Текст книги "Хромой шаг за спиной. Голоса из воды"

Автор книги: Ольга Глушенкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Он проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем. Рядом Сократ спал, причмокивая во сне, и ничего не чувствовал. Иван сел на кровати, обхватил голову руками. Три минуты сидел, стараясь унять дрожь. Потом встал, налил себе воды из графина, выпил залпом.

«Так, – подумал он. – Сначала – гора Куня. Ритуал. Разговор с Каменным Хозяином. А потом – вода. Обязательно. Но не сейчас».

Он посмотрел на часы – половина четвёртого утра. Спать больше не хотелось. Иван достал тетради, включил настольную лампу и принялся перечитывать записи о ритуале, повторяя про себя древние слова, чтобы утром не ошибиться.

Сократ, почуяв, что хозяин не спит, открыл один глаз и ментально спросил: «Кошмары?».

– Кошмары, – ответил Иван и коротко рассказал ему о сне.

«Приснится же такое. А мне снилась колбаса. Целая гора колбасы. Я её охранял от кошек. Хороший сон. Ты бы тоже о колбасе думал, а не о всякой ерунде».

Иван усмехнулся, потрепал мопса за ухо и вернулся к чтению. За окном потихоньку светало, и в этом сером, предрассветном свете было что-то успокаивающее. Завтра – ритуал на горе.

Глава 16. Гора Куня

Утром, когда небо на востоке только начало светлеть серой, усталой полосой, Иван уже стоял на крыльце бабушки Зины с рюкзаком за плечами. В рюкзаке лежали три камня: первый – с перекрёстка дорог, где он сворачивал к озеру Беле, второй – из сухого русла реки, которое он заметил по дороге в степь, и третий – серый, гладкий камешек с набережной Абакана, оттуда, где вода впервые заговорила с ним. Сократ, как обычно, устроился в рюкзаке, высунув морду наружу, и ментально ворчал, что рано, холодно и вообще не выспался.

Бабушка Зина вышла проводить, сунула Ивану в карман пирожок с капустой, а Сократу – кусочек яблочка. «О, спасибо! – обрадовался мопс. – Видишь, я на ПП. Фрукты, витамины. Хаски будут в восторге». Квоку оставили во дворе, где она уже привыкла к своему новому месту и важно расхаживала по загону, выискивая червячков. «Федя за ней присмотрит, – ментально сказал Сократ. – Он обещал».

Иван завёл машину, выехал на трассу, ведущую к горе Куня. Дорога заняла около двух часов – сначала по шоссе, потом по просёлочной, разбитой грузовиками колее, которая петляла между холмами. Гора Куня выросла перед ними внезапно – высокая, крутая, поросшая сухой травой и низкорослым кустарником, с плоской вершиной, которая терялась в утренней дымке. Её склоны казались неприступными издали, но ближе к подножию обнаружилась старая, едва заметная тропа, протоптанная, наверное, ещё теми, кто веками приходил сюда за советом к духу.

У подножия стоял старый камень-жертвенник, весь в трещинах и лишайниках, а рядом – железная табличка, извещающая, что это памятник археологии и культурного наследия. Сверху должен был быть виден Енисей  – широкий, серебристый, изгибающийся между холмами, как гигантская змея. Иван постоял минуту, смотря на высоту, которую придется преодолеть, потом достал Сократа из рюкзака, и они начали подъём.

Мопс, вопреки ожиданиям, не стал проситься в рюкзак сразу, а бодро зашагал вперёд, пыхтя и отдуваясь. «Знаешь, – ментально сказал он, перепрыгивая через трещину в камне, – это не просто кардио-тренировка. Это почти кросс-фит. Отлично дополнит мою диету. Хаски будут в шоке, когда увидят мои формы». Иван усмехнулся, но не ответил – сам едва переводил дыхание.

Тропа становилась всё круче, утро выдалось знойным и от травы парило. Хоть сейчас на небе не было ни облачка, Иван понимал, что такая духота приближает грозу, а погода в степи очень переменчивая. Сократ, который сначала шёл с энтузиазмом, постепенно начал сбавлять темп, его дыхание стало тяжёлым, с присвистом – сказывалась брахицефальная природа. Он ещё какое-то время героически карабкался, сопя так, что Иван слышал его даже через шум ветра, но потом сдался: «Так, я передумал. Длинные кардио плохо влияют на рост мышц. Это научный факт. Посади меня в рюкзак, я буду оттуда морально поддерживать».

Иван, который и сам уже запыхался, остановился, присел на корточки. Сократ с облегчением залез в рюкзак, высунул морду наружу и добавил: «Я не сдался, я тактически перегруппировался. Вези меня, носильщик».

Чем выше они поднимались, тем тише становилось вокруг – даже ветер умолк, и только собственное дыхание и шуршание гравия под ногами нарушали эту странную, почти вакуумную тишину. Иван иногда останавливался перевести дух – проклятие давало о себе знать: лёгкие работали не в полную силу, и даже небольшой подъём отнимал больше сил, чем должен был. Последние 2 года он с каждым месяцем чувствовал себя немного хуже и винил во всем проклятие, которое медленно убивало его. Хотя иногда он думал, что это проклятие – сама жизнь и он просто стареет, как и все.

На вершине, у большого плоского камня, поросшего мхом, Иван остановился. Отсюда открывался шикарный вид на Енисей – могучий, серебристый в лучах утреннего солнца, с далёкими горами на горизонте. Степь расстилалась до самого неба, и в этой бескрайности было что-то освобождающее. Иван постоял минуту, глядя на реку, потом повернулся к камню. На его поверхности он заметил странные знаки – не письмена, а скорее естественные трещины, которые складывались в узоры, удивительно похожие на те, что он видел на Столбах, когда призывал Каменного хозяина, правда эти не горели.

Он достал из рюкзака три камня, положил их у подножия плоского камня, встал лицом к востоку, прижал ладонь к тёплой, шершавой поверхности и начал произносить заговор, выученный наизусть по старым тетрадям. Слова были древние, гортанные, чужие языку, но Иван старался не ошибаться, выговаривая каждую фразу чётко, с нужной интонацией. Он чувствовал, как под ладонью камень начинает нагреваться – сначала едва, потом всё сильнее, и воздух вокруг сгущается, становится плотным, как вода.

Сократ, сидевший в рюкзаке, поджал хвост и замер, стараясь не мешать.

Иван уже почти закончил, когда земля под ногами дрогнула. Сначала слабо, как будто где-то далеко проехал грузовик, потом сильнее, так что он едва устоял на ногах. Плоский камень перед ним пошёл трещинами – не хаотичными, а складывающимися узоры. Из трещин вырвалась белая, холодная пыль, и в воздухе раздался голос – нечеловеческий, низкий, как гул камнепада далеко в горах.

«Ты… тот, кто чистил озеро?» – голос звучал в голове, отдаваясь в зубах и рёбрах, словно вибрация.

– Да, – ответил Иван, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то у горла. – Я Иван. Пришёл просить совета.

«Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты взял чужое и носишь в себе проклятие. Но я знаю, что ты сделал для степи и для моих хубу. Поэтому я слушаю».

Каменный Хозяин не имел формы – только голос, трещины на скале и белая пыль, кружащаяся в воздухе, как снег. Иван почувствовал, как давление вокруг усиливается – будто кто-то огромный рассматривает его под микроскопом, решая, раздавить или оставить в покое.

– Моё проклятие началось с зеркала, – сказал Иван. – Я взял его из кургана в Хакасии два года назад. Теперь я не отражаюсь в нём, вижу нечисть и не могу оставаться на одном месте дольше тридцати дней. Каменный Хозяин на Столбах сказал, что ты можешь помочь.

«Могу, – голос зазвучал ниже, почти угрожающе. – Но не буду просто так. Ты должен вернуть зеркало тем, кому оно принадлежало по праву – предкам того шамана, который лежал с этим зеркалом на груди. Не просто бросить в землю, а найти его живых потомков и отдать зеркало им. Если сделаешь это – проклятие уйдёт».

– Как мне их найти? – спросил Иван. – Где искать?

«Ты должен провести ритуал вызова предков в том месте, где твоя жадность потревожила древний покой, – там, где построили новую дорогу. Ритуал покажет тебе, кем был тот шаман, и укажет путь к его потомкам. Готовься – он сложный, требует чистоты и силы».

– У меня есть время? – спросил Иван, вспомнив, как кашлял кровью на границе регионов.

«Три недели. С сегодняшнего дня. Если не уложишься – болезнь вернётся и будет сильнее. Может быть, ты не умрёшь, но станешь калекой. И нечисть, которую ты видишь, начнёт видеть и чуять тебя всегда».

– Я справлюсь, – сказал Иван, хотя внутри всё сжалось. – Три недели – достаточно.

«Посмотрим, – голос начал затихать. – Я сделал, что обещал. Дальше – сам. И помни: три недели – не три года. Не тяни».

Давление спало. Трещины на камне начали смыкаться, пыль осела на землю, и голос стал тише, удаляясь, как эхо в горах. Иван постоял минуту, переваривая услышанное, потом нагнулся, подобрал три камня (они стали холодными, мёртвыми, как обычная галька) и сунул в рюкзак.

Сократ выбрался из рюкзака, потянулся и ментально сказал: «Три недели. Это не так мало и не так много. Надо торопиться. Но сначала спустимся. Я, пожалуй, пешком пойду – для рельефа».

Спуск с горы занял меньше времени, но Иван чувствовал усталость – не физическую, а какую-то глубинную, словно сам разговор с духом высосал из него часть сил. Когда они дошли до машины, небо затянуло тучами, и подул резкий, холодный ветер – предвестник грозы. Иван сел за руль, завёл двигатель, и тут начался дождь – не просто дождь, а ливень, стеной, с громом и молниями, такими яркими, что на мгновение степь становилась белой, как на негативе.

Иван включил дворники, медленно поехал по размытой просёлочной дороге. И вдруг – сквозь шум дождя, сквозь грохот грома – он услышал голоса. Те самые, из воды. Только теперь они звучали громко, торжественно, как военный марш. «Скоро! – кричали они. – Скоро вода поднимется! Плотина не выдержит! Мы вернёмся!».

Сократ, сидевший на пассажирском сиденье, вдруг вжал голову в плечи. «Я слышу, – ментально сказал он. – Впервые слышу отчётливо. Они… они радуются. Чему-то страшному».

Иван хотел ответить, но в этот момент на дорогу, прямо под колёса, вышла женщина. Он ударил по тормозам, машина заскользила по грязи, остановилась в метре от неё. Женщина не шелохнулась. Иван выскочил, хлопнув дверцей, и заорал, перекрывая шум дождя:

– Ты с ума сошла?! Ты что, жить надоело?! Я чуть не сбил тебя! Совсем дура?!

Он кричал, не сдерживаясь, и в его голосе смешались страх, злость и облегчение от того, что успел затормозить. Женщина стояла молча, глядя на него немигающим взглядом. Как она вообще здесь оказалась, посреди степи? Дождь хлестал по её лицу, но она не щурилась, не отворачивалась. Иван наконец перевёл дух и осмотрел её.

Перед ним была невысокая девушка, смуглая, с чёрными длинными волосами, которые мокрыми прядями прилипли к лицу и плечам. Одета она была в тёмное длинное платье, простое, даже бедное, но на поясе висела вышитая тесьма – с узорами, похожими на те, что Иван видел на хакасских национальных костюмах. Её лицо было тонким, с острыми скулами и большими чёрными глазами, в которых читалось что-то хищное, настороженное, как у дикой кошки, готовой к прыжку. Несмотря на небольшую фигуру, в ней чувствовалась сила. Ей было около двадцати семи лет, и она была по-своему красива – той резкой, почти пугающей красотой, которая не сразу отпускает взгляд. Иван узнал её – это была та самая девушка из архива, которая выгнала его вон. Саяна.

– Я знала, что ты будешь здесь, – сказала она, и её голос дрожал, хотя она старалась говорить твёрдо. – Я чувствовала ритуал. Каменный Хозяин тебя не убил – значит, ты не такой уж плохой, как я подумала сначала. Я слышу воду – так же, как ты – вода называла мне твое имя. В ней затевается что-то очень нехорошее, и чем дальше, тем громче. Я пыталась понять сама, но не справляюсь. Мне нужна твоя помощь.

– С чего ты взяла, что я могу помочь? – спросил Иван, уже спокойнее, но всё ещё хмурясь и стараясь перекричать дождь.

– Потому что мы оба на границе, – ответила Саяна, глядя ему прямо в глаза. – Потому что если не мы, то никто не остановит то, что готовится под водой. Я готова делать всё, что нужно – искать, спрашивать, проводить ритуалы. Только давай вместе. Вдвоём быстрее.

Иван помолчал, глядя на неё. Дождь хлестал по его лицу, смешиваясь с потом, но он не замечал. Сократ, высунув морду из окна, ментально сказал: «Пахнет силой. Она не врёт. И она действительно на границе – как ты. Возьми её. Вдвоём быстрее разберёмся, что творится в воде, а потом займёмся твоим ритуалом на дороге».

– Садись, – коротко сказал Иван, открывая заднюю дверь. В любом случае оставлять девушку посреди степи во время грозы он не мог себбе позволить.

Саяна кивнула, скользнула на сиденье, откинулась на спинку и закрыла глаза. Её мокрые волосы оставляли лужицы на обивке, но Иван не стал возражать. Он сел за руль, выжал газ. Дождь хлестал по крыше, молнии полыхали над степью. Три недели – не так много, но он успеет. Сначала – вода, её тайна, потом – ритуал на дороге. И тогда, может быть, проклятие наконец отпустит

Глава 17. Затопленный мир

Красная «Киа» медленно катилась по мокрой от дождя просёлочной дороге, увозя Ивана, Сократа и молчаливую Саяну с горы Куня в Абакан. Дождь уже стихал, оставляя на стёклах грязные разводы, и только изредка молнии полыхали где-то далеко за горизонтом, словно война на небе уходила на юг, к Саянским хребтам, где синие зубцы гор сливались с лиловыми тучами, и последние раскаты грома напоминали о себе лишь глухим, умирающим ворчанием. Саяна сидела на заднем сиденье, прижавшись к дверце, и смотрела в окно на мокрую степь, которая расстилалась за стеклом бесконечной, тёмной, блестящей от воды равниной; её мокрые волосы уже начали подсыхать, но на лице всё ещё блестели капли – то ли дождевые, то ли слёзы усталости, и всё её лицо в сумраке салона казалось бледным и немного испуганным. Её тёмное платье прилипло к телу, и она зябко куталась в плечи, но не жаловалась – только иногда потирала ладони, пытаясь согреть их своим дыханием. Иван украдкой наблюдал за ней в зеркало заднего вида.

Вдруг Сократ спрыгнул с переднего сиденья и, ловко перебравшись через подлокотник, перебрался к Саяне на колени; он уткнулся носом ей в живот и замер, прижимаясь всем своим двенадцатикилограммовым телом, которое, несмотря на свои габариты, выглядело сейчас совсем маленьким и беззащитным. Саяна вздрогнула от неожиданности, потом осторожно положила руку ему на спину, ощущая под пальцами тёплую, густую шерсть и ровное, спокойное дыхание.

«Ей холодно, – ментально сказал Сократ Ивану, и в его голосе послышалась непривычная забота. – Я её согреваю. И вообще она хорошая. И немного слышит меня, когда я говорю громко».

– Твой пёс… – тихо сказала Саяна, не отрывая взгляда от окна, но пальцы её замерли на загривке Сократа, словно она прислушивалась к чему-то невидимому. – Он не простой. Он что-то говорит, но я разбираю только отдельные слова – обрывки, будто радио с помехами, когда ловишь чужую волну и не можешь понять, о чём речь. Что он говорит? Как такое возможно? Кто он?

– Он говорит, что ему нравится тебя греть, – усмехнулся Иван, поглядывая на них в зеркало заднего вида и намеренно не отвечая на последние вопросы.

– Странный у тебя пёс, – Саяна погладила Сократа, и тот заурчал – глухо, довольно, как старый кот, которого наконец почесали за ухом. – Но хороший. Добрый. Я таких редко встречаю.

Они ехали молча ещё с полчаса, погружённые каждый в свои мысли; только шуршание шин по мокрому асфальту нарушало тишину, да иногда Сократ вздыхал во сне, прижимаясь к Саяне всё плотнее. Потом она спросила, глядя прямо перед собой, на смутно белеющую в темноте ленту дороги:

– Расскажи мне о себе. Ты ведь тоже чувствуешь больше, чем другие? Я видела тебя в архиве, и у тебя тогда был взгляд человека, который стоит на границе и уже не знает, куда шагнуть – обратно или вперёд. А еще эта грязь, что тянется за тобой, она от какого-то проклятого предмета.

Иван помолчал, собираясь с мыслями, и рассказал ей всё: о зеркале, о проклятии, о том, как он начал видеть нечисть – сначала тенями на периферии, потом ясно и отчётливо, – о своём сне, о ритуале на горе Куня, о трёх неделях, которые остались до того момента, когда он превратится в калеку, если не вернёт зеркало предкам шамана – или вообще не умрет. Можно было, конечно, уехать из Хакасии, но когда проклятие позволит ему вернуться – он не знал. Рассказал о Костяной Ноге на Столбах, о том, как они с Сократом выжигали гнездо и ломали кость, о Каменном Хозяине, который чуть не раздавил его, но всё же дал шанс, и, наконец, о Сократе – о том, как мопс заговорил после той страшной ночи в заброшенном доме. Саяна слушала, не перебивая, и только иногда кивала – так, будто все эти ужасы были для неё привычной, хоть и тяжёлой реальностью, и её чёрные глаза, в которых мерцали отблески приборной панели, смотрели на Ивана с пониманием, а не с осуждением.

– А ты? – спросил он, закончив, и почувствовал, как внутри шевельнулось что-то тёплое – не только любопытство, но и странная благодарность за то, что она слушала не перебивая. – Когда ты впервые услышала воду?

Саяна вздохнула, и в этом вздохе, долгом и тяжелом, послышалась горечь, накопленная годами одиночества. Она отвела взгляд в окно, где в лужах отражалось красное свечение стоп‑сигналов, и начала говорить:

– С детства. Я помню, мне было лет пять, я сидела на берегу Абакана, и вдруг услышала, как кто-то смеётся под водой. Я сказала бабушке, а она испугалась, зажала мне рот и велела никогда не повторять таких слов. Потом, когда я подросла, бабушка призналась: она была шаманкой, и дар перешёл ко мне. Но она умерла, когда мне исполнилось двенадцать, и не успела передать все знания – только основы, только самое важное. Я осталась одна с голосами, которых никто больше не слышит и не понимает. В школе меня считали странной, девчонки шушукались за спиной, мальчишки дразнились, а учителя думали, что у меня галлюцинации. Я привыкла. Работаю в архиве – там тихо, бумаги не задают лишних вопросов и не смотрят исподлобья. А по вечерам хожу на набережную и слушаю. Это моё единственное утешение и моё проклятие. Я слышу не только реку – дождь, облака – они все говорят со мной и я могу даже немного подчинять их себе. Но только последнее время голоса в воде стали какие-то странные.

– И что говорит вода? – спросил Иван, чувствуя, как у него внутри замирает сердце от её слов – таких простых и таких страшных одновременно.

– Сначала был просто шёпот, иногда – смех, детский и в то же время старческий, какой-то очень древний и забытый. Но теперь я разбираю целые фразы. Они говорят о том, что их мир был затоплен несправедливо, что они настоящие, а мы – только гости, временщики. Они хотят всё вернуть. Я не уверена, но… мне кажется, они хотят прорвать плотину. Саяно-Шушенскую ГЭС.

Иван похолодел. Он знал, что такое Саяно-Шушенская ГЭС – гигантская стена бетона, сдерживающая Енисей, одна из самых мощных в мире. Если она рухнет, вода хлынет вниз по течению чудовищной волной, сметая всё на своём пути – города, посёлки, дороги, линии электропередач. А за ней, под напором, не устоит и Красноярская ГЭС. Тогда сотни тысяч, а то и миллион людей погибнут в один день, и вода снова будет властвовать, как в древние времена, когда на месте этих степей было холодное, безжалостное море.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросил он, чувствуя, как горло перехватывает спазма.

– Понимаю, – ответила Саяна, и её голос был твёрдым, как сталь. – Поэтому я и искала тебя. В одиночку мне не справиться, а ты – первый, кто не испугался, когда я сказала про воду. Ты даже не усомнился.

Она помолчала, потом добавила, уже тише, словно боясь, что таинственные силы могут её услышать:

– Эта вещь, которая тебя прокляла… Она с тобой?

– Зеркало? – Иван кивнул, и рука его невольно потянулась к бардачку. – В бардачке, в тряпице.

– Не доставай его, – быстро сказала Саяна, и в её голосе послышался такой неподдельный испуг, что Иван замер с рукой на полпути. – Я чувствую его запах. Оно пахнет кровью и старым, ржавым железом – и ещё чем-то, от чего у меня темнеет в глазах. В тот раз, в архиве, я ощутила его, как только ты переступил порог. Мне стало дурно, и я хотела только одного – чтобы ты ушёл, уехал, исчез. Пожалуйста, пусть оно лежит там, где лежит. Не вынимай его.

Иван убрал руку и покосился на бардачок, где в складках старой ткани хранилось его проклятие; он почувствовал, как зеркало отозвалось на его мысль лёгким, едва уловимым холодом, который пробежал по позвоночнику, но ничего не сказал – просто сильнее сжал руль.

На следующий день они отправились в архив. Саяна, теперь уже не враждебная, а собранная и деловая, пропустила Ивана без очереди, провела в закрытое хранилище, куда пускали только по спецпропускам, и там, среди пыльных стеллажей и папок с надписями «Зона затопления. Красноярское водохранилище. 1960–1970 гг.», они принялись листать старые дела. В воздухе пахло плесенью и чернилами, где-то тикали часы, и этот звук мешался с тихим шелестом страниц.

Иван нашёл запись о деревне, где жили латышские переселенцы-лютеране – целую папку, перевязанную выцветшей тесёмкой. Это были люди, уехавшие из Лифляндской губернии в Сибирь в конце XIX века, гонимые бедностью и жаждой свободы; они верили, что на новых землях смогут заработать честным трудом, организовать общину по своему разумению, построить школу и кирху, где по воскресеньям будут петь псалмы на родном языке. В Хакасии им выделили участки у реки, и они построили добротные дома из сибирского леса, завели скот, посадили сады, и несколько лет жизнь текла мирно и размеренно. Но среди них жила женщина – Марта. Она держалась особняком, редко ходила в кирху, зато знала травы и заговаривала кровь, и люди обращались к ней втайне, когда обычная медицина оказывалась бессильна. Когда у одной из рожениц случилось осложнение – сильное кровотечение, которое не могли остановить, – Марта пришла на помощь, но женщина всё равно умерла, истекая кровью на руках у мужа. Односельчане, подогреваемые страхом перед её даром и тайной завистью к её независимости, обвинили Марту в колдовстве и наведении порчи. Её привязали к камню и бросили в реку на глазах у детей. Об этом он узнал из этнографических записей историка, который приехал в деревню позже.

– Свидетельство злодеяний, – тихо сказала Саяна, когда Иван закончил читать и пересказал ей суть. – Не зеркало, а людская жестокость – вот что осталось здесь на века. Твоё зеркало из другого места, из древнего кургана, и не имеет к Марте прямого отношения. Но эта история показывает, как легко люди убивают тех, кто не похож на них, и как потом вода хранит эти грехи.

– Люди всегда ищут виноватых, – согласился Иван, закрывая папку. – И расплачиваются за это поколениями, сами того не понимая.

Они нашли и другие документы, но уже в соседней папке, которая была задвинута в самый дальний угол стеллажа и, казалось, её не открывали много лет. Там лежали несколько статей, подписанных именем Пётр Всеволодович Серебряков. Статьи были по этнографии Хакасии – о шаманских обрядах, о погребальных традициях, о латышских переселенцах, с множеством сносок и ссылок на архивные источники, которые Иван никогда не видел. Последняя статья была датирована 1903 годом, и в ней автор обещал продолжение – подробное исследование культовых мест в долине Енисея. Дальше – ни одной публикации. Ни писем, ни дневников, ни официальных записей о смерти, ни даже некролога в какой-нибудь газете. Пётр Серебряков просто исчез, как будто его никогда и не было.

– Никто не знает, что с ним случилось, – тихо сказала Саяна, проводя пальцем по выцветшим буквам. – Может, утонул, может, убили грабители, а может, он сам перешёл на ту сторону и остался там навсегда. Его тело не нашли, а когда через семьдесят лет построили водохранилище, всё, что могло от него остаться, оказалось на дне, под толщей воды.

– Он будет там, – сказал Иван, закрывая папку и чувствуя, как внутри зарождается странное, почти родственное любопытство к этому человеку, который тоже был историком и тоже пересёк невидимую черту. – Мы сможем с ним поговорить. Если, конечно, он захочет.

–

Вечером, перед ритуалом, они сидели на кухне у бабушки Зины – маленькой, тёплой, пахнущей пирогами и сушёными травами. Иван налил Саяне чаю с чабрецом, поставил на стол вазочку с мёдом, а сам сел напротив, заваривая вторую кружку. Сократ спал на печи, свернувшись калачиком, и изредка вздыхал во сне, перебирая лапами, словно гнался за кем-то. Домовой Федя притих в своём углу, будто чувствовал важность предстоящего дела. Бабушка Зина, добродушно проворчав что-то про молодость, оставила их одних, а сама ушла смотреть новости по телевизору.

– Не чувствуешь ли ты себя одинокой? – спросил Иван неожиданно для самого себя, глядя на тёмные круги у Саяны под глазами и на то, как её пальцы мелко дрожат, обхватывая горячую кружку. – Из-за этого дара? Из-за того, что ты слышишь то, чего не слышат другие, и живёшь так, словно между двумя мирами?

Саяна долго молчала, глядя в стену, где часы отсчитывали секунды с мягким, успокаивающим тиканьем; её лицо было неподвижным, но в глазах, тёмных и бездонных, читалась такая глубокая, многослойная печаль, что Ивану захотелось отвернуться.

– Раньше – да, – сказала она наконец, и голос её был тихим, почти шёпотом. – Очень. Я даже хотела перерезать себе вены, когда мне было семнадцать, потому что не выдерживала этого постоянного шума в голове и того, как люди шарахаются от меня на улице. Но потом подумала: если я умру, вода продолжит говорить, и никто другой не сможет её услышать. А кто-то должен. Может быть, именно для этого я и родилась – служить мостом между теми, кто ушёл, и теми, кто остался.

– Может быть, – согласился Иван, и его собственный голос прозвучал хрипло. – Ты сильная. Сильнее, чем я.

– Я не сильная, – она покачала головой, и тени под её глазами стали ещё заметнее. – Просто у меня нет выбора, как и у тебя. Мы оба в одной лодке, Иван. Только ты приехал в Хакасию снимать проклятие, а я тут родилась и, наверное, здесь же и умру. Или превращусь в такую же, как они – подводную, перевёрнутую. Он протянул руку и взял её ладонь – холодную, тонкую, с длинными пальцами, на которых не было колец; она не отняла руки, только чуть сжала ответно, и это рукопожатие, простое и молчаливое, сказало больше, чем любые слова.

– Завтра у нас всё получится, – сказал Иван, хотя сам не был в этом уверен до конца. – Мы спустимся, поговорим с ними, узнаем, чего они хотят, и найдём способ остановить беду. А потом я вернусь на дорогу и проведу ритуал с предками. Саяна подняла на него глаза – чёрные, блестящие, с каким-то новым, незнакомым выражением, в котором угадывались и благодарность, и тепло, и страх одновременно.

– Договорились, – сказала она, – но ты понимаешь, что этот ритуал отнимет время у твоей задачи с проклятием? Он может продлиться 2-3 дня. И чем закончится, мы не знаем. Там может быть опасно, голоса идут прямо оттуда. Ты потеряешь энергию, тебе придется восстанавливаться, а времени у тебя все меньше.

– Конечно, я уверен, – твердо сказал Иван, – на кону жизни тысяч людей, я не могу ими рисковать. Моё проклятие от меня не убежит.

Саяна только улыбнулась в ответ. Иван напомнил ей её дедушку. Нет, он не был шаманом, он был самым обычным рабочим Черногорского ремонтно-механического завода и работал в кузнечном цеху. У него были очень большие кулаки и руки с проступавшими венами, он был очень, очень сильным и часто садил ее к себе на плечи, когда они гуляли. Они смеялась, кричала ему «деда! деда!» и видела все далеко-далеко, ведь ее дедушка был очень высоким. И он сильно любил бабушку, хотя Саяна удивлялась, какие разные они были: ее бабушка, строгая, суровая, чтящая традиции хакаска, заставлявшая Саяну писать в тетрадке аккуратно и учиться хорошо, а так же учить язык своего народа, а позже – познавать свой шаманский дар. И дедушка – голубоглазый, с черными, кудрявыми с проседью волосами, приехавший в Абакан откуда-то с Западной России и влюбившийся в её бабушку. Он был очень веселый, всегда дурачился с Саяной, катал ее на капоте своей шестерки в тайне от бабушки и показывал, как бритвой избавляться от печальной тройки в дневнике.

Родители Саяны умерли, когда она была совсем крохой – погибли в авиакатастрофе. Она не помнила их и поэтому не скучала. С самого детства отца и мать ей заменили еще не старые бабушка и дедушка. Но когда Саяне исполнилось 12 лет, бабушки не стало – её убил рак. Дедушка тогда стал очень печальный и с тех пор почти не улыбался. Только иногда, когда смотрел на Саяну. Когда она приносила грамоты со школы, награды, золотую медаль. Дедушка рано ушел на пенсию, но подрабатывал в такси, чтобы они с внучкой не нуждались. И конечно, он ничего не знал о шаманстве, так как был простым советским человеком русской культуры и не мог помочь Саяне, хотя понимал, что что-то не так с ней и временами просто подходил, обнимал ее и говорил: «Ты такая, какая ты есть. Мир примет тебя, но ты должна для начала принять себя сама».А когда Саяна уже училась в институте, не стало и дедушки. Так она осталась совсем одна со своим даром или проклятием.

Ритуал назначили на следующую ночь. Место выбрали на берегу Красноярского водохранилища, там, где когда-то, до затопления, стояла та самая латышская деревня, откуда шли голоса, которые чувствовала Саяна – теперь здесь был только песчаный пляж, поросший редкой, жесткой травой, кое-где из песка торчали остатки свай и обгоревшие брёвна, а вода, чёрная и бездонная, казалась впадиной в другой мир. Луна висела высоко, её свет не проникал сквозь толщу воды, и только редкие звёзды отражались на поверхности, похожие на россыпи битого стекла. Саяна разожгла небольшой костёр из принесённых с собой веток, очертила вокруг него круг из речной гальки – белой, окатанной, которую она собирала на этом берегу ещё девочкой. Затем она достала бубен – старый, потрескавшийся, с натянутой козьей кожей, когда-то принадлежавший её бабушке, – и начала петь на хакасском языке. Голос её был низким, гортанным, он переливался и дрожал, смешиваясь с шумом воды и треском костра, и в этом пении слышались и зов, и мольба, и властное требование одновременно.

Иван лёг на землю, закрыл глаза, чувствуя, как холод от влажного песка проникает сквозь куртку и добирается до позвоночника. Сократ устроился у него на груди – тяжёлый, тёплый, с размеренным дыханием, – и вдруг его тело стало невесомым, как будто гравитация исчезла. Сознание поплыло, реальность расплывалась, словно кто-то лил воду в чернила, и краски смешивались в одну серую, мерцающую муть.

«Держись за меня», – услышал он голос Саяны, но не ушами, а где-то глубоко внутри, в том месте, где нет слов, только чистые ощущения.

И провалился в песок.