Текст книги "Наследник Тавриды"

Автор книги: Ольга Елисеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Карл Васильевич? Какой неожиданный сюрприз. – Он не сказал «приятный».

– Арсений Андреевич, сколько лет, сколько зим! – Нессельроде поклонился. – Не чаяли встречи?

Да уж, министр иностранных дел – редкая птица. Не всякий генерал-губернатор удостаивается чести лицезреть его у себя дома.

– Удивлены?

Закревский развел руками.

– Между тем все очень просто, – вздохнул гость. – Помните наш разговор у меня на Литейном? Я предрек, что вы далеко пойдете.

Это он в смысле «за полярный круг»? Арсений обиделся. Да, его услали к северным оленям!

– Государь поправился. И выражает вам свое неизменное благоволение.

Генерал крякнул.

– Для этого он и прислал вас?

– Именно. – Тонкие губы Нессельроде растянулись в подобие улыбки. Почему-то сейчас Арсения интересовал праздный вопрос, может этот человек дотронуться языком до кончика носа? – Его величество прекрасно осведомлен о миссии Ожаровского, – продолжал Карл Васильевич. – Вы действовали правильно. Не все командиры корпусов поступили так же.

Закревский прикинул, что теперь жди снятия с должностей.

– Я кое-что добавлю к словам императора. – Круглые, птичьи глаза гостя, казалось, подернулись пленкой. – Мы всегда понимали друг друга. Вы с женой акционеры Русско-Американской компании?

Меньше всего генерал-губернатор ожидал такого вопроса. Да, отец Аграфены отдал часть приданого ценными бумагами. Шельмец! Знал, что они ничего не стоят!

– Я вас удивлю, – продолжал Нессельроде. – Их цена пошла в гору. А скоро взлетит на тысячу процентов. И все только потому, что вы придвинули войска к границе.

– Я не понимаю…

– Вам не обязательно, – с обезоруживающей ласковостью отозвался гость. – Общество по-прежнему мечтает о помощи грекам. Но война с Турцией не принесет барышей. Другое дело, если мы продолжим продвижение от Аляски в глубь континента до Гаити и Сандвичевых островов.

У бывшего дежурного генерала Главного штаба глаза на лоб полезли.

– Куда?

– О, все сначала пугаются! – заверил его гость. – Но потом сознают выгоду. Русско-Американская компания тысячекратно преумножит прибыль.

– А при чем тут мой корпус? – Арсений все еще был крайне озадачен.

– Константин – царь для Константинополя. Если он придет к власти, война с турками неизбежна. А ее не хотят многие. Почти все знатные особы при дворе – держатели акций.

– Цесаревич – законный наследник, – проронил генерал. – А после него – младшие великие князья…

– Забудьте о них, – покачал головой гость. – Есть более солидные люди. Их возглавляет брат вдовствующей императрицы принц Александр Вюртембергский. И они вам очень признательны.

Арсений почувствовал, что холодный пот выступает у него на лбу. Вместо удовольствия от благодарности он ощущал гадливость. И страх. Помимо воли его втравливали во что-то низкое. Генерал считал, что исполняет долг. А оказалось, действовал в интересах партии.

– Благоволите покинуть наш дом, – услышал Закревский голос собственной жены. Аграфена стояла в дверях, величественная и гневная, как Афина-Паллада. Ей не хватало копья, чтобы запустить в голову карлика. – Вон! – повторила она, повелительно вскинув руку.

– Ах, сударыня, как я счастлив лицезреть вас в столь откровенном наряде! – не смутился Карл Васильевич.

Груша была… э-э, действительно, несколько… голой. Прозрачный итальянский батист, а сверху атласное утреннее неглиже.

– Я сказала: вон!!! – рявкнула она. – И передайте государю, что бесконечные проверки нашей верности унизительны! Я готова сейчас, у вас на глазах сжечь акции!

– Было бы любопытно взглянуть, – свистящим шепотом отозвался Нессельроде.

Госпожа Закревская прошествовала через кабинет к индийской шкатулке с инкрустациями из слоновой кости. Ах, вот где они хранились! В руках у Аграфены был ключ. Замок щелкнул. Женщина порылась среди бумаг и достала несколько плотных листов с гербовыми печатями.

– Вам не удастся притянуть моего мужа ни к одной из придворных группировок, – бросила она. – Скажите императору, он ищет изменников не там!

Груша взяла с шифоньера спички. Присела на корточки у камина и, пока онемевшие от ее решимости мужчины молчали, запалила край одной из акций. Когда огонь на березовых поленьях занялся, она положила в камин остальные. Красные сургучные кругляши расплылись и начали пузыриться.

– Такой демонстрации наших верноподданнических чувств достаточно?

Нессельроде смотрел на бумагу, пожираемую пламенем, и прикидывал, скольких тысяч лишилось семейство Закревских.

– Вы поступаете очень глупо, сударыня, – наконец сказал он.

Одесса.

С месяц Михаил Семенович приглядывался к княжне Волконской, при которой его правитель канцелярии вздумал неметь. Барышня была умна, начитана и отличалась житейской сметкой. Малость кривобока. Но и Саша не Аполлон. Они встречались на вечерах и обедах у общих знакомых. А так как вся аристократическая Одесса – десять-двенадцать семей, то круг был тесен. Большого приданого за Варварой Дмитриевной не обещали. Зато имелся титул, и здесь, на юге, она только украсила бы собой двор наместника.

Взвесив все за и против, Воронцов решил «выдавать Сашу замуж». Он держал совет с Елизаветой Ксаверьевной и, получив от нее лестный отзыв о невесте, взялся за дело. На воскресном приеме наместник несказанно смутил девушку, пригласив к себе в кабинет.

– Сударыня, – заявил он серьезным тоном. – В ваших руках счастье моего подчиненного и друга. Я хотел бы, чтобы вы понимали: на правителе канцелярии его карьера не остановится. Он небогат. Но, вручив ему свою руку, вы не будете жалеть. Сам Александр Иванович исключительно честен, потому состояния не наживет. Однако при разумной супруге его место может приносить доход. Я обещаю, что дам способы совершенно законно сколотить капитал, участвуя в морских торговых операциях. Если вы не будете слишком злоупотреблять его служебным положением, на мелочи я закрою глаза. Устроит вас такое приданое?

Щеки княжны Волконской порозовели.

– Здесь какой-то подвох, – протянула она. – Почему вы так хлопочете за него?

Воронцов решил говорить прямо.

– У вас твердый характер, Варвара Дмитриевна. А Саша такой человек, что его надо держать в руках. К несчастью, пока он служил не у меня, в нем появилась пагубная страсть…

Княжна остановила собеседника жестом.

– Я понимаю.

Граф с облегчением вздохнул.

– Так вот, Александру Ивановичу нужна такая жена, которую бы он почитал и боялся.

– На ваш взгляд, я подхожу? – рассмеялась девушка.

– Надеюсь, – без тени улыбки отозвался Воронцов.

Волконская несколько минут стояла в задумчивости, потом кивнула.

– Я должна решиться. Ничего не обещаю, ваше сиятельство.

– Решайтесь, – ободрил граф. – И когда Саша сделает вам предложение, скажите: «да».

Глава 11
Белая голова

Санкт-Петербург.

Вяземский был исключительно доволен эффектом, который произвело его предисловие к «Бахчисарайскому фонтану». Разорвавшаяся бомба. Ей-богу! Сам Пушкин такого не ожидал. В одночасье из знаменитого он стал коммерческим автором. И сделал это не кто-нибудь, а князь Петр Андреевич. Чем страшно гордился.

Кто бы мог подумать, что шалопай-мальчишка так распишется! Поначалу ныл из Кишинева, ныл и из Крыма. Ни друзей, ни забав. Потом пообвыкся, стал со скуки марать бумагу. Пока в столицу шла мелочь, ею тешились барышни и молодые офицеры. Денег на безделках не заработать. Но когда появились «Братья разбойники», «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан», этим уже можно было торговать.

Пушкин в ссылке был похож на капитал, положенный под проценты. Чем больше он оставался вдали от столиц, тем солиднее становились дивиденты. «Фонтан» превзошел все ожидания. Вяземский взялся пристраивать его в печать. Он заворожил издателей горькой участью поэта – ничто так не возбуждает интерес публики, как гонения правительства. Договорился о невиданном тираже – 1200 экземпляров, – который книготорговцы с колес взяли «в деньги», то есть раскупили подчистую, выложив три тысячи рублей. По пятьдесят целковых за строчку! Каково? Особенно если вспомнить, что «Руслан и Людмила» принесли автору всего пятьсот рублей.

Блестящая сделка! Вяземский немедленно отправил в Одессу гонорар. Но такие операции не осуществляются без интереса. Сама по себе талантливая рукопись не гарантирует продаж. Коммерческий успех складывается из усилий многих: издателей, офень и даже хорошеньких сплетниц, разъезжающих из дома в дом со скандальными новостями об авторе. Будет только справедливо, если человек, который все это предусмотрел, получит процент. О, не с гонорара поэта – боже упаси грабить нищего – а с распространения.

Уже в марте стало ясно, что риск оправдался. «Фонтан» окатил публику с головы до ног. Прибыль позволила Вяземскому погасить кое-какие долги. Несколько лет карьерных неудач подорвали его кредит, родовое имение Спасское под Тверью пришлось продать. Но князя занимали сейчас другие вещи. Вместо предисловия к «Фонтану» он написал статью о романтизме. Досталось всем любителям классического старья.

Приход Александра Тургенева с новостями о Сверчке насторожил молодого критика.

– Государь читал «Кавказского пленника» и сказал, что надо бы помириться с Пушкиным.

– То есть его вот-вот вернут?

– До этого еще далеко. – Тургенев вздохнул. – Но лед взломан. Царь отлично чувствует настроения публики.

– Не кажется ли тебе, Александр Иванович, – осторожно начал Вяземский, протирая круглые очки, – что нашему бесу арапскому лучше пока поостеречься от столичной жизни? Опять пойдут кутежи, попойки, волокитство…

– Ты думаешь, они прекращались в ссылке? – рассмеялся гость.

– Так-то оно так, – протянул князь. – Да только пока он шлет поэму за поэмой, одна лучше другой. Вернется, все забросит!

Тургенев призадумался.

– Только сегодня отправил ему три тысячи рублей с верным человеком, – сообщил Вяземский. – А как возьмется за дело сам, то по африканской горячности поругается с цензорами, передушит издателей, но больше пяти рублей за строку не получит. Помяни мое слово!

Одесса.

– С вами, греками, не садись! – обиженно выдохнул Морали. – Живо без фески оставите.

Сегодня славному корсару не везло. Он поставил и продул уже около пяти сотен. А сгрудившиеся вокруг стола сыны свободной Эллады все не отпускали его. Хотя, Аллах свидетель, мавр с удовольствием бы ушел! Шайтан занес его к Папе-Косте в подвал, где, по слухам, шла самая азартная и самая нечистая игра в городе.

– В Тунисе за шулерство рубят пальцы, – пыхтел он. – Я чую, что вы меня надуваете!

– Здесь не Тунис, – ухмылялся кривой Ставраки. – Отыгрывайся или плати.

Карты ложились на стол с характерным хрустом. Играть старыми пачками в Одессе было не принято. Не столько по брезгливости, сколько из опасения. Крапленые карты – подрезанные и с неприметной зернью тайных знаков – конечно, водились. Мастера умели аккуратно запечатать их в новенькие бумажки и так ловко подклеить краешек облатки, что и опытный глаз не сразу отличал шулерскую проделку.

Морали никак не мог подловить своих удачливых партнеров. В трактире у Папы-Косты всегда играли на интерес. Пока в верхнем зале обедали, пили кофе и курили кальяны, внизу, под досками пола, шли грязные поединки, где никто не мог бы поручиться, что, войдя свободным человеком, не выйдет вечным должником профессионального мастера выворачивать карманы.

– Ставраки, лысый плут! Ты уже выманил у меня два баркаса табаку! – кипятился добродушный Морали. – А теперь тебе подавай золотой пояс.

Тунисец промышлял в Одессе тем же, что и все – контрабандой. Есть два берега и море. Как, имея барку, не возить по волнам все, что душе угодно? Как не доставлять глупым гяурам гашиш, спрятанный в тюках с табаком? Пахучая травка нравилась русским офицерам не меньше, чем турецким пашам или греческим разбойникам. Лорд Байрон ценил ее. Бессмертные Саади и Гафиз не написали бы ни строчки без волшебного дыма. Раз-другой, сидя на коленях у Морали, попробовал кальян и Пушкин.

Он, что ни день, смурной. Ходит, мается. А привезет мавр подарок, раскурит трубку, и тоски как не бывало. Весел, смеется, лопочет по-французски – сущая обезьянка. Вот бы его в серебряный ошейник с бубенчиками и в гарем Синопского паши – наложницам на забаву. Видали, пери, такого зверька?

– Ты потому не хочешь отдавать баркасы, что у тебя в табачке кое-что зарыто! – с кривой ухмылкой отвечал Ставраки. – Каков товар, таков и торг. Не нам, беднякам, с тобой тягаться. Мы возим мелочь из Кандии. На дырявых лодках. А ты – под тугими парусами от самого Египта.

Морали нравилось, когда им восхищаются. Потому и сумел Ставраки приволочь его в притон. Потому и обставил в вист. Не выпустил из-за стола, пока оба баркаса, золотой пояс, все перстни и даже кинжал с сурой не были проиграны подчистую.

– Не стану платить! – кипятился Морали. – У вас на картах крап!

– За слова отвечать надо! – взвился Ставраки. А остальные участники по его знаку сгрудились вокруг мавра. – Или деньги на стол, или плати товаром.

– Не дождетесь! Вы обманщики!

Корсар хотел встать, но два сына Папы-Косты сзади навалились ему на плечи и прижали ладони гостя к столу. В руках у старшего сверкнул кинжал.

– Хочешь лишиться пальца, любезнейший?

Морали вытаращил глаза, а лезвие вошло в деревяшку в волосе от его мизинца.

– Мы тебя играть не заставляли, – меланхолично бросил Ставраки. – Сам пришел.

Греки вывели надувшегося, как младенец, Морали из общего прокуренного зала и подтолкнули к двери в стене. Судя по обшарпанному виду, она вела в погреб. Мягкий известняк под домами долбился легко, и двух-, трехэтажные подвалы не были редкостью. По ступенькам мавра стащили вниз. Было темно и душно. Пористые стены потели, сочась беловатой влагой. Пленнику связали руки и толкнули в угол.

– Платить придется.

Морали обиженно засопел. Нет, он не желал отдавать баркасы. Там травки тысяч на десять. В Бессарабии поменяет на турецкие деньги, еще больше получится.

– Чтобы ты не думал, что мы шутим, – сказал младший отпрыск Папы-Косты – пошлем твоей команде подарок. – С этими словами он быстро схватил мавра за кольцо в правом ухе и молниеносным движением отсек мочку вместе с украшением.

Морали взвыл от боли.

– Что? Что? Что вы делаете? – До последнего момента ему казалось: все происходящее – игра. Род забавы бешеных греков.

– Подумай крепко, – сказал Ставраки. – Каждый день мы будем отрезать у тебя по пальцу. Глупо согласиться через неделю. Когда на руках останутся одни культи.

– Все кончено! – простонал Раевский, как только дверь в его комнату распахнулась и на пороге появился Пушкин. – Она меня выгнала.

Он лежал пластом на диване, не имея сил пошевелиться. Друг действительно застал его не в лучшую минуту. Таких вспышек слабости Александр не прощал ни себе, ни тому, перед кем их обнаруживал.

– Бог мой, какая женщина! Ни слова упрека. Я поступил с ней низко. Лучше бы она упрекала! Когда упрекают, еще можно надеяться. А ее единственное желание – больше никогда меня не видеть!

Полковник отвернулся к стене и бурно разрыдался.

– Я подлец! Подлец! И я не могу без нее жить.

Пушкин приблизился и доверчиво потрепал друга по плечу.

– Полно. Все дамы смотрят на сторону.

– Ты не знаешь, – с ожесточением выдохнул Раевский. – Лиза – рабская душа. Она безоговорочно подчиняется тому мужчине, которого считает сильным. Много лет таким был я. Но я ее обидел. И она нашла другого хозяина. Это человек властный, хищный. Он полностью подавил ее. Вы сами видели у него на обедах: десятки людей ловят каждое слово, жест, щелчок пальцев. Он не терпит в человеке собственных суждений. Почему граф невзлюбил вас? Потому, что вы не спешите записаться в толпу его поклонников…

– Я могу поклоняться даме, но не мужчине! – рассмеялся Пушкин.

Раевский сел.

– Бывают мужчины, нуждающиеся в почитателях куда сильнее любой дамы. Я понимал это еще в Мобеже. Но Лиза ослепла и не хочет видеть его низости. Знаешь, на чем зиждется хваленая слава нашего героя?

– Нынче все герои, – пожал плечами поэт.

– При Краоне, когда сыну графа Строганова снесло ядром голову и несчастный отец не в силах был отдавать приказания, Воронцов присвоил себе команду и победу, не имея на это никакого права.

– Подлец!

– А Лиза, – праведный гнев схлынул с Александра, – считает его образцом благородства. Но пусть! Так лучше. Если бы она однажды прозрела, то навсегда осталась бы несчастной.

Пушкин смотрел на друга с удивлением. Он не предполагал в Александре таких страстей. Насмешки надо всем, что составляло жизнь сердца, казались его единственным развлечением. Так вот он, наш Вальмон! Сначала поэту, совсем как в романах Лакло, представлялось, что Раевский добивается уступчивости у добродетельной женщины. Склонить такую на путь измены – подвиг для светского льва. Но выходило, что прекрасную простушку надо защищать не от соблазнителя, а от мужа.

– Что же ты будешь делать? – спросил Пушкин, озадаченно глядя на демона с заплаканным лицом.

– Я уезжаю по делам. – Раевский полоснул друга сумрачным взглядом. – А ты, если хочешь, поступай пажом в свиту ее сиятельства. Будешь иногда напоминать жестокосердной о моем существовании.

Граф де Витт не поехал на встречу с Мочениго. Полковник Пестель тоже. Вместо этого они встретились друг с другом. Каждому было что предложить. Командир Вятского полка пребывал в мистической грусти. Крушение европейских революций, казалось, отодвигало неизбежную развязку в России. Ему представлялось целесообразным или вовсе распустить тайное общество, или открыто идти к царю и, запугав численностью организации, заставить отречься от престола.

Сии мечтательные планы приходили в голову внезапно, среди серьезной работы, требовавшей максимального напряжения сил. Мятеж должен начаться в Петербурге. На помощь столице двинется 2-я армия, командующий которой Витгенштейн и начальник штаба Киселев будут арестованы. Для похода нужны деньги, квартиры, магазейны. Всем этим занимался генерал-интендант Юшневский. Солдатам объявят о передислокации. То, что в стране новая власть, служивые узнают на подступах к Петербургу. Если рядовые выйдут из повиновения, на русской революции можно ставить крест.

В разгар этих увлекательных занятий из Италии явился какой-то эмиссар. Его приезд добавил нервозности. Ни Пестель, ни Витт не пожелали вступать в контакт с неизвестным. Генерал боялся пойти не с той карты. Он хотел, чтобы заговорщики считали его своим. В случае неудачи их всегда можно сдать. Полковник жаждал подсоединить к мятежу военные поселения. Если Витт окажется изменником, его следует повесить…

В местечке Линцы, где квартировал Вятский полк, состоялась тихая, почти домашняя беседа.

– Поймите меня правильно, Павел Иванович, я предлагаю вам содействие своих частей. Это не шутка. Однако мне неприлично быть лицом второстепенным. Вам придется открыть детали.

– Поймите и вы меня, Иван Осипович, я один не решаю вопрос о принятии новых членов. Вас опасается Юшневский. Но между нами возможен личный договор. Я обязуюсь известить вас о времени восстания. Вы – присоединиться к нам. Во главе такой силы, как поселенные полки, вы не сможете играть вторые роли. Кое-кому из наших придется потесниться.

Сильный сквозняк, дувший Морали в бок несколько часов подряд, заставил несчастного тунисца отвлечься от размышлений о своей горькой участи. И призадуматься, а нет ли из подвала выхода? Вокруг царила темнота. Злодеи-греки, уходя, унесли лампу. Но в какой-то момент чуткие ноздри корсара уловили едва приметный запах моря. А значит, помещение не заканчивалось глухой стеной. Мавр решил проверить эту мысль. Он с трудом поднялся, ноги затекли. Двигаться на ощупь Морали не мог, поскольку запястья были связаны. И все же он решил проверить свою догадку, осторожно тычась головой в стороны. Вскоре выяснилось, что подвал если и рубили в известняке, то лишь углубляя естественную полость. Она не была закрыта наглухо. В левой стене имелась щель, сквозь которую и тянуло ветром.

Морали попытался пропихнуть свое тучное брюхо в дыру. Это оказалось нелегко. Он оцарапал бока. Пленник очень боялся застрять. Но постепенно щель будто бы чуть-чуть раздалась в стороны, пропуская бедолагу вглубь. Мавр протискивался, сдирая кожу с костяшек скрученных пальцев. Уже на лбу и на затылке вспухали шишки, из рассеченной брови сочилась кровь. Постепенно ход стал шире, его потолок ушел вверх. Еще минут через десять ноги Морали стали свободно ступать по относительно ровному полу, а глаза привыкли к темноте – верный признак того, что в сумрак подземелья откуда-то просачиваются жидкие нити света. Ничего подобного в подвале Папы-Косты не было. Комнатная тьма – самая непроглядная.

Теперь беглец видел, что находится в длинном коридоре, вырубленном в толще известняка. Была ли это заброшенная шахта, или старый турецкий подземный ход времен Хаджибея? Морали не стал ломать голову. Главное – он утек из-под носа своих врагов. Сердце беспечного корсара ликовало. Тунисец не ведал, куда выберется и выберется ли вообще. Но сознание того, что шулера-греки, позарившиеся на его товар, не получат ни крупинки заветного зелья, наполняло пленника мстительной радостью. Он уже воображал, как вытянутся их гнусные рожи, когда… В этот момент вдалеке мелькнул свет.

Морали чуть не задохнулся от счастья. Белая, дневная полоска. Сомнений быть не могло. Он ускорил шаг. Побежал бы, если бы ноги не подгибались от счастья и усталости. Еще немного. В лицо уже задувал свежий бриз. По ушам ударил гулкий отзвук прибоя. Последние силы были готовы оставить тунисца. Как вдруг до него долетели голоса. Сердце подскочило у Морали к горлу. Сначала он подумал: погоня. Но, прижавшись к стене и переведя дух, осознал, что звуки доносятся со стороны света. Там были люди. Они разговаривали, громко окликали друг друга, бранились. «Это рыбаки!» – подумал беглец. А кому еще быть? Забрались в пещеру переждать жару. Он снова потянул носом. Теперь ветер явственно доносил до него запах дыма. А через минуту – ухи. Сидят, варят похлебку. Морали почувствовал, как хочет есть. Целые сутки он крошки в рот не брал! Корсар спешил, как мог. Не его вина, что от голода и нахлынувших чувств ноги совершенно не слушались.

Полукруглая, асимметричная дыра в стене обрывалась в открытое море. Ослепительно яркий свет лился с той стороны. Там чиркали по бескрайнему небу чайки. На сиявшем, как ртуть, море виднелся корабль со спущенными парусами. От него к берегу сновали две лодки, из которых человек двадцать что-то выгружали на гальку, а потом по цепочке передавали вверх по склону. Они ругались по-гречески и норовили не удержать тюки. Явление незнакомца со связанными руками и окровавленным ухом произвело на честную компанию ошеломляющее впечатление.

Пара идиотов с перепугу выпустила ящик, и он грохнул о камень, разлетевшись на доски. Из щелей градом посыпались металлические шарики. Дробно стуча, они катились по склону вниз, и некоторые булькнули в воду. Пули. Морали не успел ничего сказать. Не успел даже отшатнуться в глубь прохода и пуститься наутек. Стоявший у самого устья пещеры человек перехватил его согнутой в локте рукой за шею, а потом коротко, но сильно ударил под ребро. Мавр почувствовал, что между костями протиснулось что-то лишнее, совсем не нужное в теле. Осознать, что это нож, у Морали не хватило ровно половины вздоха.

Михаил Семенович покусал губу. Ему было неприятно дело, которым он собирался заняться. Но и отклонить от себя эту необходимость граф не мог. Как обычно, Воронцов еще с вечера знал, как поступит. И тем не менее промедлил до утра, надеясь на свежую голову рассуждать взвешенно и здраво.

У него на столе лежали пошлые куплеты про «жопу Рено», изображавшие гостей маскарада в самых дерзких и обидных выражениях. Хуже всего – это был их с Лизой первый праздник. Генерал-губернаторский бал. А несносный мальчишка все испортил! Теперь порядочные люди три раза подумают, прежде чем принимать приглашения наместника.

Граф взял перо.

«Его высокопревосходительству Карлу Васильевичу Нессельроде.

Милостивый государь!

Вашему сиятельству известна причина, по которой в мое подчинение был переведен от генерала Инзова коллежский секретарь Пушкин. Я не могу пожаловаться на него. Напротив, по всему, что я узнаю через градоначальника Гурьева и полицию, он стал гораздо умереннее. Но собственный интерес молодого человека заставляет меня просить государя о помещении его в иное место. В Одессе он имеет множество льстецов. Это кружит ему голову и мешает осознать необходимость самообразования. Если Пушкин будет жить в другой губернии, он найдет больше времени для занятий и избежит опасного общества. Надеюсь, моя просьба не будет истолкована ему во вред.

Вашего высокопревосходительства покорный слуга

Граф Воронцов».

Нет, он не мог позволить себе оставить Пушкина на юге. О каждой необдуманной выходке поэта станут доносить в Петербург. Де, вон как у наместника ссыльные распоясались!

Михаил Семенович позвонил в колокольчик. Явился Казначеев. Граф подтолкнул к правителю канцелярии странички с эпиграммами на маскарад.

– Я поручаю вам вызвать коллежского секретаря Пушкина и передать ему мое крайнее неудовольствие.

Лунная ночь накрыла степь, как перевернутая чашка. Апрель, уже по-летнему жаркий, дышал предвкушением морских купаний. Но в сумерки казалось, что по земле вот-вот побежит изморось. Близилось время, когда из травы полыхнут маками. В Бессарабии Пушкин не пропускал этих дней, они были для его сердца и горестны, и чудны. Вспоминалась цыганка, дочь вожака табора, за которой он следовал месяца три, пока однажды утром под пыльным пологом шатра не нашел их постель пустой. Ему сказали, что птичка упорхнула в соседнее кочевье с новым другом. Поэт не стал искать ее, просто вернулся в Кишинев, а через год узнал, что Земфиру зарезал молодой цыган-любовник. Сейчас тени прошлого теснились перед ним. Может, потому что цвела степь.

Разве не было ему предсказано горе? Две ссылки, немилость и смерть из-за женщины? Разве за всем этим не стоял белый человек? Как-то, увидав Воронцова на белой лошади, поэт пришел в смятение. Граф имел привычку часов в шесть, закончив работу в канцелярии, гулять верхом по городу, заезжая в самые отдаленные и ветхие уголки. Спешивался, заходил под гнилой кров, еще не высохший после зимней мокроты, о чем-то договаривался с хозяевами. На следующий день, глядь, либо детей скопом уводили в приют, либо старшая дочь, вместо улицы, шла к кому-нибудь в услужение, либо отец, еще не совсем спившийся, получал наряд возить на клячонке камни для набережной. Можно, можно, можно помочь!

Намедни, свернув с Соборной площади, граф продирался меж еврейских лавчонок, пытаясь уяснить, как сдвинуть эту рухлядь саженей на сто от церкви и сколько будет стоить подобное предприятие. Из подслеповатого оконца ростовщика его заметил Пушкин. Воронцов ехал по грязной улице на ослепительном скакуне и казался существом иного мира – белый на белом, точно ангел смерти. Александр Сергеевич невольно прижал к животу руку с заветным перстнем-талисманом на сердоликовой печатке.

– Не скажешь ли, любезный Шолем, что здесь написано и убережет ли меня эта вещица от бед?

Ростовщик прищурился. Сдвинул на лоб круглые очки, примотанные к ушам бечевкой. И хитро поглядел на посетителя.

– Таки вы хотите знать, чья тут надпись? Вас надули. Сара, Шейна, гляньте, как в Кишиневе делают гешефт! Молодой человек, слушайте сюда, это, верно, проделки какой-нибудь дрянной шиксы, которая сбыла вам печать за талисман? Тут сказано: «Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да будет благословенна его память». Надпись для оттиска, она перевернута.

Пушкин смутился.

– Не думайте об этом, – ободрил его ростовщик. – Ступайте к Папе-Косте, он знает одного грека. Старого обиралу! Тот сумеет растолковать вам завтрашний день так же ясно, как я сегодня говорю: у моего клиента завелись деньги.

– Это ненадолго, – рассмеялся поэт. Получив гонорар от Вяземского, он поспешил выкупить кое-что из вещей: пару колец, пресс-папье в виде золотого негритенка со штанами из слоновой кости, письменный прибор.

Сверчок вышел на улицу в еще худшем настроении, чем брел сюда. Но мысль найти грека-гадателя застряла у него в голове. Это оказалось нетрудно. Хозяин трактира имел процент со всех, кого отправлял к прорицателю. Вечером того же дня Пушкин сговорился ехать с прощелыгой в степь.

– Гляди, шельмец, – поэт показал железную палку. – Я тотчас замечу, что ты врешь. Мне не раз гадали. И предрекли недоброе. У товарища все сбылось. Хочу знать, скоро ли мой черед?

Грек разразился каркающим кашлем и погрозил гостю костлявым пальцем.

– Ай, ай! Такой молодой, образованный господин! А тешит себя суевериями! Что мы можем знать, темные людишки? То, что у вас была цыганка, которую зарезали?

Пушкин отшатнулся. Такого он не рассказывал никому.

– Хорошо, я поеду с тобой. Но смотри, говори все начистоту.

Теперь он мучился сомнениями. У него была страсть выпытывать будущее. Еще в Петербурге вместе с приятелями Пушкин ездил к немке-гадалке Киргоф на Морскую улицу. Когда она раскинула на него карты, то сперва очень удивилась и принялась кланяться: «Вот важный господин! Быть вам в чести!» А потом вдруг резко смела колоду со стола. «Не надо. Все плохо». Но Пушкин настоял. «Вам умереть от белого человека. Бойтесь белой лошади и белой головы», – повторяла старуха. С тех пор, стоило поэту встретить блондина, он нарочно старался поссориться с ним, чтобы узнать, не тот ли это роковой Weisskopf.

Открытая коляска увезла Александра Сергеевича глубоко в степь. Старик правил сам, к одному ему известному месту. У камня на холме, напоминавшего очертаниями человеческую фигуру, грек спешился и велел ездоку оставаться в экипаже. Из-за облака вышла полная луна. В ее ярком свете колыхавшийся волнами ковыль отливал серебром.

– Что это за камни?

Старик не отвечал. Архипелажского грека задуло сюда сторонним ветром. Он был чужой среди кочевых курганов и гранитных баб с оспинами от ветра на плоских щеках. Но, дока в своем ремесле, гадатель чуял, где из-под земли тонкой струйкой поднимается черная тяга. Его приплясыванья и картавые заклиная насмешили бы прежних хозяев здешних мест. Но за неимением лучшего… Старик зарезал курицу, раскрутил ее за лапки над головой, кропя окрест глыбы кровью, и вымазал камень там, где, по его разумению, было лицо. Потом надолго затих. Лежал на холме, уткнувшись лицом в землю. Пушкину надоело.

– Бросай цирк! – крикнул он.

Тут лошади заплясали на месте, будто напуганные ночным ветром. Заржали, кося красноватыми глазами, принялись кусать уздечки и норовить встать на дыбы. Поэту пришлось их держать. Наконец гадатель встал, отряхнул штаны и поплелся к коляске. Вид у него был усталый.