Текст книги "Хромой шаг за спиной. Голоса из воды"

Автор книги: Ольга Глушенкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Первые недели скитаний были страшными. Иван ещё не умел видеть нечисть отчётливо – только краем глаза, тенями. Но Сократ начинал рычать в пустоту, шерсть на загривке вставала дыбом, и он скалился на угол, где, казалось, ничего не было. Иван списывал на звериный инстинкт. А потом, когда сам начал различать силуэты – леших на обочинах, кикимор в болотах, – понял: мопс чует их раньше и лучше.

Однажды ночью, когда они ночевали в машине на обочине, Сократ разбудил его глухим рычанием. За стеклом стояла женщина в белом – без лица, с пустыми глазницами. Иван замер, а мопс кинулся на дверь, залаял так, что стекла задребезжали. Женщина исчезла. С тех пор Иван спал только там, где Сократ не рычал.

А потом был заброшенный дом в глухой деревне. Это случилось через полгодапосле того, как они уехали из Красноярска. Денег не было совсем – остатки он потратил на бензин и корм. Надо было где-то передохнуть, просто выспаться не в машине. Деревня стояла на отшибе, дома с заколоченными окнами, огороды заросли бурьяном. Один дом казался крепче других – рубленый, с печной трубой. Иван толкнул дверь – она поддалась. Внутри пахло сыростью и старыми тряпками. Мебель была сдвинута к стенам, на полу валялись газеты 90-х. Сократ обнюхал углы, чихнул и лёг у порога.

– Здесь переночуем, – сказал Иван. Мопс вильнул хвостом.

Он постелил куртку на лавку. Съел бутерброд, дал Сократу корм. Ночь опустилась быстро, и Иван провалился в сон – тяжёлый, без сновидений.

А потом его начало душить.

Он проснулся от того, что не мог вдохнуть. Что-то тяжёлое лежало на груди, сжимало горло. В темноте он различил силуэт – маленький, коренастый, с горящими красными глазами. Домовой. Он читал о них в этнографических записях: злые, обиженные, когда дом бросают. Этот явно был зол – дом разрушался, и он хотел выместить злобу на случайном путнике. Иван попытался скинуть его, но руки проходили сквозь тело, в глазах темнело.

Визг Сократа разорвал тишину. Мопс кинулся на невидимого врага, зарычал, вцепился зубами в пустоту – туда, где у домового должно было быть горло. Существо взвизгнуло, отпустило Ивана и обернулось к собаке. Иван сполз с лавки, кашляя, хватая ртом воздух. В свете луны он увидел, как Сократ бьётся с невидимым противником – катается по полу, рычит, визжит. А потом мопс взвыл и затих. Иван подполз к нему. Сократ лежал на боку, глаза закатились, дышал тяжело, с хрипом. Из пасти текла слюна с кровью. Домовой ушёл, но не далеко: чувствовалось, что он здесь, в углу, наблюдает.

– Сократ, – прошептал Иван, гладя мопса по голове. – Сократ, не смей умирать.

Собака не реагировала. Сердце колотилось, дыхание становилось всё реже.

Иван не знал, что делать. Он вспомнил старые записи – обряд «привязки души», когда умирающего можно удержать на грани, если провести круг и прочитать заговор. Не для изгнания, а для сохранения – это могло помочь, если существо еще не умерло, могло дать шанс на жизнь. Он действовал на автомате: вытащил из кармана мелок, обвёл Сократа широким кругом, добавил знаки. Внутри круга нарисовал ещё один – для себя. Потом порезал палец ножом, смешал кровь с землёй у порога и зашептал слова.

Он читал и читал, пока голос не сорвался. Слёзы текли по щекам. Он просил не за себя – за мопса, за единственное живое существо, которое осталось рядом с ним, которое он так любил.

И в какой-то момент круг вспыхнул слабым золотистым светом – или ему показалось. Из угла донёсся злой визг, что-то пронеслось мимо, и Сократ вздохнул – глубоко, судорожно, как после долгого ныряния. Глаза открылись. Иван упал рядом, обнял мопса. Тот лизнул его в щёку – слабо, но тепло.

«Не уходи, – пришла мысль, чужая, но знакомая. – Не уходи, двуногий. Я ещё колбасу не доел».

Иван замер. Это был не его голос. И не голос вслух – мысль, отчётливая, словно кто-то другой заговорил у него в голове.

– Сократ? – спросил он.

Мопс только вильнул хвостом.

Утром они ушли из того дома. Иван оставил на пороге монетку и кусок хлеба – для домового, который теперь молчал. Сократ шёл рядом, не хромал, но в его глазах появилось что-то новое – понимание, что ли. Или хитрость. Через несколько дней мопс начал открывать двери. Не носом, а лапой, и нажимал на ручку, совсем как человек. Перестал есть корм и стал попрошайничать колбасу. А потом поправил лапой занавеску, которая криво висела в гостинице. Иван тогда чуть не подавился, но списал на случайность.

А через неделю он услышал отчётливо:

«Колбаса кончилась. Ты забыл купить. Я требую».

Иван чуть не врезался в столб. Остановил машину, уставился на мопса. Сократ сидел на пассажирском сиденье, смотрел на него и ждал. И в глазах была не только собачья преданность, но что-то ещё. Человеческое. Или домовое.

– Ты… говоришь? – спросил он вслух.

«Говорю. А ты нет. Ты молчишь целыми днями, а я скучаю. Колбасу купи, Иван Николаевич. И не смотри так, будто призрака увидел. Мы же знакомы».

С тех пор они общались мысленно. Иван привык к голосу в голове – ворчливому, требовательному, но иногда тёплому. Сократ остался ласковым – тыкался носом, лез на руки, лизал лицо. Но стал умнее, хитрее, самостоятельнее. И иногда, когда Иван грустил, он слышал:

«Не ной. Всё наладится. Колбаса – это надолго. А ты – тем более».

Иван не знал точно, что произошло в том доме. Домовой втянулся в тело мопса, спасаясь от разрушения? Или его ритуал создал странную связь и слияние двух сущностей – собачьей и домовой?  Главное – Сократ был жив, здоров и рядом. Это был его пес, только говорящий. Иногда даже слишком часто.

Он вынырнул из воспоминаний. Сократ уже спал на подушке, посапывая. Толстый, тяжёлый, несуразный – и самый родной.

– Эх, ты, двухдольный, – прошептал Иван и погладил его за ухом.

Мопс вздохнул во сне и лизнул лапу.

За окном светало. Второй день приближался, и нужно было готовиться к ритуалу призыва Костяной Ноги. Но сейчас, глядя на спящего Сократа, Иван чувствовал, что они справятся. Должны.

Глава 8. День перед ночью

Утро после разговора с Каменным Хозяином выдалось солнечным, но не жарким – редкое удовольствие для июля в Сибири. Иван выглянул в окно: термометр на улице показывал около восемнадцати, лёгкий ветерок тянул с Енисея, и тополиный пух, который ещё вчера забивался в каждую щель, сегодня кружился редкими ленивыми хлопьями, словно город выдыхал после долгой лихорадки.

Сократ уже сидел на подоконнике и требовательно смотрел на дверь. В его позе читалось нетерпение – передние лапы поджаты, хвост замер в напряжении, а взгляд был прикован к рюкзаку, в котором Иван обычно носил колбасу.

«Ты обещал колбасу. И вообще, мы будем целый день в номере сидеть? Солнце, птички, утки… Я хочу смотреть на уток», – капризно протянул мопс.

– На уток так на уток, – согласился Иван. – Но сначала возьмём тетради. Мне нужно подумать. И поедем на автобусе – в центре все равно негде парковаться.

«Автобус? – Сократ насторожил уши. – Там же люди. Будут меня трогать. Гладить. Ахать».

– Будут, – усмехнулся Иван. – Терпи, ты же милая собачка, забыл?

Он сунул в рюкзак полевые дневники, бутылку воды и поводок – для приличия.  Мопс, не дожидаясь приглашения, сам запрыгнул внутрь, устроился на мягкой куртке, высунул морду наружу и скомандовал:

«Вперёд. Я буду конспирироваться. Сегодня я – обычная глупая собака, понял? Никаких умных разговоров. И вообще, я спать буду».

– Договорились, – усмехнулся Иван и вышел из номера.

Автобусная остановка находилась в двух шагах от гостиницы. Иван дождался нужного маршрута, зашёл в салон, оплатил проезд за себя и за собаку –  кондуктор умилилась, увидев высунутую морду, и пожелала хорошего дня. Автобус был полупустым: несколько пенсионерок с сумками, мужчина в робе, девушка с наушниками. Иван сел у окна, поставил рюкзак на колени, и Сократ тут же высунул морду на всеобщее обозрение.

Пенсионерки заметили его первой. Одна, в цветастом платке, ахнула:

– Ой, батюшки, какой хороший! Мопсик, да? Игрушечка!

Вторая подхватила:

– Глаза какие умные! Словно человек сидит.

Девушка в наушниках вытащила один «вкладыш» и тоже уставилась на мопса. Сократ, почувствовав внимание, приосанился, высунул язык и было видно, что ему приятно, хотя ментально он изобразил недовольство:

«Терпеть не могу, когда в меня тыкают пальцем. Но я терплю. Это конспирация, да?»

– Да, – прошептал Иван.

Одна из пенсионерок протянула руку и потрепала Сократа за ухом. Мопс прикрыл глаза и даже лизнул её ладонь. Женщина растаяла:

– Ой, ласковый какой! Имя как?

– Сократ, – ответил Иван.

– О, философ! Умный, поди?

Автобус тронулся, пересёк мост через Енисей. Иван смотрел в окно на широкую серо-синюю реку, на баржи и катера, на чаек, кружащих над водой, и думал о том, какой все-таки красивый его родной город и как печально его покидать. На левом берегу они вышли. Иван поблагодарил пенсионерок, которые наперебой советовали кормить мопса только диетической пищей (Сократ мысленно закатил глаза), и направился к набережной.

Город встретил их мягким солнцем и неспешным ритмом буднего дня. Енисей лежал серо-синий, широкий, с редкими катерами, которые казались игрушечными на фоне огромной реки. Иван выбрал лавочку в тени березы, уселся поудобнее, достал тетради и погрузился в чтение. Сократ выпрыгнул из рюкзака и немедленно начал вести себя как самая обычная собака: он носился за утками, которые с кряканьем убирались с дороги, воодушевленно обнюхивал попы встречным псам (Ивану даже пришлось извиняться перед одной разгневанной дамой с таксой), а потом принялся лаять на корявое дерево, которое, по его мнению, было подозрительным.

– Ты чего? – спросил Иван, не поднимая головы от тетради.

«Конспирация, – гордо ответил мопс, при этом продолжая гавкать на ствол. – Я же должен выглядеть как обычный глупый пёс. А то вдруг за нами следят. Представляешь, какой скандал: говорящий мопс в центре Красноярска? Сразу в новости попадём. А эта утка вообще нагло себя ведёт – я к ней, а она в кусты. Хотя, если честно, я бы её всё равно не поймал. Бегаю я плохо, ты знаешь. Кардио не мое, я больше по силовым».

Иван усмехнулся и вернулся к заметкам. В одной из старых статей, написанной ещё его научным руководителем – профессором Смолиным, который не верил в мистику, но собирал фольклор с маниакальной тщательностью, – говорилось: «Если в месте произошло большое злодеяние, сгусток негативной энергии может пробудить древние силы, дремавшие в земле веками. В исключительных случаях – породить новые сущности, которые питаются человеческими страстями: жадностью, завистью, гневом. Такие сущности часто обретают уродливую форму, отражающую суть преступления».

Иван задумался. На Столбах добывали золото больше ста лет назад – работники артели убивали друг друга за самородки, людей закапывали прямо в лесу, тела бросали в расщелины. Концепция Маркса о том, что капитализм превращает человека в зверя, вспомнилась сама собой – не потому, что он был убеждённым марксистом, а потому, что алчность действительно не знает границ. Но почему Костяная Нога появилась именно сейчас, а не сто лет назад? За последние годы на Столбах не происходило ничего особенного – ну, лес сох, ну, люди иногда падали со скал, но это было всегда.

Он отложил тетрадь, поднялся и подошёл к ларьку, где продавали мороженое. Купил «Славицу» – эскимо в шоколадной глазури, которое помнил ещё с детства. Откусил – холодное, сладкое, с хрустящей корочкой, вкус беззаботного прошлого. Солнце грело лицо, ветер трепал его вечно лохматые кудри, и на мгновение Иван почувствовал себя почти нормальным – никакого проклятия, никакой нечисти, просто мужчина с мопсом, наслаждающийся выходным днём на набережной. Он сел обратно на лавочку, достал телефон и открыл новостную ленту. Вбил запрос: «Столбы, происшествия, последние два года».

Вылезло много. Туристка сломала ногу, споткнувшись на ровном месте – врачи потом удивлялись, как можно так неудачно упасть. Мужчина сорвался с мокрой скалы, повредил позвоночник – его эвакуировали вертолётом. Двое заблудились в сухостое, их искали три дня, нашли обезвоженными и бредящими. Лесник упал с наблюдательной вышки, разбил коленную чашечку. В этом году – исчезновение Сергеича и Кедра.

Все эти случаи выглядели как следствие – результат падений, травм, стечения обстоятельств. Но Иван искал причину. Что запустило механизм? Что заставило древнюю злобу проснуться именно сейчас? Он так и не нашёл ответа – только смутную догадку, что, возможно, всему виной человеческая жадность, которая не исчезла, а лишь приняла новые формы: стройки, кабели, туристические тропы.

Зато в голове сложилась чёткая картинка: гнездо в старом пне, овраг, осыпающиеся камни. Каменный Хозяин показал ему это место. Оставалось только приманить туда Костяную Ногу. Иван знал, как это сделать: нужна свежая кровь, живая душа и блеск золота. Своя кровь пойдёт – проклятая, почти нечеловеческая. Своя душа, которая и так висит на волоске. А золото – позолоченные монеты, которые он в большом количестве возил для подношений.

Он взглянул на Сократа. Мопс в этот момент с невероятно важным видом обнюхивал скамейку, потом чихнул и посмотрел на Ивана с выражением полной невинности. Сердце сжалось.

« Не хочу тобой рисковать» – подумал Иван.

«Что?» – переспросил Сократ, насторожив уши.

– Ничего, – ответил Иван и поднялся. – Пойдём домой.

Он решил идти ночью. Один. Сократ обычно спал крепко, особенно после плотного ужина, а в темноте Иван видел неплохо – проклятие давало эту странную способность. Они вернулись на остановку, сели в автобус – на этот раз полный. И снова Сократ вызвал волну умиления. Молодая мама с коляской прошептала: «Смотри, дочка, какой мопсик!» Дочка, лет пяти, протянула руку и погладила Сократа по голове. Мопс, обожавший детей, облизал ее руку.

В гостиницу они вернулись к обеду. Сократ выпрыгнул из рюкзака и сразу направился к миске, требуя еду. Иван нарезал колбасу, поставил воду, а сам сел за ноутбук – проверить почту, ответить Лене (она снова спрашивала про диплом), отвлечься. Вечером, после ужина, Иван сказал непринуждённо:

– Завтра идём рано утром. Ты в рюкзаке, я с камнями. Будем жечь гнездо.

«Опять рано? Ладно, я потерплю. Колбасу положи, – ответил Сократ, жуя свой кусок. – И не забудь тёплую куртку. Утром холодно».

Иван дождался, пока мопс насмотрится телевизор. Сократ переключил все каналы, остановился на передаче про дикую природу, где львица охотилась на антилопу, критически заметил: «Непрофессионально. Шума много, рычит зря. Я бы тише подкрался» – и через пять минут уснул прямо в кресле, свесив одну лапу вниз, а вторую положив на подлокотник.

Иван тихо собрал рюкзак. Он положил туда нож – не для защиты, а чтобы нанести себе свежую рану прямо перед ритуалом. Кровь должна быть текучей, горячей. Антисептик, бинт – чтобы потом обработать порез. Мешочек с землёй из-под кривой сосны, где он оставлял подношение – та земля уже была пропитана его присутствием, его запахом. Горсть позолоченных монет – сувенирных, из набора «Золото Сибири», но блестящих, похожих на настоящие. Зажигалка и маленькая фляжка со спиртом – чтобы огонь занялся быстро. Каменный амулет, который дал Хозяин, он положил в нагрудный карман, ближе к сердцу.

Услышав ровное посапывание Сократа – мопс иногда всхрапывал во сне, втягивая воздух с присвистом из-за брахицефального носа, – Иван надел рюкзак, тихонько приоткрыл дверь и вышел в коридор.

– Прости, друг, – прошептал он, глядя на щель. – Не хочу опять рисковать тобой. Ты уже один раз чуть не погиб из-за меня.

Дверь закрылась с мягким щелчком. В коридоре гостиницы горел тусклый жёлтый свет, пахло дешёвым освежителем воздуха и пыльным ковролином. Иван зашагал к выходу, чувствуя, как колотится сердце, и думая о том, что у него есть одна ночь на то, чтобы выманить Костяную Ногу из леса. Если он ошибётся – не станет ни лесников, ни его самого.

Глава 9. Гнездо пусто

Иван вышел из гостиницы, когда стрелки на часах показывали половину первого, а дворник у подъезда уже закончил мыть полы и теперь курил в сторонке, глядя на гостя с ленивым любопытством. Луна пряталась за тяжёлыми тучами, и единственным источником света оставались редкие фонари на парковке, отбрасывающие длинные, искажённые тени. Иван не взял машину – побоялся, что шум двигателя разбудит Сократа в номере, да и пешком до леса было ближе, если срезать через дворы и пустырь за старой котельной.

Иван шёл быстро, стараясь не думать о том, что остался один, без Сократа, без его ментальных подколов и ворчливых советов. Мысленно он уже попрощался с мопсом, пока тот спал в номере, свернувшись калачиком в кресле и прикрыв нос пушистым хвостом. «Прости, друг, – повторил он про себя, – ты уже сделал достаточно. Теперь моя очередь».

Лес встретил его чёрной стеной – такой плотной, что казалось, будто кто-то вырезал кусок реальности и заменил его пустотой. Однако зрение Ивана странным образом обострилось: с того самого дня, как проклятие начало менять его тело, он стал видеть в темноте почти как днём, только мир терял краски, превращаясь в чёрно-белую фотографию. Сосны стояли серыми столбами, тропа тянулась бледной полосой, и даже мельчайшие детали – трещины на коре, примятая трава, кочки – были видны с неприятной, почти болезненной отчётливостью. Ночной лес жил своей жизнью: где-то ухала сова, ветки скрипели под ногами с противным, протяжным звуком, и всё время – каждую секунду, каждый миг – ему чудилось, что кто-то смотрит в затылок. Иван резко оборачивался, но видел только деревья, кусты, да иногда – мелькнувшую между стволами тень, которая исчезала быстрее, чем он успевал понять, почудилось ли ему.

Через час он вышел к оврагу, который показал ему Каменный Хозяин – склон был осыпной, мелкие камни съезжали под ногами, грозя отправить его в кувырок. Внизу, у самого дна, где земля была голой и чёрной, словно выжженная, темнел старый пень – трухлявый, покрытый глубокими трещинами, похожими на морщины древнего старика. Вокруг него не росло ни травинки, и воздух пах гнилью и чем-то сладковатым, напоминающим падаль. «Здесь», – подумал Иван, осторожно спускаясь вниз.

Он достал из рюкзака мешочек с землёй, рассыпал её вокруг пня широким полукругом, затем положил позолоченные монеты – блестящие, похожие на настоящие, которые купил когда-то в сувенирной лавке для подношений. Потом взял нож, помедлил секунду, глядя на лезвие, и полоснул себя по левой ладони – боль обожгла, но он не вскрикнул. Кровь потекла горячая, живая, падая на землю, на монеты, на трухлявую древесину пня, и запах железа смешался с гнилью, породив нечто среднее между кладбищем и бойней.

Иван отступил на несколько шагов, начертил ножом вокруг себя защитный круг – старый, проверенный знак, который чертил каждый вечер перед сном, – и встал в центр, сжимая в правой руке зажигалку, а левой прижимая к груди каменный амулет. Затем зашептал заговор, который выучил по старым тетрадям: слова шли тяжело, гортанные, чужие языку, и он чувствовал, как каждый слог отдаётся в зубах. Он звал не по имени – он звал голодом, звал жаждой, звал той древней, неутолимой силой, что питается страхом и кровью.

«Приди. Здесь кровь. Здесь душа. Приди, хромая, приди, костяная».

В лесу стало тихо – даже сова замолчала, даже ветер замер, и повисла такая звенящая тишина, что Иван слышал, как стучит его собственное сердце, как кровь пульсирует в порезанной ладони, как где-то глубоко под землёй скребутся корни.

А потом – звук.

Сначала далёкий, едва уловимый, как шорох мыши в сухой траве, но он быстро нарастал, становился отчётливее, ближе:

Тук... тук-тук... тук...

Один шаг, второй – волочение кости по земле, длинное, шипящее, заставляющее волосы на затылке встать дыбом. Кто-то шёл через лес, не скрываясь, не таясь, шёл прямо на запах крови.

тук-тук..тук-тук..тук-тук..тук-тук..

Иван вжался в землю внутри своего круга, чувствуя, как амулет нагревается на груди. Из темноты, между стволами, выползла она.

Костяная Нога была невысокой – чуть выше пояса, сгорбленная, с длинными, неестественно тонкими руками, почти касающимися земли. Они вылазили из лохмотьев. Одна её нога была человеческой, босой, с грязными пальцами и стёртой кожей; вторая – костяной культей, о которую она опиралась, как о клюку, и эта культя оставляла в земле длинные борозды, посыпанные мелкими белыми осколками. Лицо скрывали спутанные седые волосы, свисающие космами, но из-под них горели два тусклых огонька – не глаза, а угли, тлеющие в глубине провалов.

Она приблизилась к пню, понюхала воздух, издавая странный, булькающий звук. Кровь. Монеты. Земля. Всё, что должно было привлечь паразита, всё, что пахло жизнью и жадностью. Костяная Нога замерла на секунду, потом шагнула в полукруг – прямо к пню, прямо в ловушку, и полезла в дупло, царапая костяшками труху, выискивая то, что её звало. И в этот момент её угли-глаза поднялись и уставились на Ивана. Она забыла про приманку. Она увидела живую душу, и в ней проснулся голод, более древний и сильный, чем просто тяга к золоту.

Тварь рванулась к нему, круша защитный круг – знаки вспыхнули золотом, но она пробила их, словно паутину, и вцепилась костяными пальцами в плечи Ивана, прижимая его к земле с такой силой, что хрустнули позвонки. Её лицо оказалось в двух сантиметрах от его лица – горячее, вонючее, с чёрным провалом вместо рта, и из этого провала тянуло холодом, могильным, ледяным. Иван не мог дышать, лёгкие отказывались работать, и он чувствовал, как из него вытягивают силы – тонкой струйкой, как через трубочку, высасывая остатки жизни, как пьют сок из спелого персика, оставляя одну пустую шкурку.

Три удара сердца.

Первый – он вспомнил Сократа, его тёплый бок, мокрый нос, ворчливый голос в голове.

Второй – мать, её руки, её слабую улыбку в последний раз.

Третий – он из последних сил сжал амулет в кулаке, так сильно, что камень впился в кожу и, кажется, пробил её до кости.

И исчез.

Костяная Нога взвизгнула, когда её пальцы сомкнулись на пустоте – оглушительно, тоскливо, как будто у неё отняли самое дорогое, последнюю надежду на сытость. Иван стоял в трёх метрах от неё, шатаясь, почти не видя от слабости, но он успел – амулет вытащил его из лап смерти, подарив три украденных мгновения. Он выхватил фляжку, плеснул спирт на пень – щедро, остро пахнуло водкой, – и щёлкнул зажигалкой. Пламя взметнулось вверх, жаркое, яркое, осветило лес на несколько метров вокруг, превратив чёрно-белый мир Ивана в оранжево-красное пекло.

Костяная Нога взвизгнула снова – нечеловеческим, разрезающим уши звуком, от которого заложило перепонки, а из глаз брызнули искры. Она дёрнулась, попыталась потушить огонь своими костяными руками, загребая горячие угли, но поздно – пень горел, и вместе с ним горела её временная плоть, обугливалась, трещала, рассыпалась в пепел, превращаясь в чёрные хлопья, которые кружились в воздухе, как снег в июле.

Иван рухнул на землю, чувствуя, как силы уходят вместе с кровью из порезанной ладони, вместе с каждым выдохом, с каждым ударом сердца. Разум затягивало чёрной, липкой пеленой, и последнее, что он увидел – сгорбленная фигура, рассыпающаяся в прах на фоне пламени, и два угля-глаза, которые смотрели на него с ненавистью и голодом до самого конца, пока не погасли окончательно. А потом – ничего.

Очнулся он от холода – тело ломило, каждый сустав ныл так, будто его переехал грузовик, ладонь саднила, голова гудела, а внутри, где-то под рёбрами, пульсировала тупая, ноющая боль, как после долгой болезни. Иван приподнялся на локтях, огляделся. Пень догорал, тлели последние угли, дым тянулся к небу тонкой, почти прозрачной струйкой, смешиваясь с предрассветной дымкой. Костяной Ноги не было – ни следов, ни запаха, ни той давящей пустоты, что она оставляла за собой. Вокруг стояла тишина – обычная лесная ночная тишина, с совами и ветром, с далёким лаем собаки где-то в городе, а не та, звенящая, вакуумная, что была до ритуала.

Он сел, потрогал лицо – щетина, грязь, липкая от засохшей крови, но живой. Живой, чёрт возьми, и даже, кажется, целый – все кости на месте, все конечности слушаются, хотя руки трясутся как у пьяницы. Амулет всё ещё висел на шее, тёплый, пульсирующий в такт сердцу, и на его поверхности появилась тонкая трещина – плата за три украденных удара.

– Сработало, – прошептал Иван хрипло, и голос прозвучал как карканье старой вороны, больной и слабой.

Он кое-как собрал рюкзак, закинул за спину и побрёл обратно, к городу, ориентируясь по слабому свечению неба на востоке, где уже начинал проклёвываться серый, предрассветный луч. Но не прошёл и сотни метров, как лес начал меняться – тропа, которую он запомнил, исчезла, будто её никогда не существовало, и вместо неё появилась топкая низина с чёрной, вязкой грязью, хотя откуда здесь, на сухих склонах Столбов, взяться болоту? Иван свернул влево, обогнул сосну с расщеплённым стволом, запомнил её как ориентир, и через пять минут с ужасом понял, что вышел к сгоревшему пню. Тому самому. Он вернулся.

«Это она, – холодная, ледяная мысль пришла сама собой, не спрашивая разрешения. – Не убита. Ослаблена, ранена, но жива. И теперь водит меня по кругу. Не может пойти на прямое столкновение, изматывает...».

Он попытался идти увереннее, чаще сверяться с компасом, но компас врал – стрелка крутилась как бешеная, указывая то на север, то на юг, то на направление, которого не существовало, и тихо-тихо постукивала, словно насмехалась. А из темноты снова донёсся хромой шаг – тук... тук-тук... – такой же далёкий, такой же мерный, как и час назад, и на влажной земле появились свежие следы: одна ступня и костяная борозда, уходящая в чащу, посыпанная свежими костяными крошками.

Иван ускорил шаг, почти побежал, и вдруг увидел Сократа.

Мопс лежал прямо на догорающем пне, вытянувшись на боку, и из его полуоткрытой пасти текла кровавая пена, смешанная со слюной и кусками непереваренной колбасы. Глаза закатились, виднелись только белки, застывшие в неестественном положении, грудь не поднималась – не дышал, совсем, ни разу за те несколько секунд, пока Иван смотрел, затаив дыхание. Шерсть свалялась в грязные колтуны, на животе зияла глубокая рана – длинная, рваная, из которой сочилась чёрная, густая кровь, почти смола, и стекала на землю тонкой струйкой, смешиваясь с пеплом.

Иван забыл обо всём – о лесе, о Костяной Ноге, о проклятии, о том, что он вообще когда-либо читал про защитные знаки и амулеты. Он бросился вперёд, перепрыгивая через корни и камни, спотыкаясь, падая на колени, обдирая их до крови, и не чувствуя боли. Он добрался до пня, упал рядом, протянул дрожащие, грязные руки, чтобы схватить друга, прижать к груди, спасти, вымолить прощение, отдать свою кровь, свою жизнь, всё, что угодно, лишь бы мопс открыл глаза и лизнул его в щёку своим шершавым языком.

И его пальцы вонзились в гнилое, рыхлое мясо, кишащее белыми жирными опарышами, которые копошились, шевелились, выползали из трещин и падали на землю, белые на чёрной золе.

Иван отдёрнул руку, закричал – горько, отчаянно, навзрыд, и отшатнулся, падая на спину, ударяясь затылком о корень. Сократа не было. На пне лежал кусок трухлявой древесины – обгоревший, расползающийся под пальцами, влажный и склизкий, – а опарыши копошились в гнилых щелях, принимая форму то ли тела, то ли какой-то древней, отвратительной пародии на жизнь, высосанной из его собственного страха.

Морок рассеялся так же внезапно, как и возник – лес вернулся на свои места, пень перестал быть лежбищем смерти, и только следы его собственных пальцев остались в сырой золе. Иван сидел на земле, тяжело дыша, вытирая грязные руки о штаны снова и снова, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, как кислый вкус поднимается из желудка и жжёт глотку. Сократ в гостинице. Сократ спит в номере, свернувшись калачиком на подушке, и с ним всё в порядке. Он заставил себя повторить это трижды, потом ещё раз, пока сердце не перестало колотиться как бешеное, пока дыхание не выровнялось, пока руки не перестали трястись.

Но лес продолжал водить его по кругу. Час, второй, третий – Иван потерял счёт времени, потерял чувство направления. Силы кончались, ноги гудели тяжёлой, свинцовой усталостью, голова кружилась так, что он то и дело спотыкался на ровном месте. Он знал: она не может его убить сейчас, слишком слаба после сожжённого гнезда, слишком мало сил осталось в её костяном теле. Но может заставить блуждать, пока он не упадёт от изнеможения, заблудится, замёрзнет, сойдёт с ума от бесконечных кругов и мороков. Как тех лесников. Может, они до сих пор бродят где-то здесь, всё ещё живые, всё ещё надеющиеся, всё ещё слышащие этот мерный, хромой шаг за спиной.

Он остановился, прислонился к шершавому стволу сосны, закрыл глаза на секунду, а потом открыл – мир остался тем же, чёрно-белым, враждебным. Достал телефон. Связь была – одна палочка, едва заметная, тонкая как волосок, но работала. Часы показывали почти три ночи. Он набрал номер Лены, даже не взглянув на время.

Гудки. Долгие, тягучие, как резина, которую тянут в разные стороны. Наконец, сонный, испуганный, спросонья хриплый голос:

– Иван Николаевич? Вы с ума сошли? Три часа ночи!

– Лена, прости, – сказал он хрипло, давясь словами, – но это важно. Ты звонила вчера, я не ответил, думал, по диплому. А это…

– Я звонила, потому что меня замучила совесть, – перебила она, и в её голосе послышались слёзы, дрожь, что-то давно сдерживаемое, что наконец прорвалось. – Иван Николаевич, там, на Столбах, несколько месяцев назад… прокладывали кабель к турбазе. И нашли останки. Старые, человеческие. Череп проломлен, одежда старая, ещё дореволюционная, пуговицы медные. Но не захотели в полицию обращаться – стройка бы встала, проверки, контракты, деньги. Просто кинули их в овраг и засыпали щебнем. Я знаю, кто это делал. И молчала. А теперь лесники пропали, и я думаю, может, это из-за того…

Иван перебил, не дав ей договорить, потому что каждая секунда была на вес золота:

– Где этот овраг? Точные координаты.

– На карту сейчас скину, – всхлипнула Лена. – Но, Иван Николаевич… вы туда не ходите ночью! Там опасно, там реально опасно, люди пропадают, не находите вы?

– Скидывай, – сказал он жёстко, и сбросил звонок.

Через минуту телефон пиликнул – карта с меткой. Овраг за Вторым Столбом, в стороне от туристических троп, то самое место, где он был два дня назад, когда сворачивал к Манской бабе, где оставил тот злополучный бутерброд, который потом нашёл сгнившим.

Иван выдохнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, смешиваясь с засохшей кровью. Кость там. Настоящая кость убитого, который лежал в земле без погребения, без почестей, без имени, и чья злоба породила эту хромую тварь. Нужно добраться, выкопать, сломать. Тогда Нога умрёт окончательно, и лесники, если они ещё живы, смогут выйти из временной петли.