Текст книги "Хромой шаг за спиной. Голоса из воды"

Автор книги: Ольга Глушенкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

На ее бейдже было написано: «Саяна».

«Как красиво. В честь горного хребта, где я любил бывать в студенчестве». Иван улыбнулся ей, кивнул – мало ли, вдруг она его не заметила сразу и продолжил читать стать. Но Саяна не отвела взгляд и не вернулась к своим делам. Она смотрела на Ивана не как на посетителя, а как на больного заразной болезнью – с опаской, с брезгливостью, но и с каким-то скрытым любопытством, будто она видела в нём что-то, что другие не замечали. Иван постарался сосредоточиться, что было трудно под таким взглядом и вернулся к бумагам, но через минуту почувствовал, что она подошла и теперь стоит прямо над его столом, молча уставившись на его записи.

– Вы… – она запнулась, и голос её звучал глухо, словно из подземелья. – Вы из Красноярска? Я не видела вас здесь раньше.

Иван подтвердил, вежливо представился и сказал, что хочет поработать с мифами и легендами Хакасии. Она молчала долго, и тишина стала почти невыносимой. Потом медленно, не отрывая взгляда, произнесла:

– Вам не надо здесь быть. Вам нужно уехать.

Иван опешил. Он объяснил, что у него официальный запрос, что он работает по правилам, но она уже не слушала. Девушка будто что-то решила для себя и в ней появилось много энергии – нехорошей для Ивана. Она схватила его тетради со стола, сунула в рюкзак, который он держал рядом, потом подхватила его под локоть – холодной, цепкой рукой – и потащила к выходу. Иван не сопротивлялся – слишком ошарашенный и, честно говоря, немного напуганный её взглядом и решительностью. В дверях она вытолкнула его, бросила рюкзак на пол и захлопнула дверь перед самым его носом.

«Странно, – подумал он, поднимая вещи. – Очень странно. Она явно что-то видит. Может быть, чувствует проклятие? Или зеркало?»

До дома он решил пройтись пешком и подумать над своим делом. Забивать голову всякими странными девушками не хотелось. Она действительно могла увидеть проклятие, мало ли тут в Хакасии потомственных шаманок. Может что почувствовала и испугалась его. Он шел вдоль набережной, и услышал шепот:

«Жить-жить-жить-жить. Мы будем жииииить..... скоро-скоро-скоро».

Иван резко остановился – звук исчез. Он не понимал, откуда исходил звук, он будто был у него в голове. Иван сплюнул трижды через плечо, перекрестился на всякий случай и решил в ближайшие дни лучше спать и наладить питание, а то всякая ерунда мерещится. Ведь даже если ты видишь нечисть, это совсем не значит что голоса в голове это она, а не наступающая шизофрения.

Вернувшись домой, он рассказал Сократу о случившемся в архиве, умолчав правда о шепоте. Мопс слушал внимательно, наклонив голову, и потом ментально заметил: «Значит, она видит то же, что и мы. Но боится. Это не наша проблема в любом случае. Федя говорил, что в степи есть мелкие духи – хубу. Они не такие пугливые. Им нужны подношения и помощь в мелких делах. Завтра поедем к ним».

Иван кивнул. Вечером они снова сидели на кухне с бабушкой Зиной, ели оладьи (Сократ – тайком, прямо из тарелки), и мопс, урча, слушал, как Федя рассказывает о местной нечисти из своего угла за печкой. В доме было тепло, пахло мятой, хлебом и старым деревом, и Иван подумал, что, может быть, всё идёт правильно – даже если Саяна выгнала его из архива, даже если проклятие не снято, он хотя бы знает, куда идти дальше. А остальное – дело техники.

Глава 14. Шёпот воды и степные духи

Утро началось с бутербродов и негромкого спора на кухне бабушки Зины. За окном ещё только-только светало, и в комнате пахло вчерашними пирогами и сушёными травами, развешанными над печкой. Бабушка Зина, как обычно, встала затемно и уже возилась с посудой, но кашу с молоком, которую Сократ успел полюбить за предыдущие дни, на этот раз не сварила – то ли забыла, то ли не хватило времени. Мопс сидел на табурете, свесив короткие лапы, и с такой тоской смотрел на пустую плиту, что Иван, достав из холодильника колбасу, сыр, огурец и хлеб, не удержался от комментария.

– Что, карапузик, сегодня не завтракать кашкой? – спросил он, нарезая хлеб.

«Ты представляешь, – ментально пожаловался Сократ, даже не пытаясь скрыть обиду, – она не успела сварить кашки с молочком, как в прошлый раз. Я так надеялся. Я даже проснулся пораньше, чтобы успеть». Иван вздохнул и принялся нарезать бутерброды, попутно заметив, что Сократу вообще полагается холистик-корм, а не бабушкина кашка, и что ветеринар в Красноярске советовал придерживаться специальной диеты для брахицефалов с избыточным весом.

Мопс вздохнул так глубоко, что его пухлые бока колыхнулись, а потом выдал длинную ментальную тираду о том, что он, во-первых, не совсем собака, и поэтому собачьи нормы на него не распространяются, а во-вторых, домашняя еда ему никогда не вредила, в отличие от этих ваших сухих гранул, которые пахнут картоном и ветеринарной клиникой. «И вообще, кашка была с маслом и сахаром – это полезно для настроения, а настроение, между прочим, влияет на иммунитет», – закончил он свою речь, с вызовом глядя на Ивана.

Иван, жуя свой бутерброд с докторской колбасой и сыром, хитро прищурился и сказал, что если Сократ хочет понравиться спортивным собакам – например, той самой рыжей хаски на набережной, которая вчера так гордо прошла мимо, – то неплохо бы последить за фигурой, потому что двенадцать килограммов на коротких лапах выглядят, конечно, умилительно, но вряд ли это то, что ищет в кавалере настоящая северная красавица с голубыми глазами. Мопс замер, переваривая эту мысль, потом с явным усилием отодвинул от себя кусок хлеба и оставил на тарелке только колбасу и тонкий, почти прозрачный кружок огурца.

«Диета, – объявил он с достоинством, которое плохо вязалось с его круглой мордой и влажным носом. – С сегодняшнего дня и навсегда. И вообще, я буду есть только самую полезную пищу. Колбаса, кстати, полезная – в ней белок, а белок строит мышцы. Я буду наращивать мышечную массу, а не жир». Иван усмехнулся, но спорить не стал. Бутерброды были вкусными, а кофе, который бабушка Зина заварила в турке, пах шоколадом и кардамоном.

Через час они уже ехали по просёлочной дороге в сторону степи. Место, которое порекомендовал Федя – домовой бабушки Зины, оказавшийся неожиданно словоохотливым и осведомлённым в вопросах местной нечисти, – находилось недалеко от Боярской писаницы, того самого древнего святилища, где хакасы веками выбивали на скалах изображения горных козлов, оленей, всадников и шаманов с бубнами. Иван видел указатель на повороте: «Бояры – 3 км» – но свернул раньше, туда, где курганов было больше, а воздух казался плотнее, тяжелее, словно сама земля дышала древностью и не пускала чужаков без спросу.

Степь здесь была особенной, не такой, как на подъезде к Абакану. Она не была плоской – холмы перетекали в холмы, покрытые ковылём, который на ветру переливался серебристо-серым, будто море в лунную ночь. Местами из травы торчали каменные бабы – грубые, выветренные изваяния древних воинов, глядящие на восток пустыми глазницами. Пахло полынью, чабрецом и нагретой за день землёй, и в этом запахе было что-то забытое, первозданное, не тронутое ни асфальтом, ни бетоном. Иван остановил машину у невысокого кургана, поросшего сухой, колючей травой, и вышел, щурясь от яркого солнца, которое уже поднялось над горизонтом и золотило верхушки холмов.

Сократ выпрыгнул следом, чихнул от попавшей в нос пыльцы и сказал: «Тут пахнет… старым. Очень старым. И нечистью, но не злой. Просто чужой. Федя говорил, здесь духи – не наши, не сибирские. Они как ветер: есть, но не видно. А ещё они говорят на таком языке, что я не всё понимаю. Будешь переводить?»

– Постараюсь, – ответил Иван, доставая из рюкзака подношения: плошку из глины, купленную на рынке, молоко (свежее, бабушка Зина дала из своих запасов, перелив в стеклянную банку), горсть монет – блестящих, сувенирных, которые он возил с собой для таких случаев, кусок чёрного хлеба, а ещё горсть тополиного пуха, привезённого из Красноярска, как память о своей последней победе над нечистью. Он выбрал плоский камень у подножия кургана – старый, тёмный, со следами копоти и засохшего молока, явно использовавшийся веками для подношений и жертвоприношений. На ощупь камень был тёплым, хотя солнце уже начинало припекать, и в его поверхности угадывались мелкие трещины, похожие на морщины.

Иван расстелил на камне чистую тряпицу, поставил плошку, налил молока – белого, жирного, пахнущего коровой и сеном, – разложил монеты крестом, сверху положил хлеб, а вокруг рассыпал тополиный пух, который тут же подхватил ветер и закружил в воздухе. Затем выпрямился, прижал ладонь к тёплому камню, чувствуя, как под пальцами пульсирует слабая, едва уловимая вибрация, и начал читать заговор, выученный по старым тетрадям, на том древнем наречии, которое сам понимал с трудом, но которое звучало весомо и торжественно, как звон большого колокола в ночи. Слова лились плавно, с долгими паузами, и ветер, казалось, притих, чтобы не мешать. Даже кузнечики перестали стрекотать, и воцарилась такая тишина, что Иван слышал, как стучит его собственное сердце – глухо, тревожно.

Сначала ничего не происходило. Потом трава вокруг камня начала шевелиться без ветра – не хаотично, а кругами, будто кто-то невидимый водил по ней рукой, вычерчивая древние знаки. Воздух стал холодным, так холодным, что у Ивана перехватило дыхание, и он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. Из ниоткуда послышались голоса – шёпотки, писк, иногда хихиканье, похожее на звон колокольчиков или на треск сухого валежника в костре. Они сливались в общий неразборчивый гул, но постепенно из этого гула начали вырисовываться отдельные фразы.

И существа появились. Они не имели чёткой формы – сейчас они походили на перекати-поле: сухие, колючие шары, катящиеся по степи, оставляющие за собой лишь шелест, через секунду – на ветер, который кружил в одном месте, вздымая пыль и сухую траву, потом – на силуэты животных, нарисованных на скалах Бояр: горные козлы с длинными рогами, олени с ветвистыми венцами, волки, стремительные и неуловимые. Они перебивали друг друга, говорили наперебой, и их голоса звучали как шелест травы, как шорох песка, как далёкий гром на горизонте.

«Кто звал?» – «Чужой? Пахнет железом и дорогой, пахнет городом и дымом» – «А это кто с ним? Двухдольный? Редко, редко, совсем редко. Когда мы последний раз видели двухдольного? При царе Горохе?» – «Тише, тише, я главный спрошу. Не мешайте, а то он обидится и уйдёт» – «А мы и не мешаем, мы просто интересуемся» – «Ты всегда интересуешься не вовремя».

Один голос, более низкий и требовательный. К этому голосу примыкали остальные, многоголосье сливалось в хор, визуально фигура тоже разрасталась. Сначала она была похожа на множество перекати-поле, собравшихся в одну кучу, затем они уплотнились в высокий каменный столб с горящими глазами, который навис над Иваном:

«Ты кто такой, чужая кровь? Зачем тревожишь наши земли? У нас и без тебя забот полно – туристы мусорят, ветер стихии путает, а тут ещё ты со своим молоком и хлебом».

– Я Иван, историк из Красноярска, – ответил он, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжималось от страха и восторга – такой трансформации он еще никогда не видел. – Пришёл просить помощи. Мне нужно добраться до Каменного Хозяина на горе Куня, но я знаю, что он может убить чужака. Мне нужен проводник или заступник.

Существа в каменном столбе зашевелились, зашушукались, и в их шёпоте послышалось удивление, даже некоторое уважение. Они некоторое время спорили, затем главный голос из камня продолжил:

«Мы можем поговорить с Хозяином. Он нас слушает, потому что мы – его глаза и уши в степи, его пальцы, его дыхание. Но услуга за услугу, Иван из Красноярска. Ты должен сделать для нас одно дело. Озеро Беле – священное место, место силы, там наши предки веками проводили обряды. Там вода солёная, как слёзы, и ветер поёт так, что за душу берёт. А теперь что? Сделали купальную зону, поставили мангалы, бетонные блоки, натянули тенты, и каждые выходные приезжают шумные компании. Они пьют, орут свои странные песни, мусорят, жгут покрышки, пугают наших сородичей. Раньше хотя бы пели что-то понятное: „Забирай меня скорей, увози за сто морей“ – тут хоть руководство к действию, или „Я свободен“ – эту, конечно, пели ребята вонючие и длинноволосые, не поймёшь, где баба, где парень, но они хотя бы убирали за собой мусор и костры правильно тушили. А ещё Цоя на гитаре играли. Про „Пачку сигарет“ или „Звезду по имени Солнце“. Он нам нравился, этот Цой, он был настоящий. А теперь? Какой-то „туц-туц-туц, сикс-сэвэн-туц-туц“. И так громко, что вибрация по всей степи идёт, камни дрожат, а мы вместе с ними. Мы не можем их прогнать – наша сила кончается на берегу, там граница, где вода встречается с землёй. А ты можешь. Выгони их, Иван. Мы даём тебе три дня. Если не справишься – не обессудь, Хозяин тебя не примет, и мы тебя не защитим».

Сократ, сидевший до этого тихо, насторожив уши, вдруг встрял: «А если они не испугаются? Они же пьяные, им море по колено, и в темноте они храбрее, чем при свете дня». Голоса засмеялись – сухо, трескуче, как перекати-поле на ветру, как сухая трава под ногами. «Тогда придумай что-нибудь пострашнее. Ты же не простой пёс? Мы видим, что ты двухдольный, что в тебе живёт домовой. Это редкость. Используй это». Сократ гордо фыркнул, но промолчал, только прижался к ноге Ивана, показывая, что он здесь главный по части устрашения.

– Хорошо, – согласился Иван. – Мы справимся. Ждите.

Голоса стихли, камень растворился в воздухе, оставив после себя только запах сухой травы и далёкой воды, а на том месте, где стояла плошка с молоком, не осталось ничего – ни капли, ни следа, только сухая, выжженная поверхность. Молоко исчезло, хлеб тоже, даже тополиный пух куда-то улетел. Подношение было принято и это было хорошим знаком.

По пути обратно Иван заехал на местную птицефабрику – серое, бетонное здание на окраине какого-то посёлка, с запахом помёта и пыли. Сторож – пожилой хакас в телогрейке и резиновых сапогах – долго смотрел на него подозрительно, крутил в руках две тысячерублевых купюры, но в конце концов ушел на фабрику и вернулся с мешком перьев (белых, серых, чёрных, мелких и крупных, которые, казалось, ещё хранили тепло птичьих тел) и одной живой курицей – рябой, беспокойной, с глупыми круглыми глазами. Курица, которую Сократ тут же окрестил Квокой (потому что она квохтала и вертела головой, словно хотела что-то сказать), сидела на заднем сиденье и опасливо выглядывала из картонной коробки, иногда испуганно взмахивала крыльями и издавала странные звуки, похожие на вопрос.

Сократ устроился рядом, высунув язык, и смотрел на неё с неожиданной нежностью. «Квочка, – ментально сказал он. – Квочка-Квока. Ты не бойся, мы тебя не съедим. Ты будешь наша союзница, правда, Ваня?» – «Правда», – подтвердил Иван, выруливая на трассу. Сократ лизнул курицу в клюв, и та, немного успокоившись, сложила голову на его пушистую спину и прикрыла глаза.

Потом был рынок. Иван купил бутылку говяжьей крови – тёмной, густой, в стеклянной таре, от которой веяло холодом и чем-то неживым. Продавец на мясном ряду, пожилая женщина с красными от холодильника руками, долго не понимала, зачем ему это, но деньги взяла, только перекрестилась украдкой. Сократ смотрел на бутылку с ужасом и восхищением: «Ты точно не злодей? У нас тут никакой чёрной мессы не будет? Потому что, если ты задумал кровавую оргию, я пас. Я двухдольный, но совесть у меня есть».

– Не будет, – заверил его Иван, пряча бутылку в рюкзак. – Сейчас все тебе расскажу.

В Абакан они вернулись к обеду, когда солнце стояло в зените и город плавился от жары. Курицу Квоку временно поселили в маленьком загоне во дворе бабушки Зины – она отнеслась к этому философски, покормила птицу пшеном. Иван и Сократ отправились гулять по набережной, чтобы докупить недостающее для их плана. Шли медленно, отдыхая после насыщенного утра, и Сократ даже попросил купить себе эскимо «Славица» и с наслаждением его съел, назло диете – сегодня красивые псицы его не особенно интересовали, впереди было важное дело.

«Жиииииииивы. Ивааааааан»

И снова вода заговорила. На этот раз Иван шёл ближе к перилам, и шёпот был отчётливее, злее, настойчивее – он угадывал в нем свое имя. В нём не было прежней игривости и хихиканья – только глухая, подземная злоба, как будто вода копила обиду века. Голосов было несколько, и они переговаривались на странном, гортанном языке, иногда вставляя русские слова, которые вырвались из шёпота, как осколки: «плотина», «город», «скоро», «наша очередь». И снова – хихиканье, но теперь не детское, а старческое, скрипучее, как половица в заброшенном доме. Иван остановился, вглядываясь в воду. Ничего. Только рябь от ветра, только чайки, кружащие над Енисеем, только длинные тени от тополей, падающие на асфальт.

«Иван? – Сократ насторожил уши. – Что там?»

– Ничего, – ответил он, хотя в душе уже поселился холодок. – Показалось.

Вечером они погрузили в машину мешок с перьями, бутылку крови, Квоку в коробке. Сократ нервничал, покусывал лапу, но старался не подавать виду. До озера Беле ехали несколько часов, потом Иван оставил машину на обочине в полукилометре от стоянки, за поворотом, и пошёл пешком, не включая света – проклятие давало ему странную способность видеть в темноте почти как днём, только мир становился чёрно-белым, лишённым красок, но отчётливым, как негатив.

Отдыхающих было человек двадцать – молодые парни и девушки, шумные, пьяные, одетые в яркое, как попугаи, с гирляндами на батарейках, которые мигали и переливались в темноте. Они жарили мясо на мангалах, пили пиво из пластиковых стаканчиков, а из колонки на полную мощность гремело «туц-туц-туц» – ритмичный, механический звук, от которого вибрировала земля и у Ивана начинала болеть голова. Отдыхающие смеялись, кричали, кто-то плескался в воде, несмотря на холодную ночь, кто-то уже спал в палатке. Вибрация от музыки, казалось, шла по самой степи, заставляя камни дрожать и духов – если они здесь еще остались – сжиматься в комок.

Иван пригнулся в кустах, достал из рюкзака перья и кровь. Он быстро разбросал перья по поляне: одни прилипли к жирной траве, другие повисли на кустах, третьи упали прямо в золу от костра, который тут когда-то разводили. Затем тихонько выпустил Квоку из коробки, шепнув ей: «Беги к ним, только не бойся».

Курица, вывалившись в темноту, растерянно заквохтала и, повинуясь инстинкту, побежала на свет, туда, где горели мангалы и мигали гирлянды. Ребята заметили её, и музыка внезапно смолкла. «Гляньте, курица!» – закричал кто-то. «Откуда тут курица? Может, с фермы сбежала?» – «А может, это знак?» – «Какой знак, это просто курица, идите на хер». Все засмеялись, начали ловить её, шутить про шашлык и курицу-гриль. Кто-то схватил Квоку за хвост, но она вырвалась, кудахча и размахивая крыльями.

Вдруг музыка смолкла, а гирлянды погасли. В тишине степь задышала полной грудью – ветер принёс запах полыни. И тогда Иван зарычал. Не просто зарычал, а издал такой звук – низкий, гортанный, идущий из самой глубины диафрагмы, – что у него самого по коже побежали мурашки. Он усилил его голосом, сотканным из страха и злобы, и звук разлился над поляной, как масло по воде.

Ребята замерли. Кто-то включил фонарик на телефоне, луч заметался по кустам, выхватывая то пустую палатку, то мангал с дымящимися углями, то кучу пустых бутылок. В этот момент Сократ начал свою работу – он сосредоточился и ударил по ментальному полю отдыхающих, как кулаком по столу. Один из парней схватился за горло – лицо его побагровело, начали вылазить из орбит, он захрипел, как будто кто-то невидимый сжал его трахею. Другой упал на колени, давясь и кашляя, третий стал хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Девушки закричали – высоко, истерично, и крики эти потонули в новом порыве ветра.

И тут ветер принёс кровавые перья. Белые, серые, чёрные, мелкие и крупные, они кружились в свете фонарей, как снег или пепел, липли к потным лицам, к волосам, к одежде – оставляя красные следы. А потом кто-то закричал снова, потому что на месте, где стояла курица, осталось только кровавое пятно и кучка перьев, и из-под перьев слышалось утробное чавканье, хруст и бульканье.

– Господи, это медведь! – заорал один. – Бешеный медведь! Он её сожрал! Уходим, уходим отсюда!

Поднялась паника. Все бросились собирать вещи, расталкивая друг друга, хватая палатки, сумки, остатки еды, обувь, которая валялась где попало. Кто-то уронил колонку, и она заиграла снова, но её тут же затоптали, и музыка захлебнулась, перешла в хрип и треск. Через пять минут стоянка опустела – машины одна за другой вылетали на трассу, разгоняясь так, будто за ними гнались черти, и их красные фонари таяли в ночной степи как капли крови.

Иван, Сократ и Квока (живая, здоровая, немного взъерошенная, но совершенно целая) вышли из кустов. Мопс нёс курицу в зубах очень осторожно, стараясь не причинить боль, и на его морде читалось облегчение. «Ты не убил её, – констатировал он, аккуратно опуская Квоку на траву. – Я уже начал сомневаться, не злодей ли ты. А ты молодец. Кровь разбрызгал заранее, перья раскидал, а Квока просто убежала в темноту, и они не заметили, что она живая».

– Именно, – ответил Иван, убирая окровавленную простыню в пакет. – Яйца будем есть, а не курицу. А чавканье – это ты им ментально представил, да?

«Да, пришлось постараться. Они такие внушаемые, эти люди. Особенно когда пьяные и испуганные. Я им показал, как медведь рвёт курицу, разбрасывает внутренности и облизывает лапу. Знаешь, они так смешно задыхались – я чуть не рассмеялся в голос, но вовремя сдержался».

Чтобы никто не вернулся – а вдруг самые храбрые одумаются и приедут обратно, – Иван достал из рюкзака табличку, которую приготовил заранее из куска фанеры и маркера:

«Внимание! На данном участке обнаружен повышенный уровень радиоактивного урана, опасный для мужского здоровья. Рекомендуем избегать длительного пребывания. Руководство заповедника».

Он прикрепил её скотчем к ближайшему дереву, на видном месте, и даже повесил рядом красную тряпку для убедительности.

Духи степи явились почти сразу – ветер закружил перекати-поле, сухие колючие шары заплясали в воздухе, и их голоса зазвучали в ночи, тихие, благодарные, похожие на шорох травы.

«Ты сделал это, Иван. Они уехали. Мы чувствуем – больше не вернутся на это место. На других пусть отдыхают, а это важное для нас, священное. Спасибо от всех нас, от маленьких и больших, от быстрых и медленных. Мы поговорим с Каменным Хозяином. Он тебя примет. И, может быть, даже не убьёт сразу, если ты будешь вежлив».

Последняя фраза прозвучала двусмысленно, но Иван решил не уточнять – он просто поклонился, прижал руку к груди и сказал:

– Благодарю. Дальше я сам.

Они сели в машину. Квоку устроили в лапах у Сократа, и курица, утомлённая приключениями, задремала, мелко подрагивая крыльями и прижимаясь к тёплому собачьему боку. Иван завёл двигатель, включил дальний свет и выехал на трассу.

– В Абакан, – сказал он, чувствуя, как напряжение отпускает, а вместе с ним приходит усталость. – Отсыпаться. Завтра – готовиться к встрече с Каменным Хозяином. А послезавтра – идти в гору.

«А курица?» – спросил Сократ, облизывая пернатую голову Квоки.

– Курица останется у бабы Зины. Будет нести яйца. Федя будет рад, у него появится живая душа во дворе.

«А если она запоёт? Курицы ведь не поют?» – удивился Сократ.

– Некоторые поют. Петухи, например. Но это не наш случай, – усмехнулся Иван.

Сократ с облегчением вздохнул и уткнулся носом в тёплый птичий бок. Степь мерно качалась за окном, и лунный свет серебрил ковыль, превращая его в бескрайнее море. Иван снова услышал шёпот воды – далёкий, настойчивый. Так это оставлять больше было нельзя, но он подумает об этом уже после встречи с каменным хозяином.

Глава 15. Голоса умножаются

В Абакан они вернулись на рассвете, когда небо на востоке только начинало розоветь, а фонари на проспектах ещё не погасли. Иван чувствовал, как гудит каждая мышца – сказались бессонная ночь, тряска по просёлкам и то странное напряжение, которое всегда сопровождало магическую работу. Сократ, обычно бодрый в любое время суток, спал на пассажирском сиденье, свернувшись калачиком, и лишь изредка вздыхал во сне. Квока, устроившись рядом, тихо кудахтала, но без прежней паники – похоже, курица привыкла к автомобильным покачиваниям.

Бабушка Зина уже встала и возилась в огороде, когда Иван завёл машину во двор. Услышав, что Иван оставляет ей Квоку, она только покачала головой и сказала: «Ну, живность так живность. Будет яйца нести – хорошо, не будет – тоже ладно. У нас Федя любит птиц». Сократ, услышав про Федю, встрепенулся и ментально поздоровался с домовым, который уже вылез из своей печной ниши и с интересом разглядывал новую обитательницу двора. «Федя говорит, что курица странная, – перевёл Сократ. – Но добрая. И пахнет вкусно. В целом он рад, что она будет с ним жить».

– Не есть, – строго сказал Иван. – Нести яйца.

«Да он понял. Просто констатация факта».

В комнате пахло пирогами – бабушка Зина, видимо, уже испекла что-то к завтраку. Иван, даже не снимая куртки, рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений.

Проснулся он около полудня от того, что Сократ тыкал его мокрым носом в щёку. «Вставай, лежебока. Я уже съел свои оладьи, а ты проспал всё на свете. И вообще, мы тут с Федей обсуждали ритуал на горе Куня, а ты дрыхнешь без задних лап». Иван с трудом разлепил глаза, потянулся, хрустнув позвоночником, и сел на кровати. За окном уже вовсю светило солнце, заливая маленькую комнату золотистым светом, и откуда-то с кухни доносился запах свежезаваренного чая с чабрецом.

После завтрака (гречневая каша с молоком для Сократа – бабушка Зина таки сварила, умилённая жалобными глазами мопса, и чёрный хлеб с маслом для Ивана) он достал свои тетради и разложил на столе бумаги, которые успел скопировать в архиве до того, как Саяна его выгнала. Копии были неполными, сделанными на телефон на ходу, но кое-что разобрать удалось. Особенно его заинтересовал один фрагмент – описание обряда вызова Каменного Хозяина горы Куня, записанное ссыльным этнографом в конце XIX века.

«Для призыва духа горы надлежит взять три камня, – гласила запись корявым, но разборчивым почерком. – Первый – с перекрёстка дорог, где сходятся людские пути. Второй – из сухого русла реки, воды в которой не было сто лет. Третий – с места, где человек впервые услышал голос того, кого нет. Идти к горе нужно на рассвете, встать лицом к востоку, положить камни у подножия большого камня-жертвенника и произнести слова, которые я здесь записал со слов хакасского шамана. Слова эти – на древнем наречии, и без веры в сердце они не подействуют». Иван перечитал трижды, потом подчеркнул строчку про третий камень – с места, где человек впервые услышал голос того, кого нет. Он вспомнил своё первое столкновение с нечистью, ту женщину в белом у обочины, которая исчезла, когда Сократ залаял. Или тот шёпот в избе лесников, который он принял за ветер. Или – может быть – голоса на набережной Абакана, которые он слышал совсем недавно. Подойдёт ли это? Он не знал.

Сократ залез на стол, прошёлся по бумагам, оставляя мелкие отпечатки лап, и ментально заметил: «Слушай, а третий камень – это мы можем прямо на набережной взять, где ты говорил, что воду слышал. Вода же тоже голос того, кого нет. Или нет?».

– Может быть, – ответил Иван, чеша мопса за ухом. – Но сначала нужно точно понять, что это за голоса. И почему они становятся громче.

Он отложил тетради и решил прогуляться до набережной – заодно и камень подобрать, и проверить, не покажется ли ему шёпот снова. Сократ увязался следом, на этот раз без рюкзака, просто рядом, на поводке (для вида, чтобы не ругались прохожие). Солнце уже сходило с зенита, и длинные тени от тополей ложились на асфальт, делая город похожим на чёрно-белую гравюру. Иван шёл не спеша, наслаждаясь теплом и тем, что хотя бы сегодня не нужно никого бояться, ни с кем сражаться, никого вызывать.

На набережной было людно – выходной день, люди гуляли семьями, дети кормили уток, продавцы мороженого зазывали прохожих. Иван купил себе эскимо, Сократу – маленькую порцию пломбира в вафельном стаканчике (мопс съел с достоинством, облизывая стаканчик и ментально комментируя, что «это полезно для горла»). Они вышли к тому самому месту, где вода, казалось, говорила с ним в прошлый раз. Иван сел на лавочку, сделал вид, что смотрит на деревья, а сам прислушался.

Сначала ничего. Потом – далёкий шум волн, хотя Енисей был спокоен. Потом – шёпот. Неразборчивый, но уже не такой злой, как в прошлый раз. Скорее взволнованный, нетерпеливый. Иван напряг слух, стараясь уловить слова. Отдельные фразы выныривали из шума, как обломки корабля из тумана: «ждём», «скоро», «они не знают», «плотина треснет». А потом – отчётливо, громко, так, что Иван вздрогнул: «Иван… Иди к нам…».

«Ты слышал?» – спросил он у Сократа.

«Что-то слышал, – мопс насторожил уши, его хвост замер. – Не слова, а так… вибрацию. Как будто кто-то зовёт. Но я не разбираю. А ты разобрал?»

– Меня по имени назвали, опять, – тихо сказал Иван. – По имени. Значит, они знают, кто я.

Он поднялся, подошёл к самому краю набережной, нагнулся и подобрал с земли небольшой, гладкий, обкатанный водой камешек – серый, с белыми прожилками. Положил в карман. Третий камень для ритуала теперь был у него. Обратно шли молча. Сократ иногда косился на Ивана, но не задавал вопросов – чувствовал, что хозяин погружён в свои мысли. В гостинице (точнее, в комнате у бабушки Зины) Иван сразу лёг спать, даже не поужинав. Сократ, поворчав про «несоблюдение режима питания», устроился у него под боком и тоже закрыл глаза. Ночь пришла быстро. Иван провалился в сон – тяжёлый, липкий, полный образов.

Ему снилась затопленная деревня. Дома стояли под водой, но не разрушенные, а целые, с резными наличниками и зелёными ставнями. По улицам плавали рыбы, а вместо собак – какие-то странные существа, похожие на домовых, только с рыбьими хвостами и большими раздувающимися жабрами на шее. Люди – вернее, их призраки – ходили вниз головой, и у них на лицах застыли улыбки. Иван стоял на краю деревни и смотрел, как на площади собралась толпа. Посередине лежал гроб, но вместо того, чтобы плакать, все громко смеялись, танцевали, а покойник в гробу – старик с длинной бородой – тоже смеялся и даже приплясывал, хотя должен был быть мёртв.

Потом картина сменилась. Та же площадь, но теперь – свадьба. Жениха и невесту в белых одеждах укладывали в два гроба, стоящих рядом, и гости громко рыдали, причитали, обливаясь слезами. А жених с невестой в гробах сидели бледные, с закрытыми глазами, и не двигались. Иван хотел отвернуться, но не мог. Чей-то голос – тот самый, из воды – прошептал ему прямо в ухо: «Здесь всё наоборот. У нас всё наоборот. А откуда ты знаешь, что у вас – правильно?». И засмеялся.