Текст книги "Хромой шаг за спиной. Голоса из воды"

Автор книги: Ольга Глушенкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Он взглянул на небо – ни луны, ни звёзд, только чёрная, глубокая пустота, только редкие просветы между тучами, откуда не пробивалось ни лучика. И пошёл туда, куда указывала карта, стараясь не слушать хромых шагов за спиной, не смотреть на свежие следы на земле, не обращать внимания на костяные крошки, которые хрустели под подошвами. Лес сновал, водил, путал тропы, заставлял возвращаться на одно и то же место, подставлял корни и камни, но Иван не сбивался. Он знал, куда идти. Должен был знать. Иначе всё это – проклятие, ритуал, кровь, страх – теряло смысл..

Глава 10. Овраг забытых

Лес больше не водил его по кругу – после того, как Иван сбросил морок с умирающим Сократом, тропы стали послушнее, а хромой шаг за спиной если и слышался, то где‑то далеко‑далеко, словно Костяная Нога берегла последние силы. Он шёл по компасу, по карте на телефоне, по памяти и по странному внутреннему чутью, которое обострилось после ритуала. Каменный амулет на груди потрескался, но ещё отдавал слабое тепло – как догорающая свеча.

Овраг за Вторым Столбом он узнал по осыпающемуся склону и груде щебня у подножия – он нашел эту безымянную могилу. Иван спустился, тяжело дыша – силы кончались, ладонь саднила, голова гудела. В полумраке ночного зрения щебень казался серой сыпью на чёрной земле. Он начал разгребать камни руками, сдирая кожу, не чувствуя боли.

Под слоем щебня что‑то блеснуло. Металлическое, тусклое, но знакомое до боли.

Зеркало.

То самое – бронзовое, с китайскими драконами на одной стороне и скифо-сибирскими зверями на другой. Иван замер. Протянул руку, взял его – и мир исчез.

…Он сидел в гостинице в Абакане. Та самая, где он ночевал после раскопок. За окном – степь, солнце, ковыль. На столе – ноутбук, полевая тетрадь, мобильный телефон. На телефоне мигает пропущенный – начальник стройки. Иван не берёт трубку. Вместо этого он набирает номер своего старого научного руководителя, профессора Смолина.

– Александр Фёдорович, здравствуйте. У меня находка. Курган не разграблен, уникальное погребение, вещи, и главное – зеркало, с китайско-сибирскими мотивами. Это открытие. Нужны эксперты, надо остановить стройку. Я не подпишу акт.

Голос профессора на том конце провода сначала удивлённый, потом взволнованный, потом – одобрительный:

– Молодец, Иван. Я подключу связи. Ничего не трогай, выезжаем.

Иван сбрасывает звонок начальника стройки – тот звонит снова и снова, но Иван не отвечает. Утром приезжает комиссия из Абакана, потом из Новосибирска. Курган признают особо ценным, стройку дороги переносят. Иван пишет научную статью, его публикуют в «Российской археологии». Его приглашают на конференцию в Москву. Его уважают.

…Проходит год. Иван защищает кандидатскую диссертацию. Тема – «Домовые в славянской и сибирской традиции: сравнительный анализ». Кафедра истории в родном красноярском университете предлагает место преподавателя – его давняя мечта. Он возвращается в школу, прощается с коллегами, они пожимают ему руку, желают удачи. Директор говорит: «Вы наш человек, Иван Николаевич». Теперь у него хорошая работа и он думает, что восемь лет – это не такая большая разница в возрасте. Он зовет Лену гулять, а потом зовет замуж. И она соглашается.

Он счастлив. Совесть чиста. Проклятия нет. Тридцать дней – не срок, кашель прошёл. Он смотрит в зеркало – в то самое, бронзовое, которое лежит теперь в музее, – и видит своё лицо. Усталое, но живое. С отражением всё в порядке.

Стоп.

«Домовые»? При чём тут домовые? Зачем он писал про домовых? В его диссертации была совсем другая тема… Он не защищался по домовым… Это не его работа и вообще не имеет отношение к истории…

Кто‑то лает. Громко, требовательно, отчаянно.

Иван оглядывается – вокруг него школьный коридор, доска объявлений, портрет директора. И собачий лай. Он не понимает, откуда он, но лай нарастает, становится невыносимым, режет уши.

В руку вонзается острая боль. Двенадцать килограммов чистой, яростной силы повисают на его предплечье – кривые зубы впиваются в запястье. Сократ. Мопс висит на его руке, сжав челюсти, и его глаза – чёрные, блестящие – не отпускают взгляд.

«Давай, очухивайся! – ментальный голос бьёт прямо в мозг, громче, чем когда‑либо. – Это морок! Ты в овраге, идиот! Кость ломай, быстро!»

Мир рассыпается как карточный домик. Школьный коридор исчезает, директор тает в воздухе, домовые разбегаются по щелям, Лена уходит из-под венца. Иван стоит на коленях у разрытой могилы, руки в крови, перед ним – череп с проломом и берцовая кость. Зеркало, которое он видел, – всего лишь старая консервная банка, блеснувшая в щебне. А рядом – живой, злой, дрожащий от напряжения мопс.

– Ты как здесь оказался? – спрашивает Иван, но Сократ не успевает ответить.

Лес вздрагивает. Из темноты выползает Костяная Нога – ослабленная, обгоревшая, с одним горящим угольком вместо глаза, но ещё живая. Она тянет костлявую руку к Ивану.

«Ломай! – орёт Сократ. – Сейчас!»

Иван хватает берцовую кость, кладёт на плоский камень, поднимает другой камень – тяжёлый, с острым краем – и обрушивает его вниз, шепча древние слова заговора, которые сами срываются с языка. Кость трескается, раскалывается, рассыпается на мелкие осколки.

Костяная Нога заходится в визге – нечеловеческом, тоскливом, долгом. Деревья дрожат, с веток срываются сухие листья, земля идёт волнами. А потом визг стихает. Тварь оседает, превращаясь в кучу серого пепла, и из пепла поднимается дым – не чёрный, не зловещий, а прозрачный, почти невидимый, и в нём угадывается фигура человека. Мужчина в старой одежде, с проломленным черепом. Он смотрит на Ивана – не зло, а с досадой. Глубокой, вековой досадой.

«Всё богатство было у меня, – шепчет голос, похожий на шорох сухой травы. – Столько золота я добыл. И из‑за одного самородка меня убили здесь же, в лесу. А нужно было просто жить и радоваться. И солнцу, и небу, и птицам. А я… зачем я это сделал? Зачем это сделали со мной?»

Иван не знает, что ответить. Он опускается на колени, осторожно собирает костяные осколки, череп, складывает их в углубление могилы. Крестит – неумело, но от души. Шепчет молитву, какую помнит: «Упокой, Господи, душу раба Твоего». Засыпает всё землёй, утрамбовывает ладонями.

Дует сильный ветер – тёплый, летний, пахнущий хвоей и мёдом. Листья шелестят, и в этом шелесте слышится что-то вроде вздоха облегчения. Тень человека в дыму кивает и тает. Лес выдыхает. Давление, которое висело над ним неделями, спадает. Иван чувствует облегчение.

– Лес чист, – говорит он вслух. – Костяной Ноги больше нет. Лесники… если они ещё живы, теперь смогут выйти. Я не опоздал.

Он хочет встать, но ноги не слушаются. Сознание затягивает тёплой волной – организм берёт своё, истощённый до предела. Иван падает на землю, успевая подумать: «Сократ рядом». И пустота.

Очнулся он от того, что язык – шершавый, настойчивый – вылизывал его лицо от носа до подбородка. Иван открыл глаза. Над ним стояло серое предрассветное небо, и в этом небе маячила морда Сократа. Живая, мокрая, недовольная.

«Живой? – спросил мопс. – Тогда не спать. Я такси вызывал, меня довезли, а ты лежишь».

Иван приподнялся. Голова кружилась, но в остальном он был цел. Ладонь перевязана чем‑то чистым – похоже, Сократ нашёл бинт в рюкзаке и намотал как смог, узлами вверх. Рядом, на камне, лежала пастила, обёрнутая в фольгу.

«Жуй, – скомандовал Сократ. – Саган‑дайля. Твой же рецепт, помнишь? Бодрит лучше любого кофе. Я положил в собачью сумку – на всякий случай. Думал, ты меня не возьмёшь, вот и прихватил запасную пастилу. А ты, как всегда, без меня чуть не помер».

Иван взял пастилу, сунул в рот. Вкус горьковатый, травяной, с мёдом. Силы действительно начали возвращаться – медленно, но верно.

– Как ты добрался сюда? – спросил он.

«Хитростью, – мопс довольно прищурился. – Ты телефон с собой унёс, а мне что оставалось? Я сначала начал скулить и звать на помощь. В номер пришла девушка-администратор – та самая, которая меня гладила и говорила, что я как человечек сижу. Я скулил ещё жалобнее, она наклонилась меня погладить. А у неё из кармана униформы торчал телефон. Я стащил, пока она отвлеклась. Она сказала: „Ой, пойду тебе печеньку принесу“, вышла в коридор, а я за это время с её телефона вызвал такси до Столбов. Написал в приложении, что пассажир – собака. Потом, когда она вернулась с печеньем, я прошмыгнул у неё между ног и – по коридору, по лестнице, на улицу. Такси уже ждало у входа. Водитель сначала офигел, но я запрыгнул, гавкнул и показал лапой в сторону леса. Он почесал затылок и поехал. Высадил меня у шлагбаума и уехал. Сам с собой разговаривал: „Это последний рейс, поеду домой, спать и к психиатру“.

Иван представил эту картину и слабо усмехнулся.

– А девушка?

«А что девушка? Наверное, до сих пор ищет свой телефон. Но я его в номере оставил, на кровати. Пусть найдёт. Ничего личного, выживание».

Иван с трудом поднялся, опираясь на камень. Огляделся – овраг, щебень, следы раскопок. Ни костей, ни зеркала, ни Костяной Ноги. Только серая зола и свежая земля. Он постоял минуту, прислушиваясь к себе. Лёгкие дышали ровно – сейчас, после всего, не болели. Но он знал: проклятие, тянущееся из Хакасии, никуда не делось. Оно притаилось, ждёт, когда он выйдет за положенный срок. Просто сейчас, в эту минуту, он был свободен от хромой твари.

– Лес чист, – сказал он вслух. – Костяной Ноги больше нет.

Иван закинул рюкзак на плечо, взял Сократа на руки – тот не сопротивлялся, только вздохнул – и побрёл к выходу из леса. Тропа была пуста, но на душе стало легче. Не потому, что всё кончилось, а потому, что он сделал всё, что мог.

– Спасибо, – сказал он тихо. – Что пришёл.

«Не за что, – ментально ответил мопс. – Но колбаса теперь двойная норма. И не вздумай больше от меня прятаться».

Иван только устало улыбнулся.

Глава 11. На всех наступает зло

Два дня, прошедшие после той ночи в овраге, Иван провёл в странном, непривычном безделье. Проклятие никуда не делось – он чувствовал его глухим эхом где‑то на границе лёгких, но кашель пока не возвращался, и он позволил себе выдохнуть. Утром первого дня он долго валялся в кровати. Сократ, проснувшись раньше, уже успел стащить с тумбочки остатки колбасы и теперь сидел на подоконнике, смотрел на тополиный пух и ментально комментировал каждую пролетающую мимо ворону. Иван заказал завтрак в номер – омлет, кофе, сок, отдельную тарелку с нарезанной ветчиной для мопса. Ели молча, с удовольствием.

Потом они пошли гулять по Красноярску без всякой цели. Иван вспомнил, что в детстве любил забираться на Караульную гору, к часовне Параскевы Пятницы, и смотреть оттуда на Енисей. Они поднялись по лестнице, Сократ, конечно, запыхался и попросился на руки – брахицефал есть брахицефал. Наверху было ветрено, но солнечно. Иван постоял у ограды, глядя на реку, на мосты, на дымку над городом. Сократ сидел у его ног и молчал – редкость, которую Иван оценил.

Спустились они к обеду и зашли в пиццерию, ту самую, куда Иван мечтал попасть ещё несколько дней назад, но всё было не до того. Заказали «Маргариту» и «Пепперони», большую бутылку колы. Сократ сидел рядом на стуле. Администратор сначала недоверчиво покосилась, но Иван сказал, что пёс служебный, и показал какую‑то старую справку – та не глядя кивнула. Мопс с достоинством сжевал кусок пиццы, потом ещё один и утёр морду салфеткой.

«Недурно, – прокомментировал он. – Но колбаса лучше. Завтра будем колбасу».

– У нас есть колбаса в номере, – ответил Иван.

«Ах, ну да. Тогда проехали».

После пиццы они зашли в кинотеатр – совершенно спонтанно, Иван увидел афишу какой‑то лёгкой комедии и купил билет. Попкорн, газировка, мягкие кресла, темнота. Сократ сидел на соседнем кресле, вытянув шею к экрану, и всю дорогу комментировал происходящее:

«Он бы её в лесу не нашёл. А я нашёл. И вообще, я бы лучше сыграл. И этот актёр переигрывает. О, а вот эту собачку я знаю, она в рекламе корма снималась».

Иван шикал на него, но беззлобно, и временами даже посмеивался – впервые за долгое время не над мороками и проклятиями, а просто над глупым кино. Вечером они сидели в номере, смотрели телевизор. Сократ, конечно, переключал каналы лапой и возмущался, что «уже вторую неделю крутят одно и то же». Иван листал старые фотографии в телефоне – мама, школа, первые уроки, Сократ ещё щенком. Вспомнил, что так и не ответил Лене на просьбу встретиться. Она звонила дважды, писала сообщения. Он ответил только раз, коротко: «Лена, спасибо огромное за помощь, ты спасла людей. Извини, очень занят, не могу встретиться. Как вернусь – обязательно». Она не переспрашивала, только пожелала удачи. Иван чувствовал себя неловко, но не мог объяснить ей, что его «занятость» – это восстановление после магической схватки с ожившим трупом золотоискателя. На следующий день они снова гуляли, ели мороженое на набережной, смотрели на чаек. Иван даже купил Сократу специальную собачью «колбасу» из зоомагазина – тот презрительно понюхал и отказался, потребовав настоящую. Пришлось идти в супермаркет.

К вечеру второго дня Иван наконец заставил себя открыть новостную ленту. Заголовок гласил: «Пропавшие лесники на Столбах найдены живыми». Иван прочитал статью несколько раз – мужчины брели по трассе в полубессознательном состоянии, были истощены, обезвожены, но живы. Врачи говорили о шоке от длительного недоедания и психологической травме. Сами лесники твердили что‑то невнятное про говорящего мопса и про то, что не могли найти дорогу, хотя ходили по знакомой тропе сотни раз.

«Это они про меня, – ментально заметил Сократ, который читал новости через плечо Ивана. – Пусть говорят. Главное – живые. А то ты бы себе не простил».

Иван отложил телефон и некоторое время смотрел в потолок. Совесть немного саднила из‑за Лены, но он надеялся, что когда‑нибудь сможет объяснить ей все и она поверит. Или не сможет. Не всё в этой жизни объяснимо.

Вечером он собрал вещи. Хакасия ждала – курган, где он взял зеркало, лежал теперь под насыпью дороги, но что‑то подсказывало Ивану, что ответы нужно искать не в кургане, а у тех, кто помнит древние силы. Он вспомнил слова Каменного Хозяина, что тот покажет ему дорогу.

Перед отъездом, на рассвете третьего дня, Иван взял Сократа и поехал на Торгашинский хребет. Место было не таким знаменитым, как Столбы, но тихим, высоким, с видом на весь Красноярск и Енисей. Хребет нависал над городом, и оттуда открывался простор, от которого захватывало дух. Иван выбрал плоский камень у края обрыва, достал из рюкзака подношения: сникерс (свою слабость), камешек с чужой реки, которую пересёк в прошлом году, и горсть тополиного пуха, собранную на набережной – как символ этого города.

Он положил всё на камень, прижал ладонь к холодной скале и произнёс шёпотом, почти без заклинаний, просто от сердца:

– Каменный Хозяин, древний, вечно спящий в скалах. Ты помог мне выгнать чужую из твоего леса. Спасибо.Теперь подскажи мне дорогу.

Несколько секунд ничего не происходило. Но вот ветер стих, и в этой тишине Иван услышал знакомый голос – шершавый, как наждак, с долгими паузами:

«Ты сделал, что должен был. Чужая ушла. Но зло не уходит насовсем. Оно ждёт, притаившись в сердцах, в золоте, в старых костях. На всех нас наступает зло, Иван Николаевич. И ты не исключение».

– Я знаю, – ответил Иван. – Моё проклятие осталось. Зеркало не пускает меня в отражение.

«Тогда иди к моему брату. На гору Куня, что в Хакасии, у Белого Июса. Там, где камень плачет. Он древнее меня, он помнит, как вода становилась слезами. Он скажет, что делать с зеркалом. Но будь осторожен – брат мой суров и не любит людей. Он обижен на всех, кто берёт чужое».

– Спасибо, – тихо сказал Иван.

«Не благодари. Ты сам выбрал этот путь. И помни: двухдольный твой – редкий зверь. Он тебе ещё пригодится».

Свет погас, скала снова стала просто скалой, холодной и молчаливой. Иван поднялся, отряхнул колени. Сократ сидел в сторонке, дожидаясь, и лениво чесал лапой за ухом.

«Ну что? Едем в Хакасию? – спросил он. – Только давай без этих твоих жертвоприношений из сникерсов. Сникерс я сам съем».

– Договорились, – Иван подхватил мопса на руки и пошёл к машине.

Красная «Киа Рио» стояла на парковке у подножия хребта, в её бардачке ждало своё время древнее зеркало, в котором Иван всё ещё не видел своего отражения. Он сел за руль, завёл двигатель. Сократ устроился на пассажирском сиденье и привычным движением лапы переключил магнитолу на выпуск «Трукрайма» про маньяка из Абакана.

– Ты специально? – спросил Иван.

«Судьба, – ответил мопс. – Поехали уже. Колбасу в дорогу взял?»

Иван улыбнулся, выжал сцепление и выехал на трассу. Впереди была Хакасия, гора Куня и, может быть, последний шанс снять проклятие. Или – не последний. Но выбора у него всё равно не было.

Глава 12 Эпилог

Ночная трасса тянулась за окном бесконечной серой лентой.

Иван вёл машину в полной тишине – даже магнитолу не включил, только слышал ровное посапывание Сократа на пассажирском сиденье.

Он вспомнил тот день. Два года назад. Тоже лето, тоже дорога, только тогда он ехал на раскопки с энтузиазмом, а не с тяжестью в груди.

 Иван протянул руку к бардачку, открыл его. Зеркало лежало там, завёрнутое в тряпицу. Он достал его, поднёс к лицу.

Пустота. Серая муть, в которой иногда мелькало что-то похожее на силуэт – или просто игра света. Ни щетины, ни усталых глаз, ни морщин. Иван повернул зеркало обратной стороной – скифские звери смотрели на него невидящими глазами. Он убрал зеркало обратно.

Кашель пришёл внезапно – сухой, глубокий, вырывающийся из самой груди. Иван прижал к губам платок, откашлялся. На белой ткани остались алые пятна. Проклятие напомнило: «Я здесь. Ты не исправил прошлое. Ты просто отложил расплату».

Он перевёл взгляд на дорожный знак: «Красноярский край», ниже – герб Хакасии. Он только что пересёк границу региона. И вдруг кашель прекратился. Полностью. Как будто кто-то выключил рубильник. Иван сделал глубокий вдох – лёгкие наполнились легко, без хрипов и боли. Он отнял платок от губ, посмотрел на него – кровавое пятно осталось, но новое не добавилось.

«Перестал? – раздался сонный ментальный голос Сократа. – Я же говорил: граница региона действует как обнуление. Не знаю, на сколько. Но пока мы в Хакасии, может, отпустит. Только ты не расслабляйся. И кстати, я голоден. Остановимся на заправке, накормишь меня элитным кормом, который везёшь в бардачке».

Иван усмехнулся. Тот самый корм, купленный по совету ветеринара в Красноярске, – маленькие гранулы, пахнущие курицей и травой. Сократ относился к нему с подозрением, каждый раз делал вид, что это не для него, но съедал всё до последней крошки.

– Ты же говорил, что это «не собачья еда», – напомнил Иван.

«Говорил. Но ветеринар сказал, что от него шерсть блестит и зубы крепче. Я не признаюсь публично, но… ладно, давай. Только не говори никому».

Иван свернул на ближайшую заправку, купил себе кофе и газировку, а Сократу насыпал в миску гранул. Мопс с деланым равнодушием понюхал, потом начал есть, довольно урча.

– Шерсть блестит, – заметил Иван.

«Заткнись, – ответил мопс с набитым ртом. – И не смотри. Колбаса, конечно, лучше, но это… полезно. Ветеринар сказал».

Иван выбросил окровавленный платок в мусорный контейнер, сел за руль. Завёл двигатель. Впереди была степь, горы и, может быть, последний шанс снять проклятие. Он нажал на газ.

«Главное, чтобы в Хакасии нас не ждали какие-нибудь новые твари», – ментально добавил Сократ, облизываясь.

– Не каркай, – ответил Иван и улыбнулся.

Глава 13. Абакан, чебуреки и странная секретарша

Красная «Киа» въехала в Абакан к вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту и длинные тени от тополей ложились на широкие проспекты. Памятник на въезде – величественную женщину, возводящую руки к небу, в народе прозвали Лариса. Иван сначала удивлялся, а потом ему объяснили, что это в честь председателя горисполкопа Ларисы Орешниковой, которая руководила городом в еще в 1980-е. Он вообще заметил, что чем меньше и душевнее город, тем лучше там помнят и чтят советское наследие.

Иван чувствовал усталость после долгой дороги, но проклятие отступило, и это бодрило его и каждый раз радовало как в первый раз. Как только они пересекли границу Хакассии, кашель прекратился, и дышать стало легче, словно кто-то невидимый ослабил удавку на его шее. Степь расстилалась вокруг бескрайним жёлто-зелёным морем, и Иван поймал себя на мысли, что испытывает неожиданный восторг – простор, свобода, небо до самого горизонта, ни одного здания, ни одной вышки сотовой связи. Он даже притормозил на обочине, чтобы выйти из машины и постоять минуту, вдыхая полынный ветер, который пах травами и древностью. Сократ, напротив, всю дорогу ворчал, что «эти хакасские степи плохо пахнут». «Здесь нечисть какая-то чужая, – ментально ныл он, устроившись на пассажирском сиденье и поджав лапу. – Не наша, не сибирская. Я её не понимаю, и она меня не понимает. И вообще, она колбасой не пахнет, а чем-то кислым, похожим на старые грибы». Иван терпеливо объяснял, что это ковыль и полынь, но мопс стоял на своём.

– Вот и договоримся с ними, накормим, – ответил Иван, сворачивая к окраине, где по объявлению нашёл комнату в старом доме.

Сократ, увидев обшарпанный фасад с облупившейся краской и покосившийся забор, тут же закатил мысленный скандал: «И это вместо нормальной гостиницы? А где ковролин? Где кондиционер? Где room-service? Мы что, нищие?» Но Иван коротко отрезал, что денег нет, и потом, бабушка, сдающая комнату, обещала любить собак. «Любит собак? – Сократ насторожил уши. – А меня она полюбит? Я ведь не обычная собака, я – личность». – Проверим, – усмехнулся Иван и пошёл знакомиться.

Хозяйка, бабушка Зина, оказалась маленькой сухонькой старушкой в цветастом платке, с добрыми, слегка слезящимися глазами, морщинистыми руками и голосом, который скрипел, как несмазанная дверь, но при этом почему-то успокаивал. Увидев Сократа, она всплеснула руками:

«Ой, карапузик-то какой! Настоящий карапузик!» – и потрепала мопса за ухо. Сократ, к изумлению Ивана, не только не огрызнулся мысленно, но и прижался к её ноге, выражая счастье, и даже вильнул жирным хвостиком несколько раз. «Хорошая бабушка, – восхитился он ментально. – И своего домового не обижает. Его Федя зовут. Мы уже познакомились».

Иван прислушался к своим ощущениям – в углах комнаты действительно угадывалось присутствие: тёплое, не злое, что-то вроде старого кота, который дремлет на печи и не обращает внимания на гостей. Домовой Федя, похоже, именно так и выглядел в воображении Ивана – маленький, лохматый, сонный. Бабушка Зина, пока Иван распаковывал вещи, ушла на кухню и через пять минут вернулась с тарелкой горячих оладушек, которые пахли дрожжами, маслом и чем-то ещё, напоминающим детство. Она поставила тарелку на стол и строго сказала:

– Ужинать будем. Ты, мужик, кушай немного, а то пузо вырастет, а карапузику не жалей. У него вон какие глаза грустные, ты его наверное недокармливаешь. Я видела таких собак, они обычно круглые, а этот худой.

«Я не худой, я жирный, – ментально поправил Сократ, уплетая оладушек с такой скоростью, что бабушка Зина не успела моргнуть. – Но ей не говори. Бабушка Зина – святая». Иван тоже взял оладушек – тёплый, с маслом, тающий во рту, – и почувствовал, как усталость отпускает. Сократ, проглотив свой, потребовал добавки, и бабушка Зина, покряхтев, принесла ещё.

-Ешь, ешь, карапузик, – приговаривала она. – А ты, мужик, не обижай его. Он у тебя умный, видать. Вон как лапой по столу стучит.

Ужин прошел в теплой атмосфере. Домовой о чем-то переговаривался с Сократом, баба Зина расспрашивала Ивана о жизни. Служил ли, есть ли девушка, что женихаться пора, чего по стране странствует. Иван что-то ей отвечал добродушно, где-то приврал, само собой, но больше слушал уютные причитания бабушки о жизни в городе: домов понастроили, частный сектор скоро совсем весь снесут, что молодым лишь бы карьеру сейчас строить, совсем про семейные ценности забыли, что дожди шли в июне, а весна теплая была, про хакасов говорила, что не много их в Абакане, зато в соседнем Аскизе бывает за целый день ни одного русского лица не встретишь.

После ужина баба Зина села смотреть новости вместе с домовым Федей, который невидимо пристроился рядом с ней на диване, а Иван с Сократом вышли гулять, потому что хотели размять ноги и посмотреть город. Да и жирные оладушки требовали некоторого движения для лучшего переваривания. Абакан встречал вечерней прохладой, широкими проспектами с невысокими домами и негромким говором прохожих, который сливался в общий уютный гул. Иван шёл медленно, рассматривая интересно оформленные рекламные вывески: у города не было единого стиля оформления, даже в центре, поэтому каждый продавец пытался превзойти другого по яркости своей рекламы. Смотрелось ностальгически: Иван будто перенесся в свои подростковые годы в начало 2000-х в Красноярск. Он  с удовольствием вдыхал воздух, в котором смешались запахи тополей и далёкой степи, пахнущей полынью и нагретой за день землёй. Сократ бежал впереди, обнюхивая каждый столб и забор, а иногда задирал лапу, чтобы оставить свой стратегически важный след и пометить территорию.

На набережной, у слияния Енисея и Абакана, где вода казалась почти чёрной и гладкой, как зеркало, Сократ увидел ЕЁ. Рыжая хаски с голубыми глазами – настоящая красавица, с белой грудкой и пушистым хвостом, который она носила, как знамя. Собака стояла у перил, смотрела на воду и не обращала ни малейшего внимания на свою хозяйку, высокую блондинку в спортивном костюме, которая увлечённо болтала по телефону. Сократ замер как вкопанный, и Иван почувствовал, как по ментальной связи разливается волна такого чистого, такого всепоглощающего восторга, что ему стало почти неловко. «Иван, – ментально прошептал мопс, – Иван, не оборачивайся резко. Но там… Она». Иван и так видел, но спросил для приличия: кто? «Красавица. Хаски. Смотри, какая стать, какая шерсть, какие глаза… Это любовь с первого взгляда».

Мопс приосанился, подобрал живот (насколько это было возможно для его комплекции) и медленно, с достоинством, словно генерал на параде, начал к ней приближаться. Он шёл боком, припадая на передние лапы, пытаясь изобразить игривого щенка – задача для двенадцатикилограммового мопса с короткими лапами и круглым брюхом почти непосильная, но Сократ старался изо всех сил. «Я красив, – транслировал он в пространство. – Я загадочен. Я – философ». Хаски даже не взглянула на него – она продолжала смотреть на воду, и её голубые глаза отражали огни противоположного берега.

Сократ подошёл вплотную, подпрыгнул и лизнул её в нос. Хаски лениво повернула голову, посмотрела на него своими ледяными глазами, потом перевела взгляд на хозяйку и обратно на мопса – с явным вопросом: «И что за колобок?». Хозяйка, заметив сцену, рассмеялась и спросила у Ивана:

Ой, какой смешной! Ваш?

Иван вздохнул и ответил, что его.

Извините, он обычно не такой навязчивый.

«Я не навязчивый, я настойчивый, – поправил Сократ, пытаясь заглянуть хаски в глаза. Что было довольно трудно, учитывая разницу в росте. – Сладкая, ты даже не представляешь, какой я умный. Я такси вызываю, я двери открываю, я колбасу отличаю от ветчины. А ещё я – двухдольный».

Хаски чихнула прямо на Сократа, демонстративно отвернулась и потянула хозяйку к кустам, явно давая понять, что этот коротколапый ухажёр ей не интересен. «Подожди! – Сократ рванул следом, но Иван вовремя схватил его за шкирку. – Ты что делаешь?! Она уходит! Это любовь всей моей жизни!» Иван напомнил, что любовью всей жизни ещё вчера была такса на заправке, а позавчера – бассет-хаунд на Красноярской набережной, но Сократ только обиженно сопел и твердил про свою нелегкую судьбу. Хаски скрылась за поворотом, и мопс понуро побрёл к лавочке, лёг под неё и затих, иногда издавая ментальные вздохи.

– Она мопсов не любит, – резюмировал Иван. – Бывает. Идём чебуреки есть.

«Не хочу чебуреки. Хочу её».

– Чебуреки вкуснее.

«Ты вообще не романтик. С нашей работой собачьей никакой личной жизни».

Мопс брёл понуро, печально смотря на асфальт прямо перед собой и свесив щеки. Иван иногда думал, а зачем мопсам такая складчатая шея? Ведь обычно она служит защитой для шеи у бойцовских собак. А тут защита от чего? От объятий восторженных детей? Сократ по-прежнему молчал, не реагируя даже на такие интересные мысли хозяина. Однако, когда Иван принёс с лотка два чебурека с мясом и один с сыром, он всё-таки съел свой и признал, что чебуреки «почти как колбаса, но с хрустом». К концу прогулки мопс повеселел и даже начал строить глазки проходящей мимо болонке, но Иван увёл его домой – завтра предстоял ранний подъём в архив, да и второго отказа от дамы кавалер уже мог не пережить.

Ночью в доме было уютно и тихо, пахло пирогами и сушёными травами, которые бабушка Зина развесила над печкой, а тяжёлое одеяло так придавило Ивана, что он почти сразу стал засыпать. Сократ свернулся калачиком у него под боком, иногда вздыхая во сне, и Иван провалился в глубокий сон без сновидений – впервые за много дней.

Утром, позавтракав оладьями (Сократ съел шесть, Иван – три), он собрался в Национальный архив Хакасии. Мопс, который обычно требовал, чтобы его брали в рюкзак, на этот раз остался у бабушки Зины. «Я побуду с Федей, – пояснил он. – Мы не договорили. У него целая история про местных духов, очень полезно. А ты иди, документы смотри. Только не просиживай штаны». Иван погладил его за ухом и вышел.

Архив оказался старинным зданием в центре, с колоннами и высокими потолками, где эхо разносило каждый шаг. Внутри было тихо, пахло старыми бумагами и пылью, и эта тишина казалась почти священной. На входе сидел пожилой секретарь – лысый, в очках, с рассеянным взглядом, который смотрел сквозь посетителей, а не на них. Иван предъявил запрос на тему «Мифы и легенды Хакасии, культовые места, духи-хранители», и секретарь молча махнул рукой в сторону читального зала, ни о чём не спрашивая.

Иван прошёл, выбрал стол у окна, разложил бумаги. В зале никого не было, только солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна и ложились на паркет золотыми прямоугольниками. Он углубился в чтение – древние сказания о горе Куня, о шаманах, которые поднимались на неё, чтобы говорить с духами, о хозяине воды, которого задабривали серебряными монетами, о мелких духах степи, называемых «хубу», которые могли выполнять поручения, если их правильно попросить. В одной из статей конца XX века, он нашёл странную запись, сделанную карандашом между строк: «…под водой, в затопленных деревнях, живут те, кто не хочет умирать. Они смеются, когда надо плакать, и плачут, когда надо смеяться. И ждут своего часа, чтобы вернуться». И как-то жутко ему стало от нее. Но решил, что это просто забавная шутка. Он уже начал делать выписки в тетрадь, когда почувствовал на себе чужой взгляд – тяжелый, давящий, словно кто-то рассматривал его не как человека, а как экспонат под микроскопом. Он поднял голову и увидел девушку за стойкой регистрации, которую не заметил с первого раза. Невысокая, с чёрными гладко зачёсанными волосами, в скромном тёмном платье, с бледным лицом и глазами, которые смотрели немигающе – чёрными, глубокими, жуткими.