежала! Сватов ведь к ней давно присылали, а родители согласие дали.

Посмотрела Наумовна на девку бедную: невысокая она была, стройная, как тростинка, лицом бела, чёрноволосая, совсем ребёнок. Младше была Игнатьевна её годами, неразумная ещё. Такая, как она, убежала бы с кем угодно, если б приглянулся он ей. И поймала себя девка на мысли, что жаль ей Матрёну. Видно, не по своей воле замуж бы пошла… Плакала девчонка, слёзы рукавом утирала и всхлипывала тихонечко при каждом ударе Уварко. Сильнее кметь был Угрюма.

Ой, не спасти молодца, вихрастого Первяковича, сосновыми шишками, горькой полынью да дубовой корой, тризну по нему отцу с матерью справлять, ведь не помилует, не сжалится над ним удалой кметь. А винить – то в том Матрёну станут; позор на голову её до конца дней.

Захотелось Гореславе уйти, не видеть слёз девичьих, ведь червь и её сердце точил. Поняла она, кого ждала. Кому сердечко девичье навек отдала, чьё лицо во снах разглядеть не могла. Не поможет земляничный лист, не ему косу её обрезать. Видно, скорей нужно в печище родное уезжать.

Слышала Наумовна, как охали бабы, плакали дети малые, которых матери забыли по дворам развести, и понять не могла, зачем пришла она и все они на смертоубийство смотреть.

… А князя в тот день в Градце не было: уехал он с частью гридни своей в леса поохотиться, грусть-тоску развеять. Поэтому-то без боязни затеял Угрюм поле.

Меж тем оба противника всё ещё на ногах стояли, утирали кровь с белого тела. Стойким оказался сын купеческий, может, любовь девичья силу ему давала. Дрались они не на мечах, а на кулаках, чтоб никому слепой случай подыграть не смог.

И вот, когда в последний, видно, раз разошлись бойцы, в последний раз на солнышко взглянули, дух перевели, пронеслось по толпе:

– Расступитесь, князь едет.

Быстро, шибко скакал к Соловке вершник на сером в яблоках коне, а за ним ещё с десяток добрых молодцов. Народ, конечно, тут же расступился перед князем и его кметями. Стрелой, из лука пущенной, метнулся между противников серый конь, бегом разгорячённый, на дыбы поднялся, пыл молодецкий остудил.

– Что затеяли вы тут, добры молодцы? – грозно молвил Светозар; молнии глаза его метали. – Почто жизнь друг дружке губите?

– На то причина есть, князь, – сквозь зубы ответил Уварко. – Поссорились мы крепко, только боги рассудят.

– Из-за чего ссора-то такая вышла?

Молчали оба; только выкрикнул кто-то из толпы: "Из-за девки смазливой". Глянул на него исподлобья князь: опустил глаза говоривший.

– Наказать велю обоих примерно. Тебе, Уварко, снова отроком быть: не место таким, как ты, за нашим столом, заслужи право это снова.

– В чём же вина моя, князь?

– Ослушался ты меня, ведь велел я тебе вниз по Соловке вслед за Славой ехать, ворогов наших погонять.

Не испугался кметь гнева княжеского, сказал:

– Моя вина, князь. Любое наказание приму.

– Ну, а тебе, Угрюм Первякович, не совестно ли? У отца с матушкой единственная ты отрада. Не видать тебе торговых ладьей, не плавать по Неву-морю.

Выбежала тут пред княжеские очи Матрёна, бросилась в ноги его коню.

– Не серчай ты на них, князь, одна я виновата, меня и наказывай. Из-за меня дрались, – говорила скороговоркой девка, а на глазах – слёзы. Ну, как тут не смилостивиться.

– Ступайте по домам, но впредь чтоб такого в Градце не было, – сказал так и к крепости поехал.

А Матрёна-то не к жениху бросилась, а к дроле своему, обвила шею его руками, зарыдала у него на плече. Недобро глянул на них Уварко, но промолчал, только кулаки сжал.

Разошёлся народ, девку неразумную осуждая, родным её сочувствуя.

8

Гореслава сидела на лесном берегу Соловки и бросала мелкие камушки, что отыскивала в песке, в воду; такие же они были, как бечета и ногат у Радости в жуковиньях. Сама не своя весь день была девка; что в руки ни брала – всё бросала. И пришла сюда, чтобы реке поплакаться. Так бы и повыдёргивала все волосья из её чёрной косы за очи тёмные, что ладо её прельстили! Но не посмела она, а потом подумала: зачем, не давал ведь он ей слова и не любит вовсе.

Уезжает он сегодня, князь светлый, людей лихих по лесам искать, а Радость – то эта Твёрдовна ждать его будет, на забрало по утрам выходить, вздыхать прилюдно. А ей, Наумовне, только здесь и выплакать своё горе можно.

Обвила девка руками коленки, прижала к ним головушку. За что, боги справедливые, так зло пошутили; мало ли ей смерти матушкиной, полона свейского? Вода, прохладная ещё, у ног плескалась; где-то недалече девки градские плескались, смеялись, и Заря с ними была, загорелая, стройная. Не понять ей, хохотушке, горя девичьего, любовного, ведь гуляет Власовна со статным чёрнобровым, и глядит он на неё так жарко да ласково…

Кто-то ехал берегом. Гореслава на ноги поднялась, слёзы утёрла.

Вершник, что её потревожил, оказался Ермилом. Остановил он коня супротив девки, спросил:

– О чём кручинишься, Гореслава?

– О доле своей девичьей; пустое всё. Скажи, Ермил, – сердечко в груди упало, – правда ли, что Светозар, князь наш, покинуть Градец сбирается?

– Правда. Сегодня ввечеру уедет. Весь Градец провожать будет.

– И она провожать придёт, – подумалось Наумовне.

Подойдёт Радость Твёрдовна к его коню серому, оберег князю свой отдаст, а Светозар её за то поцелует. Ох, не выдержит сердце девичье, не скрыть тогда думы тайной будет!

– И ты поедешь с ним, Ермил?

– Поеду, – с гордостью ответил парень. – Ждать будешь?

– Буду. Возвратиться вам всем живым.

Понял кметь, что не хочет девка дольше говорить с ним, повернул коня да и поехал своей дорогой.

…Весь день Гореслава вечера ждала, за окошко поглядывала: скоро ли солнышко зайдёт. За час где-то до заката отпросилась она пойти на улицу погулять, бросилась со всех ног к броду через Соловку. Сердечко бедное из груди выпрыгивало, но не от бега быстрого, а от предчувствия недоброго. Вернётся ли Светозар живым и невредимым – этого она не ведала. Нет, последней не Радости его повидать, а ей, Гореславе.

Притаилась Наумовна за ольховой порослей, до боли в очах в серую ленту дороги вглядывалась. И вот увидела: едет впереди прочих он, меч червлёный из-за мятля поблёскивает. А кметей – то с собой мало взял, на силу свою понадеялся: всего-то с дюжину с ним добрых молодцев. И зашептали сами собой уста девичьи поговорку-заговорку, которой бабы из их печища мужей своих на медвежью охоту провожали, только слова позабылись, да новые сложились:

– Ой, Перун, Небесная гроза, не гневися ты на ладо моего, не пускай в него стрелочки свои, а пусти в меня, неразумную. Ой ты, конь борзой, ты не спотыкнися дороженькой да вынеси ладу моего от ворогов. А ты, меч вострой, не затупися; ты, щит, не разломися. Возвратись ко мне, мой миленький, не покинь ты меня. Пусть стрелы мимо тебя пролетят, пусть ворогов твоих конь твой борзый потопчет, а меч верный порубит. А коли смерть за тобой придёт, то приманю я её к себе, лишь бы ты, мой ладо, жил да поживал, деток да славы наживал, не со мной, так с другой. Охрани тебя леший да водяной от людей и зверей; не оставь в милости его Свет – Солнышко.

Не услышал князь её шёпота, мимо проехал. А девка взглядом его долгим проводила и прошла вслед за ним несколько шагов, пока не затих в лесу стук копыт.

… Случилось так, что в конце хлебороста заболел Олежец. Поехал он к Неву-морю порыбачить; уехал здоровым, а возвратился хворым: вода холодная в море была, а тарок ветра лодку перевернул. Понадеялся на крепкое здоровье свой парень, одёжу мокрую не сменил – ну, и Огнея его и поймала… Зима Ярославовна уж и не знала, что делать, водила и к Банной матушке, да всё напрасно. Тут-то ей на помощь и пришла Гореслава. Сбегала девка в лес за берёзовыми почками, отыскала на пригорках душистую ромашку, заварила зерна овса и начала всё это парить да настаивать.

Голуба до того любопытна стала, что от печки не отходила, глазами большими следила за ловкими пальцами Наумовны.

И вылечила-таки девка парня, через неполную седмицу на ноги поставила. С тех пор стали звать её к тяжелобольным. Дивилась этому Гореслава: неужто в Градце нет старух-знахарок, которым леший открыл часть своих секретов потаённых?

– Уж не Лесная Девка ли ты? – как-то спросила Зима Ярославовна у Наумовны, когда та травы свои целебные в клети развешивала.

– Нет, – улыбнулась она, – просто с детства я полесовничаю. Люблю я лес, и он тоже меня любит. Но вы не пужайтесь: скоро уж уйду от вас.

– Куда же?

– Домой. Давно я родных не видала.

– И ты мне как родная. Знаешь, сердце моё материнское успокоилось бы, если б Олежец женился на тебе.

– Градец – город большой, невест в нём много лучше меня, но за похвалу спасибо.

– Знаю я, с кем сын мой гуляет. Славина – девка непутёвая, нитка под рукой её рвётся, узор под пальцами не вьётся. А у тебя всегда полотно браное, на вес золота. На лицо ты смазливая, нрава кроткого.

– Не могу я просьбу вашу уважить без согласия родительского, да и Олежцу я не мила.

С тех пор мысль страшная закралась в голову девичью: вдруг сосватают; отыщут избу её родную да и пришлют к родичам сватов. Что же делать тогда ей, бедной головушке, не хочется ведь ей быть женой нелюбимого. Лучше бы за кметя какого-нибудь пойти, хоть за Ермила, только не за угловатого Олежца. Угрюмый он (в отца пошёл) да умом не вышел. Охрани от беды, чур!

А сердце девичье с каждым днём всё сильнее билось; чуяло оно беду. Как-то раз проснулась даже Гореслава посреди ночи от страшного сна: привиделось ей, что убит её ясный сокол чёрной стрелой, не летать ему больше под небесами. И тряслась девка от ужаса беспричинного и боялась, что увидит кто её в тот час. Но спали все, а страх сам собой прошёл.

… Утро было серое, туманное. Гореслава вышла во двор, чтобы одёжу сохнуть развесить, когда услышала цокот копыт. Подошла к воротам, взобралась на чурку, выглянула на улицу и увидала Ермила. Повесил добрый молодец головушку, конь под ним спотыкался Окликнула его девка:

– А ну-ка, Ермил, подъезжай сюда да рассказывай, что приключилось.

– Послал меня князь за подмогой. Объявились в лесах наших урмане погорелые.

– Почему ж они погорелые?

– Корабли их сожгли мы у Коровьего брода, часть перебили, а часть разбежалась. Есть теперь между ними и свеи. Не тебе рассказывать, что за люди они.

– Но от чего голову ты повесил?

– Когда уезжал я, бой у нас с лихими людьми завязался. Не спокойно сердцу молодецкому.

– Езжай в крепость скорей! За подмогой же тебя послали, а ты…

Весь день Наумовна у ворот простояла, но не видала боле ни одного кметя. И казалось ей, что не досказал он что-то важное Ермил, утаил, чтоб не расплакалась. Знал ведь, кто её сердцу мил. Отчего ж не спешил молодец за гридней, если князь его за помощью послал; не от того ли, что спасать некого?

А уже поздним вечером, когда солнышко верхним краем своим землю лизало, услышала Гореслава гулкий стук копыт. Выбежала она улицу, побежала… А по Градцу ветер женский плач разносил… И замерло сердечко, когда увидела коня серого на поводу у одного из кметей. Бросилась в глаза ей Радость Твёрдовна, что шла сторонкой и губки алые кусала. "На тризне ведь она будет над курганом слёзы лить", – подумала Наумовна и ужаснулась. Неужели умер её ладо, покинул её? И ноги её пошатнулись; слёзы по щекам потекли. Завыла тихо Гореслава, когда увидела его, бледного, поддерживаемого двумя кметями на дрогах… Ой, доля моя, доля горемычная!

Спала девка в клети, поэтому никого не потревожила, когда вернулась на двор ночью. Бурка её ещё издали узнавал по шагам, поэтому не залаял, а лишь приподнял косматую голову и посмотрел на неё умными глазами. Забылась Гореслава не скоро неспокойным сном и проспала до зари, пока не разбудила её Зима Ярославовна.

– Просыпайся, травки свои бери. Приходил Ермил, звал к князю тебя.

– Как же мог он звать меня Светозару, если в Ирии он.

– Типун тебе на язык! Ранен князь наш тяжко, а ты людей лечить мастерица. Вставай, поторапливайся.

Бежала девка к крепости, ног своих не щадя. Отроки её безмолвно пропустили; на лицах их застыла печаль.

Ермил встретил её у резного крыльца княжеских палат. Он был хмур, как туча, и немногословен.

– Идём. Только веди себя потише.

– Что с ним?

– Стрела. Да ты сама увидишь. Если нужны какие-то травы, кликни Усладу.

– Лучше самой мне за травами пойти: боюсь, девка эта не найдёт нужной травы.

– Я с тобой пойду.

– Зачем это?

– Чтобы с тобой ничего не случилось.

Набрала Наумовна лебёдки, сосновой хвои, коры дуба, череды, ольховой коры да рябинового корня и, помедлив, ещё и сон зелья.

… Поднялась с трепетом девка по резному крыльцу, вошла в полутёмную влазню.

– Сюда, – дёрнул её за рукав кметь. – Только осторожно, не споткнись – тут порог высокий.

Они прошли какую-то комнату с двумя большими оконцами и снова окунулась в полумрак. Тихо скрипели доски под ногами, печально и тоскливо.

– Вверх, – коротко молвил Ермил.

Поднялись по широкому всходу, прошли ещё несколько комнат, пока кметь не остановился перед дубовой дверью.

– Обожди здесь, я скажу ему.

С замиранием сердца вошла через мгновение в тёмную комнату Гореслава и вздрогнула, увидав его, лежащего на ложе, покрытом волчьей шкурой; из-за мрака лицо его казалось ещё бледнее. Светозар приоткрыл глаза, бросил на неё короткий взгляд и снова прикрыл очи.

Рана у князя была тяжёлая: стрела пронзила бок, но девка этого не испугалась: у себя в печище она много раз лечила собак, которых когтями потрепал медведь, но лечить животных – не лечить людей. И забегала Услада взад-вперёд с горшочками, мисками да ширинками, в отварах трав смоченными. День деньской просиживала Гореслава возле князя, отлучаясь лишь, чтобы поесть.

Травы не подвели её: глаза у Светозара со временем вновь заблестели, с лица исчезла мертвенная бледность, но был по-прежнему он молчалив, не разговорчив. А Наумовна, наоборот, похудела, стала белее снега. "Всю себя извела она ради него, – говорила Любаве Заря. – Жизнь свою в него вдохнула. А он-то знать не ведает, что сохнет по нему такая красавица". Гореслава же радовалась выздоровлению княжескому, да радость-то эта с горем была из-за Радости.