Текст книги "Хромой шаг за спиной. Голоса из воды"

Автор книги: Ольга Глушенкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Домовые потянули за верёвки, и верёвки натянулись, сдавив шеи. Иван почувствовал, как мир начинает расплываться – зелёный свет, лица мертвецов, перевёрнутый крест – всё пошло кругами, как вода в омуте. Он попытался вдохнуть, но не смог. Лёгкие горели, в ушах зашумело, и последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, – Сократ, который шагнул вперёд.

А потом – удар. Тяжёлый, мокрый, как весло по воде. Крик. И верёвки ослабли.

Иван рухнул на землю, хватая ртом воздух, кашляя и захлёбываясь – водой, слюной, чем‑то ещё. Сквозь пелену в глазах он увидел, как Сократ, размахивая длинными когтистыми лапами, набросился на Мокрого Фёдора. Домовые отпрянули, не ожидая удара от своего же. Сократ вцепился зубами в горло главарю, и зелёная, гнилая кровь брызнула во все стороны.

– Ты! – закричал Мокрый Фёдор, хватаясь за рану. – Ты предал нас!

– Я никого не предавал, – ответил Сократ, и егоголос – низкий, рычащий – разнёсся по площади, заглушая шум. – Я притворялся. Мне нужно было узнать, что ты задумал. И теперь я знаю: ты хочешь не свободы для мертвецов, ты хочешь власти. Ты – водяная крыса, которая готова утопить всех, лишь бы самой не тонуть.

Толпа ахнула. Домовые замерли, не зная, на чью сторону встать. Иван, потирая шею, поднялся на ноги. Пётр стоял рядом, тоже живой и, кажется, целый.

– Не верьте ему! – закричал Мокрый Фёдор, прижимая ладони к ране на горле. – Он – пес живых! Он пришёл уничтожить нас!

– Нет, – сказал Сократ, поворачиваясь к толпе. Его глаза горели ярче обычного, и в них, в этом огне, Иван наконец узнал своего друга. – Я пришёл спасти вас. И себя. И тех, кто наверху.

Он шагнул к кресту и отвязал верёвки одним движением когтей. Пётр помог Ивану отойти в сторону, и они встали рядом с Сократом, образуя маленькую, хрупкую линию обороны.

– Вы что, злодеи? – крикнул Сократ, обращаясь к мертвецам и к домовым, и его голос, низкий и рычащий, разнёсся по площади, заставляя вздрагивать даже самых бесстрастных. – С каких пор вы хотите убить живого? Того, кто пришёл подарить вам покой? Историка, который хранит память о вас? Такая ваша благодарность?

Толпа замерла. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, поднял голову и посмотрел на Ивана – не с ненавистью, а с недоумением, как будто впервые увидел. Даже домовые, которые ещё минуту назад поддерживали Мокрого Фёдора, теперь переглядывались и прятали когтистые лапы за спину.

– Вы думаете, что живые забыли вас? – продолжал Сократ, и в его голосе зазвучала страсть, которой Иван никогда раньше не слышал. – Вы думаете, что ваши потомки не помнят, откуда они родом? Они помнят! У них есть книги, фильмы, песни. Они ставят свечи на могилах, которых больше нет. Они собираются у воды и вспоминают ваши имена. А этот, – он ткнул лапой в Мокрого Фёдора, – хочет, чтобы вы забыли всё, что в вас осталось человеческого. Он хочет, чтобы вы стали его рабами – вечными, без надежды, без памяти.

– Он врёт! – закричал Мокрый Фёдор, но в его голосе уже не было прежней силы.

– Вы – продолжение живых, – продолжал Сократ, не обращая на него внимания. – Вы – их прошлое, их корни, их память. Если вы разрушите плотину, вы не освободитесь – вы умрёте окончательно. Рассыплетесь в прах, и даже ваши имена исчезнут, ведь ваши потомки погибнут и некому будет вас вспоминать. А если вы поможете нам, мы – живые – сделаем всё, чтобы ваши души обрели покой. Иван напишет о вас книгу, об этой деревне.

Толпа зашумела. Кто-то заплакал, кто-то, наоборот, закричал: «Верьте ему! Он говорит правду!».

– А вы, домовыми еще называетесь! – продолжал яростно рычать Сократ, – как вам не стыдно быть шестерками такого злобного выродка? На что вы расчитывали? Если люди утонут, они не построят никаких новых домов, вы просто лишите права на существования других домовых, которые сейчас живут в квартирах или в домах в деревнях, которые сметет поток воды от взорванной плотины. Сдается мне, Мокрый Федор продался водяному! Как вы можете хотеть смерти людей, которые кормят и поят ваше племя?

Домовые, которые мгновение назад еще стояли строем, готовые защищаться, постепенно начали утрачивать уверенность и с интересом смотреть на Сократа, а потом и со стыдом. Постояв так немного, они начали расходиться – кто-то встал на сторону Сократа, кто-то просто исчез в темноте. Мокрый Фёдор, видя, что его власть рушится, попытался бежать, но Сократ прыгнул снова и прижал его к земле.

– Ты ответишь за всё, – сказал он, и его зубы сомкнулись на загривке главаря.

– Мы согласны, – наконец раздался уверенный голос Егора, плотника. – Мы не будем разрушать плотину. Мы хотим покоя.

За ним заговорили другие – Анна, Илья, те, кто стоял в первых рядах. Голоса росли, сливались в один общий гул, и в этом гуле не было злобы – только усталость и надежда. Даже домовые, которые ещё минуту назад смотрели на людей и Ивана с ненавистью, теперь переглядывались и неуверенно кивали.

– Уведите его, – сказал Сократ домовым, которые стояли рядом, кивнув на Мокрого Фёдора. – Пусть его судят свои.

Домовые молча подхватили главаря и утащили в темноту.

Сократ бросился к Ивану и обнял его своими длинными мохнатыми руками.

– Ивааааан! Прости меня, что я так поступил! Прости, прости, прости! – Сократ почти плакал, – но я должен был войти к ним в доверие, чтобы заслужить уважение домовых, чтобы показать, что я не чужак.

– Сократ, родной мой, да ты говорить умеешь вслух, – только сейчас осознал и удивился Иван, – не дави меня так сильно – ребра сломаешь...

Сократ смущенно отстранился:

– Ну так у меня же сейчас не пёсья ипостась, моя гортань позволяет издавать звуки. Так почему бы не воспользоваться этим и ради разнообразия говорить не у тебя в голове? Ну что, ты прощаешь меня.

– Конечно прощаю, глупый. Но ты заставил меня поволноваться, я почти поверил, что у тебя помутился рассудок.

Из тени вышел Петр. Он виновато улыбался:

– Сократ, я должен попросить у тебя прощения. Живя долгие годы рядом с Мокрым Федором, я стал слишком строго смотреть на домовых, точнее на наших, мутировавших домовых. Я не верил в тебя, еще и хозяина твоего убеждал. Отходить мне надо от моего декаданства. Я еще задумывался, почему тут почти все, кто до революции еще умер и никого почти нет из свежих, не могли же все их могилы перенести? Может быть потому, что советским людям это уже было не важно и они спокойно умирали, не держась за свою плоть?

Сократ только махнул лапой, дескать, ничего страшного, проехали. Иван же удивился таким рассуждением Петра. Но что-то в них было: ведь люди умирали и позже, в деревне был колхоз, здесь кипела жизнь. Но среди мертвых бродящих были только старожилы, основатели деревни. Возможно, им, принимающим на веру старину, была важна эта память и поэтому их души пробудились, когда могилы накрыла толща воды. «Нужно обязательно написать книгу. Это будет их история и она поможет им успокоиться и освободиться». Сократ заметил:

– Вам бы тут, конечно, не помешал политработник, чтобы поднять настроение и моральный дух, да только все они умерли и не встают, эти строители ГЭС, заводов и фабрик. А то у вас здесь все ходят как... Как в воду опущенные! хи-хи-хи..., – Сократ так громко и заразительно засмеялся собственной шутке, что Петр и Иван не выдержали и присоединились к ним.

Вдруг уже на опустевшей площади начались шевеления, гул. И тогда началось то, чего Иван никак не ожидал. Из переулков, из домов, из-за поворотов выходили новые лица. Мертвецы возвращались, но не с опущенными головами, а с чем-то похожим на улыбки. Домовые, которые до этого прятались в тени, вылезали на свет, потирая лапы. Кто-то принёс гармошку – ту самую, что играла похоронную, но теперь из её мехов полилась удивительно живая, трепетная мелодия, похожая на то, что играют весной на деревенских улицах, когда снег только-только сошёл.

– Что это? – спросил Иван у Сократа.

– Не знаю, они что-то затевают.

Егор, плотник, вышел вперёд и поклонился сначала Ивану, потом Сократу, а потом – домовым, которые неуверенно жались к стенам.

– Мы погорячились, – сказал он громко. – Мы все погорячились. Война никому не нужна. Давайте устроим пир. Не настоящий, конечно, ни как у живых, – он усмехнулся, – но хотя бы такой, какой можем. Домовые закивали. Один из них, тот, что звал Ивана в баню, притащил бочонок – не с водой, а с чем-то янтарным, пахнущим мёдом и хмелем. Как это могло быть на дне водохранилища, Иван не понимал, но он уже перестал искать логику в этом перевёрнутом мире.

– Это медовуха, – сказал домовой, гордый. – Настоящая. Из того времени, когда мы ещё были живыми. Варили её, ставили в погреба, а потом пили на свадьбах. Теперь, правда, свадьбы здесь не празднуют, – он замялся, – но раз мир…

– Раз мир, можно и выпить, – закончил за него Иван и улыбнулся.

Ему подали резной деревянный кубок. Он поднёс его к губам – и почувствовал медовый, сладкий вкус, которого не могло быть под водой, но он был, настоящий, обжигающий, как сто лет назад. Рядом Сократ лакал из плошки, которую принесла Анна, и довольно урчал. Музыка заиграла громче. Мертвецы – те, кто ещё помнили, как это делается, – начали кружиться в медленном танце. Парами, поодиночке, кто-то просто раскачивался в такт, и в этом движении было что-то освобождающее, как будто вместе с водой с их плеч спадали цепи.

И тут из тени, от окраины деревни, показалась Марта. Она шла медленно, волоча за собой камень на верёвке, но теперь камень не казался тяжестью – он плыл следом, как воздушный шар, привязанный к поясу. Её седые волосы были распущены, и в них запутались зелёные огоньки, такие же, как те, что горели в окнах. Она вышла на середину площади, и все замерли.

– Я пришла простить, – сказала Марта, и её голос, раньше жалобный и надтреснутый, теперь звучал ровно, как струна. – Я прощаю тех, кто утопил меня. Я прощаю тех, кто боялся. Я прощаю себя за то, что не смогла спасти ту женщину. Мы все ошибаемся. Давайте оставим ошибки там, где они были – в прошлом.

Она повернулась к Ивану и кивнула:

– А ты, живой, не виноват в том, что случилось. Ты пришёл помочь. Спасибо.

Иван не нашёл слов, только кивнул в ответ. И тогда из круга танцующих отделился Пётр. Он был всё в том же старомодном сюртуке, но лицо его посветлело, и синева на висках почти исчезла. Он подошёл к Марте, поклонился и протянул руку.

– Сударыня, разрешите пригласить вас на танец? – спросил он, и в его голосе звучала та самая петербургская вежливость, которой, казалось, не место под водой.

Марта улыбнулась – впервые за много десятилетий, наверное, – и вложила свою бледную, полупрозрачную ладонь в его руку. Камень на верёвке отвязался сам собой и остался лежать на земле, как ненужный свидетель старых обид. Пётр и Марта закружились в танце. Не так, как танцевали другие – неспешно, величаво, словно на балу в позапрошлом веке. Марта, которая при жизни, наверное, никогда не танцевала на праздниках, двигалась легко, почти невесомо, и её платье, ещё минуту назад тёмное и мрачное, вдруг засветилось изнутри – мягким, жемчужным светом.

– Красиво, – прошептал Иван.

«Они давно должны были встретиться, – ментально сказал Сократ, чтобы их не услышали. – Оба одинокие, оба чужие. А теперь – вместе. Хотя бы здесь, под водой».

Музыка затихла, но Пётр и Марта продолжали кружиться, пока последние звуки не растаяли в зелёном свете. Потом они остановились, и Марта положила голову Петру на плечо.

– Спасибо, – сказала она, и в этом «спасибо» было всё – и боль, и облегчение, и надежда.

Площадь постепенно пустела. Мертвецы расходились по домам, домовые – по своим углам. Гармошка смолкла, и на площади снова воцарилась тишина, но теперь уже не та, давящая, а спокойная, усталая, после долгой работы.

– Нам пора, – сказал Иван Петру.

– Пора, – согласился тот, не выпуская руки Марты. – Ты ведь напишешь книгу?

– Напишу. О тебе, о Марте, обо всех.

– Тогда мы сможем спокойно ждать. Спасибо тебе, Иван. И тебе, Сократ.

Пётр поклонился. Марта тоже поклонилась – по-женски, как умели кланяться только в прошлом веке. Иван в последний раз оглянулся на затопленную деревню – на дома с резными наличниками, на перевёрнутые кресты, на зелёные огни, которые гасли один за другим. Потом закрыл глаза и, держась за лохматую спину Сократа, шагнул в темноту – обратно, наверх, к воздуху, к свету, к жизни.

Глава 20. Возвращение и цена

Подводный мир таял, как утренний сон. Иван чувствовал, как вода, окружавшая его, становилась всё прозрачнее, а зелёные огни – тусклее. Пётр и Марта уже исчезли в темноте, растворились в памяти и в тишине, а он всё шёл и шёл, держась за лохматую спину Сократа, который теперь снова превращался в обычного мопса, только глаза его ещё светились холодным домовым огнём.

«Сколько же времени прошло?» – спросил Иван, пытаясь восстановить ощущение реальности. Он вспомнил свой рюкзак, оставленный на берегу, – в нём были несколько бутербродов, яблоки, пара аварийных сублиматов, сникерс, несколько литров воды и чая и немного колбасы для Сократа. Они могли задержаться в ритуале и Саяне должно было этого хватить на 2-3 дня.

«Не знаю, – ответил Сократ. – Здесь времени нет. Но Саяна, наверное, уже злится. Мы взяли мало еды, а прошло наверняка несколько дней и она проголодалась. Колбасу мою, небось, съела».

Иван похолодел. Если прошло больше пяти дней – а он чувствовал, что под водой тянулась вечность, – Саяна не просто злится, она на грани. Им с Сократом казалось, что они отсутствовали всего пару дней, но реальность могла оказаться жестокой. Последний шаг – и темнота расступилась. Иван открыл глаза.

Он лежал на голой земле, у самой кромки воды, лицом вверх, и над ним было настоящее небо – серое, предрассветное, с редкими звёздами. Его тело ломило, как после долгой болезни, а в голове гудело, словно в улье. Он приподнялся на локтях и огляделся. Степь изменилась. Трава, ещё помнившаяся зелёной и цветущей, теперь выгорела до желтизны, местами почернела, а ковыль облетел, оставив только голые стебли. Воздух пах сухостью и пылью, и нигде не было видно ни единого цветка. Иван понял это сразу, ещё не успев подумать: за пару дней степь не могла так измениться. Значит, прошло не несколько дней. Прошло две, а то и три недели.

– Саяна! – крикнул он, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания.

Она лежала на боку у самой дверцы его красной «Киа», свернувшись калачиком. Её бубен валялся рядом, потрескавшийся, с ослабевшей кожей. Лицо Саяны было бледным, почти белым, губы потрескались, под глазами залегли тени, а руки, сложенные на груди, казались восковыми. Она не двигалась. Иван, шатаясь, поднялся на ноги и бросился к ней. Сократ, который уже снова стал обычным мопсом (только глаза его ещё хранили отблеск подводного света), бежал рядом, громко дыша.

– Саяна! – Иван опустился на колени, взял её за плечи, приподнял. Веки её дрогнули, но не открылись. – Саяна, очнись!

Она застонала – тихо, едва слышно – и прошептала, не разжимая губ:

– Ты… вернулся. Слава…

И больше не смогла.

Иван оглядел место вокруг. В машине, на заднем сиденье, валялись пустые бутылки из-под воды и обёртки от печенья. Рядом с палаткой, которую Саяна так и не разобрала, стояло пластиковое ведро – она ходила за водой на реку, потому что не могла отойти далеко. Он понял: всё это время она сидела на этом берегу, не отходя от машины, не смея прервать транс, иначе они бы все погибли – и он, и Сократ, и подводные, что уже поверили в мир. Она могла только дремать урывками, быстро есть и пить, не теряя нити ритуала. А ночью, когда становилось холодно, она заводила машину, чтобы согреться – оттуда и бензин почти на нуле. Позвонить кому‑то она не могла, потому что любой звонок прервал бы связь, и Иван с Сократом навсегда остались бы под водой. В машине он увидел свой календарь – она заполняла его, заполняла за него. И увиденное ужаснуло Ивана.

– Три недели, – сказал он, поднимая её на руки. Она была лёгкой, почти невесомой, как перо. – Ты держала нас почти три недели.

«В машину, – ментально сказал Сократ. – Быстро. Она на грани».

Иван открыл заднюю дверь, осторожно положил Саяну на сиденье, накрыл своей курткой. Сократ запрыгнул рядом, устроился у неё в ногах, чтобы греть. Иван сел за руль, завёл двигатель. Стрелка бензина показывала почти ноль, но до ближайшей заправки он должен был доехать. И тут же закашлялся – глухо, рвано, с болью в груди. На тыльной стороне ладони остались алые пятна. Проклятие напоминало: срок истекает. Осталось всего два дня.

Он выжал газ, и машина рванула по просёлочной дороге, поднимая за собой облако пыли. В зеркале заднего вида степь таяла, жёлтая, выгоревша

я, чужая.

В Абакане Иван въехал прямо к приёмному покою городской больницы. Выскочил, закричал, чтобы помогли. Выбежали медсёстры, фельдшер, выкатили каталку. Саяну увезли, а он остался сидеть в холодном коридоре на пластиковом стуле, глядя в одну точку. Сократ сидел у его ног, положив голову на колени, и молчал – даже ментально.

Через час вышел врач, пожилой, в очках, и сказал:

– Сильное истощение. Обезвоживание, недоедание, плюс нервное перенапряжение. Будет лежать неделю, минимум. Вы её муж?

– Нет, – сказал Иван. – Друг.

– Приходите завтра. Сейчас ей нужен покой.

Врач ушёл, и Иван остался сидеть, тупо глядя в кафельный пол. Срок поджимал. Он уже не успевал на дорогу – ритуал требовал подготовки, сил, которых у него не было. И он не мог оставить Саяну, не убедившись, что она пришла в себя. В коридоре раздались шаги. К нему подошёл полицейский – молодой, с усталым лицом, в форме. Он держал блокнот и ручку.

– Простите, вы тот, кто привёз девушку? Обстоятельства? Где вы её нашли? Что случилось?

Иван открыл рот, чтобы ответить, но Сократ вдруг поднял голову, посмотрел полицейскому в глаза, и через секунду глаза полицейского остекленели. Он застыл на месте, потом медленно кивнул, что-то записал в блокнот и сказал:

– Так, понятно. Отдыхающая перегрелась на солнце, вы её муж. Всё оформлю. Выздоравливайте.

Развернулся и ушёл. Иван ошарашенно посмотрел на мопса.

– Что это было?

«Морок, – ответил Сократ. – Я не знал, что умею вот так, при свете дня. Раньше получалось только преувеличить страх, да и то, ночью. А после победы над Мокрым Фёдором… я будто стал сильнее. Или просто поверил в себя».

– И ты раньше не мог так сделать? Когда нас останавливали на трассе, когда в гостинице требовали документы?

«Не мог. Честное слово. Всё, что умел – немного давить на психику, чтобы люди боялись. А целый морок… это новое. Наверное, потому что я теперь не просто двухдольный. Я – двухдольный, который победил. Не спрашивай, как это работает, я сам не пойму».

Иван покачал головой, но спорить не стал. Они просидели в больнице ещё несколько часов. Иван задремал на стуле, когда его разбудила медсестра:

– Ваша… жена пришла в себя. Спрашивает вас.

Он вскочил, забыв про усталость, и побежал по коридору. Саяна лежала на койке, бледная, но с открытыми глазами, и когда увидела Ивана, слабо улыбнулась.

– Ты живой, – прошептала она. – Я боялась, что не смогу вас вернуть. Вода вас не отпускала.

– Ты держала нас три недели, – сказал Иван, беря её за руку. – Ты спасла нас. И подводный мир. И миллионы людей. Спасибо.

Саяна покачала головой:

– Я слышала твои мысли, пока держала транс. Твою боль, твоё проклятие, твои воспоминания. Я теперь… знаю о тебе почти всё. Про зеркало, про маму, про школу. Ты хороший человек, Иван. Неправильный, но хороший.

– У меня не осталось времени...

– Тогда уезжай, – твёрдо сказала Саяна, и её пальцы сжали его руку. – От тебя веет смертью, я чувствую. Ещё день, и будет поздно. Ритуал на дороге ты не успеешь, но если уедешь из Хакасии, кашель остановится. Ты же знаешь. Граница лечит, хотя бы на время. Но ты сможешь вернуться, я чувствую.

– Я не могу тебя бросить, – сказал Иван, и голос его дрогнул.

– Можешь. Должен. Я поправлюсь. А ты… ты должен жить. Ты мне нужен живой. Мы ещё увидимся. Обещаю.

Иван смотрел на неё – на её тёмные, усталые глаза, на тонкое хищное лицо, на руки, которые держали его так крепко, будто она боялась, что он исчезнет. Он вдруг понял, что эта женщина, такая чужая и такая близкая после всего, что они пережили, стала для него важнее, чем он готов был признать.

– Я вернусь, – сказал он. – Как только проклятие позволит. Я вернусь и проведу тот ритуал. И тогда мы увидимся снова.

– Я буду ждать, – ответила Саяна. – А теперь уходи. И не оборачивайся.

Он наклонился и поцеловал её в лоб – сухими, потрескавшимися губами. Потом встал, взял Сократа на руки и вышел из палаты, не оглядываясь. В машине он сидел минуту, собираясь с мыслями. Сократ устроился на пассажирском сиденье, ментально сказал: «Она сильная. Она выживет. А ты езжай. Граница ждёт».

Иван завёл двигатель. Выехал на трассу и взял курс на север, к границе Хакасии и Кемеровской области. За окном проплывала выгоревшая степь, потом пошли леса, а он всё думал о Саяне, о её словах, о её руке, которая сжимала его ладонь. И о том, что, может быть, проклятие можно победить не только древними ритуалами. Может быть, иногда достаточно просто сделать правильный выбор.

Глава 21. Всё только начинается

Дорога на север, к границе Хакасии и Кемеровской области, тянулась через выгоревшие степи, которые постепенно сменялись мелколесьем, а потом и настоящей тайгой. Иван ехал молча, только иногда поглядывая на зеркало заднего вида, будто надеялся увидеть в нём не пустоту, а хоть какой‑то знак. Сократ сидел на пассажирском сиденье, положив морду на лапы, и изредка вздыхал.

Кашель возвращался всё чаще – сухой, выворачивающий лёгкие. Иван вытирал губы тыльной стороной ладони, сжимал руль и прибавлял газу. Время истекало. Срок, отпущенный Каменным Хозяином, кончался через несколько часов. Когда на обочине показался указатель «Кемеровская область», Иван выдохнул и, не сбавляя скорости, пересек невидимую линию. И сразу – словно кто‑то переключил тумблер – кашель прекратился. Лёгкие расправились, дышать стало легко, и боль, которая сидела в груди последние дни, отступила, превратившись в тупую, но терпимую ноющую память.

Он проехал ещё немного, свернул на широкую лесную обочину, заглушил двигатель и откинулся на спинку сиденья.

– Всё, – сказал он. – Дотянул.

«Молодец, – ментально ответил Сократ. – Ты сделал правильный выбор».

Иван хотел ответить, но глаза уже слипались, и он провалился в глубокий, без сновидений сон, даже не успев снять руки с руля. Сократ посидел минуту, глядя на него, потом спрыгнул на пол, открыл бардачок (теперь это не составляло труда – длинные когти домовой ипостаси ещё не до конца исчезли) и достал древнее зеркало, завёрнутое в тряпицу. Развернул. Поднёс к лицу Ивана.

В бронзовой глади сначала была только пустота – серая муть, знакомая до боли. А потом – на одно короткое, едва уловимое мгновение – в зеркале мелькнуло отражение. Усталое, с мешками под глазами, с щетиной и лохматыми кудрями, но живое. Настоящее. И снова исчезло, оставив лишь серую мглу. Сократ убрал зеркало, закутал обратно в тряпицу и положил в бардачок. Потом свернулся калачиком на коленях у спящего Ивана, прикрыл глаза и подумал: «Молодец, Ваня. Ты сделал правильный выбор».

–

Через две недели Саяна вышла из больницы. В руках у неё был небольшой пакет с личными вещами, а в голове – тишина, какой она не помнила с детства. Вода больше не шептала злобно и требовательно. Она пела – тихо, печально, но без угрозы. Словно боль, копившаяся десятилетиями, наконец нашла выход и успокоилась.

Она шла по улице Абакана, щурясь от солнца, и чувствовала, как силы возвращаются. Вместе с ними возвращалась и твёрдость. Она больше не боялась голосов. Они были частью её, как руки или дыхание. И она поняла: проклятие или дар – это как посмотреть. Ножом можно убить, а можно порезать колбасу. Главное – рука, которая его держит. При мысли о колбасе она улыбнулась – вспомнила Сократа, его важный вид, его ментальные подколы и вечную любовь к еде.

– Я знаю, Иван, – сказала она вслух, глядя на степь, уходящую к горизонту. – Ты вернёшься.

Она решила идти по пути шамана. Не для того, чтобы властвовать, не для того, чтобы мстить. А для того, чтобы, когда Иван вернётся, помочь ему снять проклятие. Вместе.

–

А в это время красная «Киа» мерно шуршала шинами по дороге где‑то между Кемерово и Томском. Иван выспался, отдохнул и снова был в пути. Впереди маячили новые города, новые леса, новые истории. Проклятие никуда не делось, но теперь он знал, что делать, и знал, куда возвращаться. Он думал о Саяне. О её остром, хищном лице, о тёмных глазах, которые смотрели на него с той самой первой встречи в архиве с ненавистью, а потом – с теплом. О её руке, которая сжимала его ладонь в больнице. О том, что, может быть, это и есть главная награда – не снятое проклятие, а найденный друг.

Сократ сидел на пассажирском сиденье, высунув язык, и тоже думал. О колбасе. О том, что скоро нужно будет остановиться на заправке и купить хотя бы палку «Докторской». О том, что хаски на набережной, наверное, уже уехала, но встретятся другие. О том, что жизнь продолжается. И он улыбался – по-собачьи, открыто, счастливо. За окном проплывали сосны, берёзы, изредка попадались деревни с покосившимися домами. Иван включил магнитолу, и Сократ, как обычно, переключил подкаст на «Трукрайм» – про маньяка, который орудовал на трассах Сибири в девяностые.

– Ты специально? – спросил Иван.

«Судьба, – ответил мопс. – Поехали дальше. Колбаса, кстати, не купится сама».

Иван улыбнулся, выжал сцепление и убавил скорость, чтобы не пропустить заправку. Впереди была дорога, а там – всё остальное.

Конец первой книги.