Текст книги "Эликсир князя Собакина"

Автор книги: Ольга Лукас

Соавторы: Андрей Степанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Часть третья
Бонзайцево

Глава 14
Триста восьмой километр

На полустанке «Платформа 308 километр» электричка задержалась не дольше, чем на полминуты. Название вводило пассажиров в заблуждение: никакой платформы здесь не было, оставалось только прыгать с площадки. Петр Алексеевич быстро побросал на землю сумки, первым выпрыгнул из вагона и подал руку княжне. Следом легко соскочил Паша. Костя оказался последним: он еле успел скинуть вниз, едва не покалечив Живого, свой увесистый рюкзак, а затем нежно прижал к груди гитару и спрыгнул сам. Двери захлопнулись, и два зеленых вагончика пригородного поезда унеслись дальше – в сторону станции «Горбушки».

Прибывшие огляделись.

В утреннем тумане были видны только два здания: вблизи – покосившаяся изба в три окна с надписью «308 км», а в отдалении – водонапорная башня. Единственная колея железной дороги густо заросла травой. Было совсем тихо.

– Тут кто-нибудь живет вообще? – шепотом спросил Паша.

– Собак что-то не слышно... – задумчиво сказал Бабст. – На зону похоже.

– Какую зону? – испугалась княжна.

– Из «Сталкера». Фильм такой, по Стругацким.

Вера пожала плечами: фильмов советского времени ей, по легенде, посмотреть не довелось.

– Зона, Верочка, – объяснил Савицкий, – это такое место, где исполняются желания. У тебя есть желание?

– У меня есть, – влез Живой. – Я жрать хочу.

– Я тоже, – потупив глазки, призналась Вера.

– Ну и отлично. Сейчас купим продукты, а потом возьмем машину – и в Зайцево. Вперед, за счастьем!

Однако зона, похоже, не спешила осчастливить пришельцев: на избе висел ржавый замок. Участники экспедиции обогнули станцию и вышли на привокзальную площадь – большой пустырь, посреди которого торчал постамент с сохранившимися на нем крупными гипсовыми ботинками. По краям пустыря смутно чернели избы.

Под ботинками, спрятав лицо в воротник пальто, сидело существо неопределенного пола и возраста в остроконечной шерстяной шапочке – скорее всего, древняя старуха. На газете перед ней была разложена вяленая рыба.

– О! Лещи! – обрадовался Бабст. – А ты говоришь, не живет никто. Да тут целый рынок. Мамаша, почем рыбка?

Старуха откинула воротник и подняла голову.

Судя по небритости, это была вовсе не старуха, а мужичок неизвестных лет, с очень морщинистым, как будто пожеванным лицом.

– Писят грамм, – с трудом разлепляя губы, ответил он.

– Каких еще грамм? Я тебя спрашиваю – рыба почем?

– Писят грамм хвост, – разъяснил торговец.

– Он бартер тебе предлагает, – догадался Савицкий. – За каждый рыбий хвост – пятьдесят граммов водки. Дешево, между прочим. Рыба крупная.

– Или по десятке гоните, – добавил мужик.

– А пива у вас тут можно купить?

– Пиво в Пеньке.

– Как в пеньке? – удивилась княжна. – Это же... э-э... остаток дерева.

– Пенек – это поселок в двадцати километрах отсюда, – объяснил Костя. – Там у них леспромхоз. Я по карте смотрел.

– Леспромхоз накрывшись, – сказал мужик. – В прошлом году накрылся. А магазин там людской. Вчера бакарди завезли.

Он вдруг вытащил из кармана пальто правую руку, сложил пальцы щепотью и поцеловал их, причмокнув. Жест был почти итальянский.

Приезжие переглянулись.

– Ладно, тут все равно ничего не купишь, на месте затаримся, – решил Савицкий. – Надо машину искать.

– А где искать? – спросил Паша. – Тут тебе что, Шереметьево? Таксисты сейчас набегут?

– Папаша, есть у вас кто с машиной? – громко обратился Бабст к любителю бакарди. – Пассажиров возит кто-нибудь, спрашиваю?

– Я вожу, – распрямился вдруг предприниматель. – Вам куда?

– В Зайцево.

Услышав это название, мужик сморщился и буркнул:

– Не, непопутно.

Он поднял воротник и снова спрятался от мира.

– Почему непопутно? – спросил Бабст. – За деньги же, не так.

Ответ, донесшийся из глубин пальто, был долгим и состоял в основном из слов, которых княжне Собакиной знать не полагалось. Впрочем, остальные тоже поняли немного: яснее других были различимы слова «болотина», «глуша» и «тачку чинить».

– Короче, слушай наше предложение, – прервал оратора Савицкий. – Мы берем у тебя всех лещей по десятке за хвост и платим еще двести рублей за поездку. А не хочешь – сиди тут дальше. Электричка только завтра придет, сам знаешь.

Долго уговаривать торговца не пришлось. Он взял деньги за рыбу и, велев туристам ждать, скрылся в тумане.

Костя достал из рюкзака моток проволоки и принялся нанизывать на нее лещей.

– Что это ты делаешь? – поинтересовался Живой.

– А ты не видишь? Ожерелье.

– А, понятно. Алмазные подвески. Кстати, Пьер, я тут подумал, что мы могли бы отлично сыграть трех мушкетеров. А что? Ты, конечно, вылитый Атос, благородный граф де Ла Фер. Костя, он у нас типа ученый, но при этом мужчина крупный и надежный, как Портос. И усы у него теперь подходящие. Ну а я, к сожалению, гожусь только на роль хитрожопого Арамиса. По крайней мере с виду. Но в душе я д’Артаньян!

– А я? – спросила Вера.

– Гм. Вам, леди, остается только одна роль...

– Все, хватит болтать, – сказал Савицкий. – Берите сумки, машина идет.

В тумане обозначился свет фар, и спустя минуту рядом с мушкетерами со скрежетом затормозила белая «копейка». За рулем сидел любитель бакарди.

Бабст посмотрел на лобовое стекло:

– А техталон где?

Мужик ответил в рифму.

– Пьер, что он говорит? – спросила княжна.

– Он говорит, что здесь нет дорожной жандармерии, – объяснил француженке Савицкий.

– О, это хорошо. Она у вас такая... нелюбезная.

Сразу после выезда из деревни машину начало качать, как небольшой катер в бурю. Паша при каждом толчке с удовольствием валился на княжну и тут же принимался многословно извиняться, целуя ручку. Сидевший впереди Бабст крутил головой и метал на Арамиса убийственные взгляды.

Туман понемногу рассеивался, и перед глазами городских жителей разворачивались волшебные псковские дали.

Мужик упорно молчал.

– Тебя как зовут-то? – спросил у него Бабст.

– Костянтин Иваныч.

– Тезки, значит. Ну что, Иваныч, как тут у вас рыбалка? Лещи-то у тебя вон какие. Элитные!

Мужик посмотрел на тезку, как на дурака.

– Какие лещи? Я тебе плотву продал.

– Ты чего, Костян? – изумился Бабст. – Да я с трех лет на рыбалке! Что я, леща от плотвы не отличу?

– Так то одна рыба. Сперва плёска, инше подлещик. Потом, как подрастет, плотва. Потом выросток. А вот когда до пяти килов дожрет, тогда он уже и лещ.

– Наука, однако, – с уважением покачал головой Живой.

– Ты, Костя, со специалистом не спорь, – вмешался Петр Алексеевич. – Ты – рыболов-любитель, а он этим живет, может быть.

– Ладно, не буду. Плотва у них...

Бабст обиженно замолчал.

Пейзаж постепенно менялся. Теперь это была заболоченная местность, покрытая редким лесом. Дорога становилась чем дальше, тем грязнее. «Копейка» пробиралась по колее, оставшейся от грузовиков, то и дело ныряя в большие лужи.

– До Зайцева-то скоро доедем? – не выдержал Бабст.

– Скоро-тихо, – непонятно ответил водитель и прибавил: – Коли в мочежине не увязнем.

– Понятно. А ты там раньше бывал?

– Где? В мочежине?

– В Зайцеве.

– Нам там бывать незачем.

– Снова понятно. А они к вам ездят?

– Кто?

– Зайцевские.

– Не, не ездиют. На нас они нелюдятся, а по соседству у них и деревень, считай, не осталось. Гривы накрывшись, Заворуйка тоже. В Лысых Горбах три старухи живут. А эти, зайцевы, ничего, существуют.

– А чем промышляют?

– Птицеферма там. Еще фикусы ростят.

– Какие фикусы?

– Обнаковенные, в горшках. Промысел у них такой народный. Раньше гоноболились, грамоты в районе получали, а теперь никому ихние фикусы на фиг не нужные стали.

Константин Иваныч сплюнул за окошко, помолчал, а потом продолжил:

– А вообще лешачий там народ. По цельным дням богу молятся, а какому богу – неизвестно. Может, тот бог с рогами. Вот смотри. Было там два колодца. С одного говном воняло, с другого нет. Так они что сделали? Который без говна, тот заколотили. А с вонючего воду пьют. Полезная, говорят. Купаются в ней, рожи моют. Теперь дальше смотри. Ты вот про рыбу спрашивал. А они, зайцы эти, они малёвки наловят, ножом порубают и сырую сожрут. Прям с кишочником. А то вообще ссаки подогреют – и вперед. И ходят косые с этих ссак.

– Костя, что он такое говорит? – спросил Савицкий. – Может такое быть?

– В колодце, вероятно, сероводород, это случается, – ответил Бабст. – А с мочой непонятно. Традиции уринотерапии в русской культуре не было, это все западные влияния.

– Вливания не вливания, а только нелюдской там народ, упырики, глуша мелкая, – подвел итог Константин Иваныч.

Минут через десять на горизонте показался пригорок почти правильной конической формы. Верхушка его была совершенно лысая и плоская, как будто срезанная ножом.

– Древний курган? Городище? – спросил Бабст со знанием дела.

– Гремок, – ответил водитель.

– Ага, понятно, – на самом деле Костя уже и не пытался понять загадочного аборигена. – А почему верхушка такая?

– Зайцы срезали. Всей деревней лет пятнадцать ковырялись. Там сразу за гремком и будет ихняя деревня.

– А зачем срезали?

– Кто ж их знает? Должно, ихний бог так захотел.

Впереди показался мост через извилистую речку с низкими, поросшими ельником берегами.

– Как речка-то называется?

– По-нашему – речка Свинка. А по-ихнему такая неразберюха, что язык сломаешь.

Перед самым мостом водитель вдруг резко затормозил.

– Дальше не поеду! – объявил он.

– Это еще почему? – возмутился Савицкий. – Договаривались же до Зайцева.

– Нет туда проезда. Только на козле милицейском и за-бесплатно. Ты на дорогу гляди.

Дорога впереди состояла в основном из грязи и кочек, но все-таки казалась ничем не хуже, чем та, по которой они добирались сюда последние два часа. Было ясно, что Константин Иваныч просто боится заезжать в нелюдскую деревню.

– Ладно, выходим! – скомандовал Савицкий.

Разобрав вещи, они двинулись в сторону моста. Бабст задержался, чтобы заплатить водителю.

– Держи двести.

Мужик протянул было руку, но Костя вдруг отдернул деньги и спросил:

– А скажи, Иваныч, ты про березу зайцевскую ничего не слыхал?

– Каку березу?

– Старую березу. Очень старую. Барин посадил, помещик, сто лет назад.

– Берез тут столько, что всей Москве на розги хватит. А помещиков еще товарищ Сталин ликвидировал как класс.

Бабст посмотрел на него внимательно: похоже, мужик действительно ничего не знал.

– Ну ладно, держи деньги. Смотри, на бакарди все не трать. Тебе тормозные колодки давно пора менять.

– Купил бы «Ауди», да жопа, как у Маугли, – загадочно ответил псковитянин.

– Ну, прощай!

Бабст надел рюкзак, взял в руку гитару и уверенным шагом бывалого туриста стал догонять товарищей.

Константин Иваныч посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на пригорок и смачно сплюнул:

– Тьфу! Мандаты без даты!

Утер рот рукавом и уселся за руль. «Копейка» пустилась в обратное плавание.

Глава 15
Нелюдская деревня

На мосту княжна Вера остановилась, чтобы полюбоваться панорамой речки Свинки. Кроме плавней, низкорослых елок и сарая на склоне горы у самой воды виднелось еще какое-то красно-белое пятно.

– Смотри, Пьер, там кто-то сидит!

– Да, точно.

– Девчонка какая-то, – присмотревшись, сказал Бабст.

– И, кажется, ничего себе, – добавил остроглазый Паша.

Они спустились с моста и пошли вдоль берега. На камне у самой воды сидела девушка в белой блузке и яркокрасной юбке. Она положила голову на колени и глядела на воду – прямо как Аленушка на известной картине. Однако от героини Васнецова жительница Зайцева отличалась румянцем во все щеки и очень крепким телосложением. Рядом с ней не было ни ведра, ни удочки, ни корзины: значит, девушка пришла сюда просто так, отдохнуть. Когда четверо приезжих подошли поближе, стало видно, что она чему-то улыбается. Улыбка у нее была добрая, наивная, даже какая-то блаженная.

Завидев незнакомых людей, Аленушка встала. Живой ахнул:

– Пейзанка-то кака цветушша! Значит, так: всем молчать, в контакт с народом вступаю я.

Он взбил дреды так, что голова его стала похожа на какое-то хищное растение, вроде венериной мухоловки, и пружинистым шагом направился к цели.

– Здравствуй, Аленушка! Здравствуй, милая! Далеко ли до Зайцева? – громким фольклорным голосом вопросил он шагов за десять.

– Здравствуйте, – ответила девушка, рассматривая его не без удивления. – Да нет, недалеко. Вон там, за гремком.

– За каким еще гремком?

– Да вот за этим же, за тайровым. Здравствуйте! – улыбнулась она подошедшей троице.

Савицкий и Бабст поздоровались, не удержавшись от ответной улыбки. Княжна тоже улыбнулась, но промолчала.

– А вы к нам, значит? А сами откуда будете?

– Из Москвы, – ответил Петр Алексеевич.

– Ух ты! – глаза незнакомки округлились. – Из самой Москвы? Так давайте я вас провожу. Вот тут, по тропинке, скоренько дойдем.

– Спасибо!

Они пошли по тропинке, огибавшей лысый пригорок.

– Вы к нам по делу по какому или просто так приехали? – спросила девушка.

– А вот я тебе расскажу, по какому мы делу, – затараторил Живой, подхватывая пейзанку под локоть и увлекая вперед. – Мы, Аленушка, ученые люди. Приехали язык ваш изучать. У вас тут язык старинный, заповедный, такого в Москве даже в Лосином Острове не сыщешь, где лоси ходят, вот нам и интересно. Тайровый гремок-то, говоришь? Дай-ка я запишу. Это что же значит?

– Ну, сверху на нем плоско то есть, на гремке... Ученые, говорите, – девушка с уважением посмотрела сначала на Пашин смартфон, потом на дреды и добавила: – Академики!

– Ишь ты, какое слово знаешь. А как зовут тебя, красотуля? Угадал я про Аленушку?

– Не, не угадал, – рассмеялась девушка, прикрыв рот ладошкой. – Дуня я.

– Авдотья, значит. Хорошее имя. А я, стало быть, Павел Живой, кандидат филологических наук. А чего ты, Дуня, в поле не работаешь?

– Так у нас же птицеферма. Все девки на ферме ломят. А сёдня праздник, выходной. Покормили с утра да пошли гулять.

– Вот оно как... Так ты при яйцах, значит?

– Не, я при цыплятах.

– Это хорошо, что при цыплятах. А что, Дуня, есть ли у тебя бойфренд?

– Это какое слово вы сказали?

– Жених, спрашиваю, есть?

Дуня снова захихикала, прикрыв рот ладошкой.

– Да нет, у нас на деревне моготных мужиков совсем не осталось. Вот братец мой неженатик, но он духовное лицо. А так все больше девки.

– Вау! Райские кущи! А кто же вас, милые, того-этого...

Не дав ему договорить, державшийся сзади Савицкий крепко взял Живого за локоть:

– Паша, можно тебя на минутку?

– Айн момент, Дунчик! Начальство вызывает.

Оттащив Живого в сторону, Петр Алексеевич сурово спросил:

– Ты чего делаешь?

– А чего я делаю?

– Будто не понимаешь. Нельзя так в деревне. Надо обходительность проявить. Спросить про здоровье, про укос, про надой. А ты сразу, как оккупант...

– Оккупанты как раз про надой и спрашивают – курка, яйки, млеко. А я – без всякой корысти. И вообще, Атос Алексеевич, в данном вопросе не вам меня учить. Тут я точно академик. Не мешайте работать.

Он вернулся к Дуне и продолжил беседу, однако про бойфренда уже не заговаривал. Разговор зашел об успехах фермы.

Приезжие обогнули тайровый гремок с плоской вершиной, еще раз подивившись египетской работе жителей Зайцева, и вышли на дорогу, ведущую в село. Справа, на склоне гремка, оказалось кладбище. Оно было вполне ухоженное, с оградками, столами и скамейками, но могилы выглядели необычно. Вместо крестов торчали поставленные на попа бревна на деревянных постаментах, причем некоторые из них сильно смахивали на бутылки.

– Что это у вас хоронят не по-русски? – удивился Бабст. – Язычники вы, что ли?

– Не, языков мы не знаем, русские мы.

– А почему тогда кладбище не возле церкви, а на горе? И бревна зачем?

– Так учитель хоронить велел, – очень серьезно ответила Дуня и низко поклонилась в сторону кладбища.

– А бутыли что значат?

– А это которые саками до смерти опившись.

Академики переглянулись в недоумении. Похоже,мрачный Константин Иваныч говорил правду: народ тут был не совсем человеческий. Дальше шли молча. Притихли все, даже Паша – особенно после того, как Бабст незаметно показал ему кулак. Живой пригладил дреды, перестал трещать и спрятал смартфон в карман штанов.

Дорожного знака с названием при входе в деревню не было: вместо него стояли большие деревянные ворота.

– А ворота-то зачем? – снова удивился Бабст. – Торчат в чистом поле. Ни створок, ни забора.

– Это тоже учитель поставил, – ответила Дуня. – А зачем – мы не спрашиваем. Значит, духам так проходить к нам удобнее.

Бабст и Савицкий снова переглянулись – на этот раз уже с тревогой.

Пропустив Дуню и Живого за ворота, Петр Алексеевич жестом подозвал остальных к себе:

– Послушайте, это какая-то секта. Тут может быть опасно. Предлагаю вернуться, пока не поздно.

– Нет! Нет! Я хочу видеть экстремальных раскольников! – запротестовала княжна.

Бабст почесал в затылке, поправил ожерелье из лещей и сказал, кивнув в сторону Живого:

– Если этому язык укоротить, то думаю – ничего, обойдется. Дело-то надо сделать, Петюха.

– Ладно, рискнем, – решил Савицкий. – Но вопросов задавайте поменьше. Главное – это вежливость во всем. Если что не так – не подавайте виду. И все их обряды соблюдать неукоснительно!

– Ты это Пашке скажи.

Вдоль деревенской улицы стояли обычные избы-пятистенки с покосившимися заборами, но крыши у них были непривычные – очень острые и высокие. Однако больше всего приезжих удивило то, что улица была вымощена крупным булыжником.

– Ай, какие молодцы! – порадовался Савицкий. – Это кто же улицу замостил? Работа-то адская.

– Это всей деревней мостили, еще при учителе, – ответила Дуня. – Он такой обычай придумал: если кто уедет надолго, а потом захочет назад обернуться, то должен камень с собой привезть. Тогда многие возвращались, вот мостовую и сложили. А сейчас не ворочается никто. Уедут – и с концами.

– Очень правильный человек был ваш учитель, – сказал Петр Алексеевич.

– Вот в церкву придем – сами ему это скажете. Он рад будет.

Фонарей вдоль улицы не было совсем, но возле некоторых изб возвышались массивные деревянные столбы, покрытые затейливой резьбой из цветов и листьев. На верхушке каждого столба была приделана шестигранная крышка с сильно загнутыми вверх углами.

– Памятники учителю? – поинтересовался Паша.

Бабст еще раз показал ему кулак.

– Да это же косухи, – улыбнулась Дуня, – ну, фонари такие.

Возле одного дома развешивала белье старуха в платочке. Один конец веревки был прикреплен к специальному шесту во дворе, а другой – прямо к стоявшей на улице косухе.

– Беленько стирать вам, Авдотья Терхировна, – приветствовала ее Дуня. – Все трудитесь?

Старуха обернулась и подошла к забору. Лицо у нее было совсем монгольское.

– Спасибо, Дуняша, – ответила она, внимательно оглядывая незнакомцев. – Стиранула маленько, да. А это кто же с тобой?

– А это академики из самой Москвы. Языки наши собирать приехали, вы представляете?

– А, ну таки-то у нас уже бывали, с языками, – покивала головой бабка. – Народ тихий, ничего не сперши уехали. Это не то что которые с музея за иконами ездиют, шарамыги. Ну, помогай вам духи!

Она поклонилась в пояс. Приезжие ответили почтительными поклонами и пошли дальше.

– Дунечка, а куда мы идем? – ласковым, но чуть дрожащим голоском спросил Живой.

– Сначала в храм зайдем, помолимся, а потом надо вас на постой определить.

– Храм – это хорошо, конечно, – сказал Петр Алексеевич. – Но вот только понимаете, Дуня, мы с утра ничего не ели. У вас магазин есть?

– Есть, а как же. Да вон он, видите?

Она показала на строение из толстого бруса. В отличие от других домов, к нему было приделано что-то вроде веранды. Возле единственного окна висела вывеска с тщательно прорисованными славянскими буквами:

МАГАЗИН ПРОДУКТЫ

Расписание работы торговой точки тоже было исполнено каллиграфически.

– Да вы не беспокойтесь, накормим мы вас, – сказала Дуня. – Вот помолимся – и к нам пойдем.

– Обязательно помолимся и обязательно пойдем, – кивнул Савицкий. – Но продукты вы уж нам разрешите самим купить.

– Пошли, пошли, пошли! – затараторил Паша. – Сначала пожрем – а потом сразу молиться.

– Да уткнись ты, поганец! – не выдержал Бабст, и тут же испуганно оглянулся на Дуню.

Но та только улыбнулась как ни в чем не бывало.

В магазине жужжали мухи и сильно пахло рыбой. Помещение было перегорожено пополам прилавком, на котором стояли весы с гирьками и лежали счеты. Эта картина сразу вызвала у Савицкого приступ ностальгии по юности, пришедшейся на восьмидесятые годы.

Из-за весов выглядывала такая же крепкая, как Дуня, девушка с пергидрольной стрижкой. Одета она была в аккуратный синий халатик, а на груди у нее был приколот бейджик с надписью «Танюха».

– А почему не Татьяна? – вслух удивился Савицкий и тут же, спохватившись, поздоровался: – Здравствуйте!

– Да, почему не Танечка? – решила показать знание русского языка княжна. – Это же очень грубо звучит – Танюха, Дуняха...

Продавщица неприязненно покосилась на нее и ответила одному Савицкому:

– Здравствуйте!

– У нас обычай такой, – объяснила иностранке Дуня. – Учитель Дуню любил, Танюху и Надюху. С тех пор у нас в деревне старшая дочь всегда Авдотья, средняя Татьяна, а младшая Надежда.

– А если четвертая родится?

– Опять Дуня будет.

– А мальчиков как называют? – спросил Савицкий, обращаясь к продавщице.

– Да как зря попало называют, – махнула рукой Танюха. – Вот они жопотуи такие и вырастают. Вы брать чего будете?

– Пива нет... – даже не спросил, а как-то печально констатировал Бабст, оглядывая полки.

– Алкоголя не держим, – гордо ответила работница прилавка. – Вы в Пенёк поезжайте.

Костя только вздохнул: до благословенного Пенька им теперь было точно не добраться. Правда, в рюкзаке у него лежали две бутылки водки, но они предназначались исключительно для научных целей.

– А хороший у вас выбор, – польстил продавщице Петр Алексеевич. – В общем, дайте нам хлеба две буханки и палку колбасы вот этой вареной. Так, теперь вот эту минералочку двухлитровую, я такую люблю...

Выбор на самом деле был небогатый: главные места на полках занимали крупы, чипсы, семечки и конфеты. Отдельно, в углу, были свалены мешки с рисом. Там же стояла большая деревянная бочка, от которой шел нехороший запах. Однако руководителю экспедиции хотелось загладить свою неловкость перед Танюхой, и он нахваливал все что можно. Лесть, похоже, действовала: взвешивая колбасу, продавщица поглядывала на вежливого и статного мужчину с явным интересом.

Вера Собакина постояла возле бочки, в которой оказалась полуживая рыба, и, демонстративно прикрыв нос платочком, отошла к окну. Француженка, компатриотка Брижит Бардо, по замыслу Маши, должна была таким образом выразить протест против жестокого обращения с животными. Однако судя по взглядам зайцевских пейзанок, они истолковали жест городской фифы совершенно превратно.

Савицкий называл по очереди продукты, Танюха заворачивала товар в бумагу, а Дуня тем временем объясняла подруге:

– Это к нам академики приехали. Слова наши собирать будут. У нас тут, говорят, слова заповедные, в Москве таких даже у лосей нет...

Услышав это, Танюха вдруг остановилась.

– Слова собирать? Еще чего выдумали! Они, значит, уедут, а мы тут без слов останемся? Значит, последнее Москва отнимает? А с виду такой интеллигентный мужчина, – с укором посмотрела она на Савицкого. – Ну уж нет, фигушки. Так, живо расплачиваемся, магазин закрывается. Я к Герасиму пойду, пусть разберется с ними.

– Да не бойтесь вы, барышни, – поспешил на помощь Живой. – Никто ваших слов не заберет. Мы вас еще московским словам научим, вот уж чего не жалко...

Танюха, похоже, не поверила в столичную щедрость. Она собиралась что-то возразить, но тут вдруг раздалось громкое: «Ах!»

Все обернулись и увидели, что Вера отодвинула занавеску и рассматривает цветы на подоконнике.

Там стояли два больших горшка с какими-то раскидистыми растениями – может быть, фикусами. Однако, подойдя поближе, мужчины тоже не смогли сдержать возгласов удивления: в горшках росли крошечные, не больше полуметра в высоту, деревья.

– Смотрите, елочка! – восклицала Вера. – А это маленький дуб!

– Бонсаи... – пробормотал Паша. – Бонсаи в псковской деревне. Ну, полный хентай!

– Вот тебе и фикусы... – почесал в затылке Петр Алексеевич.

Все столпились возле чуда природы. Бабст приподнял горшок с дубом и стал пристально рассматривать ствол и листья.

– Скажите, Таня, они искусственные? – спросил Савицкий.

– А вот и нет, – не без гордости ответила продавщица. – Самые настоящие, своими ручками ростим, обрезаем и поливаем.

Дуня только улыбалась блаженной улыбкой, глядя на пораженных москвичей.

– На продажу выращиваете? – поинтересовался Бабст, ставя горшок на место.

– Да нет, теперь только для храма. А вот раньше... Да расскажи ты, Дунь!

– Ну, в общем, промысел у нас такой был при советской власти, – охотно стала объяснять Дуня. – Раньше, говорят, из самого Пскова приезжали посмотреть. В выставках участвовали. У Герасима Ильича в конторе грамотов почетных, вон как риса в тех мешках. У нас и деревню так прозвали: Бонзайцево.

– А теперь никому-то наши бонзаюшки ненужные стали, – грустно закончила Танюха.

– Как это ненужные?! – воскликнула княжна. – Красота такая! Сколько они стоят? Я покупаю все бонсаи в этой деревне!

Последняя фраза, похоже, была совсем лишней. Дуня вдруг перестала улыбаться, а Танюха уперла руки в боки и с вызовом ответила:

– А они у нас непродажные!

Все замолчали.

– Неужели ни за какие деньги не продадите? – спросил наконецПетр Алексеевич. – Ну подумайте, Танечка: тут ведь красота такая, а ее никто не видит. Вот как и вас, например.

– Ну да, ну да! – на ходу подхватил Живой. – Вас бы, Танечка, если бы вы в Москву приехали, сразу бы оценили и в телевизор поместили. В программу «Модный приговор». А кто вас тут оценит?

– И для науки это очень важно, – добавил Бабст. – Такого промысла нигде в России нет. Вы у нас будете национальная гордость и достояние.

К мужским комплиментам Танюха явно не привыкла. Она покраснела и сказала:

– Да не знаю я, сколько они стоят. Вы Герасима спросите, председателя. Пускай он про цену решает.

– Сколько же лет вы этим занимаетесь? – спросил Бабст, ставя дуб на место.

– А вот как учитель к нам сошел, так и ростим, – ответила Дуня. – Сто лет недавно праздновали.

Участники экспедиции переглянулись. Похоже, кое-что стало проясняться.

– Дунечка и Танечка... то есть Дуняха и Танюха, – поправился Савицкий. – А вы не можете нам поподробнее рассказать про этого замечательного человека, вашего учителя?

– Так вы в храм сходите, там все увидите, – ответила продавщица. – Дунь, да своди ты приезжих!

– А я давно говорил, что прежде помолиться надо, – заявил Живой. – А эти всё – жрать, жрать. Пойдем, Дуняша!

– Ну, пойдемте. Продукты не забудьте только.