Текст книги "На изломе"

Автор книги: Олег Бажанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

– Как бы «лечилки» не поотваливались! – пробурчал Ковалев, но Ващенка оставил его реплику без внимания.

– Давай организуем шефство, Саня, – полусерьезно предложил Андрей. – Поможем Михаилу.

– А может, они там все уродины, а ты в темноте с радости и не разглядел? – спрашивал Иванов с улыбкой. Ему почти всегда нравился безобидный треп «правака».

– Есть, конечно, всякие, – согласился Ващенка, – но опять же, это на любителя. И ведь, командир, ты и сам знаешь, что некрасивых женщин в природе не существует…

– Ну, это ты нам уже доказал, – снова вмешался в разговор угрюмый Ковалев. Такую реплику Ващенка уже не смог стерпеть.

– А с этой вашей Ниной мне приказал поработать мой непосредственный начальник. Я выполнял приказ. Правда ведь, Саня? – Андрей искал у Иванова поддержки, но тот от приступа смеха уже не мог говорить и лишь, отмахиваясь от товарища, хватался руками за живот.

– Сам бы я никогда не решился на такое. Я боюсь больших и толстых, – с видом праведника продолжал почти серьезно оправдываться Ващенка, не дождавшись нужной поддержки. – Они не в моем вкусе. Но не мог же я ослушаться приказа любимого командира?

– Ну хоть чуть-чуть понравилось? – немного успокоившись и вытирая слезы, поинтересовался Иванов.

– Командир, я дико извиняюсь, ты слонов любишь? – с невинным видом спросил Ващенка.

– Да как-то все не приходилось, знаешь… Не каскадер я и не люблю ни цирк, ни зоопарк с детства.

– Вот и я не люблю, коллега! – Ващенка сделал особое ударение на слове «коллега». Дождавшись, когда Иванов с Михаилом перестанут смеяться, он сказал уже серьезно:

– Нина очень хороший человек. Мы с ней о многом переговорили. Не везет ей в жизни, но она не теряет чувства юмора. И добрая она.

– Добрая, – поддакнул Михаил. – Никому не отказывает.

– А кому от этого плохо? – спросил Иванов.

– Да никому, – равнодушно пожал плечами Ковалев.

– А знаешь, Миша, мне сегодня Наталья одну правильную вещь сказала, что не знаем мы женского сердца, порой, не чувствуем женской души. Нам этим девчонкам каждый день «спасибо» говорить надо: и Наташке, и Марине, и Иринке, и Тамаре, и Нине, и всем-всем, кого коснулась эта война. Ведь только они нам, мужикам, помогают успокоить наши изуродованные души! И они их лечат. Лечат, Мишка! Ты это сам знаешь. Правда, у нас тут еще есть выбор: наркотики и водка. Но это уже для слабаков…

– Полностью поддерживаю, – серьезно сказал Ковалев. – Особенно после Андрюшиного примера: на вид – не богатырь, а обязуется излечить всех женщин в госпитале вместе с медперсоналом, сестрами и санитарками. Преклоняюсь перед будущим подвигом!

– Спасибо, конечно, за доверие, но вы переоцениваете мои скромные возможности: про санитарок я ничего не говорил, – сдержался Ващенка. – И тут работать всем звеном надо. Может, даже и полком.

– Специалист! – ухмыльнулся Ковалев. – Быстро схватываешь.

– Теперь, Андрюша, в нашем звене, – обратился Иванов к Ващенке, – будет свой специалист симпатичного профиля: «летчик-гинеколог второго класса».

На квартире Михаила ожидал неприятный сюрприз: там была Ирина. Ковалев вытащил ее из ванной, где та пряталась. Вечером Ирина обещала ему, что только приведет подруг, а сама не останется. Но нужно было знать Ирину! Теперь Иванову стала понятна причина испорченного настроения Михаила. Ковалев вытащил Иринку за руку в коридор полностью одетой, но даже Иванов не верил в ее клятвы, что она ни с кем из парней не переспала. Наверное, просто не успела исчезнуть до Мишкиного прихода.

– Маринка вчера не пошла, а ребята попросили остаться потанцевать, и все! – горячо убеждала она Михаила, честно глядя ему в глаза. – Я только компанию составила. Спроси у всех, если мне не веришь!

Все – это четверо парней звена, почти уже одетых, и еще три не знакомых Иванову девушки, одетых только наполовину. У всех тяжелые мутные взгляды, лица помяты. Разборка между Ковалевым и Ириной давила всем на нервы, надо было что-то срочно предпринимать. Иванов обратился к своим товарищам:

– Вижу, что отдохнули вы неплохо. Приберитесь тут, и через десять минут жду всех на улице.

Теперь надо было выручать Иринку.

– Миша, остынь. Если не веришь ей – набей морду мне. Только не ори при всех – пользы от этого не будет.

Михаил зло посмотрел на Иванова:

– Это к нашему с тобой разговору о душе. Ты ей веришь?

– Верю, – честно ответил Иванов, потому что имел в виду не Иринку, а душу.

– Да идите вы все!.. – Ковалев выскочил из квартиры, со всей силы хлопнув дверью. Ситуация развивалась не лучшим образом. Схватив скулящую посреди коридора Иринку за руку, Иванов затащил ее обратно в ванную и прикрыл дверь.

– Ты что, совсем сдурела?! – зарычал он на нее.

– А чего вы так рано притащились? – чуть не плача, ответила виновница скандала.

– Ты бы хоть меня предупредила.

– Я не хотела, так все получилось! – уже не стеснялась слез Ирина.

– Уж ты-то «не хотела»! – передразнил Иванов. – Правильно говорят, что красивым Бог ума не дает. Как теперь быть с Мишкой?

– Я попрошу у него прощения, – ревела Ирина.

– Ладно, – Иванов, успокаивая, обнял ее за плечи. – Проси. Может, простит. А плакать будешь перед Мишкой. Но я бы на его месте не простил.

– А ты думаешь, что твоя Наташка лучше, что ли? – всхлипывая, выговорила Ирина.

– Эх ты… – спокойно сказал Иванов и, не удостоив ее даже взгляда, вышел из ванной.

Михаил ждал внизу на улице и разговаривать с Ивановым не захотел. Когда все, кроме Ирины, вышли, Ковалев зашел в подъезд. Какой у них там состоялся разговор – можно было только догадываться.

По дороге в общежитие Иванов думал, что сегодня для полного счастья ему не хватает того, чтобы его как командира «выдрали» перед строем полка за «самоволку» звена. Но когда они прибыли в расположение, оказалось, что их никто не искал. В такой подарок судьбы Иванов поверил с трудом. На аэродроме он ожидал, что вот-вот командир полка вызовет его «на ковер», но все было спокойно. Причина вскоре стала ясна: прошлым вечером новый комэск «обмывал» с начальством свое назначение и «нализался» так, что не смог добраться до расположения эскадрильи и ночевал в гостинице в комнате замполита полка. Все это выяснил незаменимый Ващенка.

– Как говорится, везет дуракам и пьяницам! – балагурил на радостях Андрей. – Командир, если мы не пьяницы, тогда кто?

– А ты сам подумай, кто в армию сам идет, тем более в нашу? – беззлобно зубоскалил в ответ Иванов.

– Обижаешь, Саня. А если идут не от хорошей жизни?

Иванову снова вспомнился ночной разговор с Наташей.

Летная ночь прошла как обычно: взлет – посадка, взлет – посадка. Только в Ханкале Иванову запомнилась группа молоденьких солдат – человек восемь, особняком стоявших в стороне от всех. Иванов подрулил вертолет на стоянку, недалеко от этой группы, и выключил двигатели. Пока велась разгрузка-погрузка, он подошел к солдатам.

– Здорово, бойцы! – поприветствовал он бодро.

– Здравия желаем, – ответили они тихо и недружно. В глазах этих ребят он увидел столько боли и пустоты, что ему стало даже как-то стыдно за свое хорошее настроение.

– Что такие невеселые?

Молчат, опускают глаза.

– Из госпиталя?

– Нет, – глядя в землю, ответил один.

Видя, что разговора с ними не получается, Иванов отошел. Объяснил ему все армейский прапорщик – старший этой странной группы.

– Из плена пацаны. Кастрированные. Везу вот по домам – отвоевались. М-да! Что матерям говорить буду? – прапор закурил, пряча глаза, будто это он сам был виновником их беды.

Иванов почувствовал, как остатки хорошего настроения совсем исчезли. С чувством необъяснимой вины он смотрел на этих восемнадцатилетних ребят, у которых уже никогда не будет детей, жен, которые уже никогда не смогут испытать счастья любить женщину.

Когда, взяв на борт раненых, они выруливали на взлетную полосу, Иванов оглянулся назад: кучка несчастных все так же сиротливо жалась в стороне от всех.

– Тут уж не знаешь, что лучше, – вздохнул Мельничук, – сразу насмерть, или когда яйца отрежут.

Весь полет экипаж молчал.

Днем два экипажа, отработавших ночью, отдыхали в «общаге». Иванов жил в ожидании вечера. К ужину парни набрали хлеба и котлет в столовой, трех ребят Иванов отправил в магазин за водкой и консервами – звено ждало гостей. Соорудив между двух кроватей стол из табуреток и постелив на них газеты, летчики с удовольствием занялись сервировкой.

В комнате наводился авральный порядок. Кто-то мыл голову, кто-то брился. Вскоре на столе появились водка и консервы. Заняв всех делом, Иванов пошел на улицу встречать девушек.

Три светлых девичьих силуэта он заметил издалека и почувствовал, как сердце забилось в радостном волнении. Наташу и Ирину он узнал сразу по уже знакомым платьям, а вот третью девушку, которая выглядела ничуть не хуже своих подруг, смог рассмотреть, когда они подошли ближе. И он с удивлением узнал в третьей девушке ту самую Марину, с которой познакомился в доме Анны Семеновны несколько дней назад. Она тогда еще приглянулась Ващенке.

– Надеюсь, знакомить вас не надо? – после взаимного приветствия улыбалась Наташа. – Показывай, где вы тут живете.

– Да мы, вроде, все знакомы, – ответил Иванов и повел трех фей к себе на этаж.

С каким чувством гордости шествовал Иванов по лестнице впереди трех красавиц, наблюдая, как «зависают» и с нескрываемой завистью глядят им вслед пилоты из соседних подразделений! Кто-то, не удержавшись, присвистнул и выразил свои чувства возгласом:

– Вот это да!

– Саня, куда тебе так много? – весело прокричал выскочивший на лестничную площадку один из пилотов с «двадцатьчетверок». – Дай нам одну!

– Извините, парни, спецзаказ. Самим мало! – так же весело отшутился Иванов.

– И где же таких заказывают? Подскажи!

– Нас нужно завоевать! – ответила за всех Наташа.

Все три девушки держались на высоте: улыбались, не опускали глаз перед любопытными взглядами, чем вызывали всеобщее уважение.

– О-о-о! – прозвучал дружный крик восторга, когда девушки перешагнули порог комнаты, и все находящиеся в ней, повернув головы, вначале застыли на месте, затем те, кто сидел, поднялись навстречу. Немая сцена продолжалась несколько секунд.

– Прошу любить и жаловать дорогих гостей! – Иванов был явно доволен произведенным впечатлением.

Все звено сразу представить он не мог, поэтому каждый подходил к девушкам сам и галантно представлялся. Иванов не узнавал своих парней, они изменились за какое-то мгновение: от усталости на лицах не осталось и следа, она сменилась добрыми улыбками, в глазах заблестела радость, веселые шутки звучали с разных сторон. Праздник начался.

Иванов закрыл на палку дверь в комнату, чтобы не примазался кто-то лишний. Все звено вместе с гостьями разместилось за импровизированным столом. После третьего звучали тосты за женщин и любовь. Наташа и ее подруги нравились всем присутствующим. Девчата пили не меньше мужчин, понимали и поддерживали негрубые армейские шутки, сами рассказывали смешные истории из своей жизни, были настоящим украшением грубой мужской компании. Потом начались танцы под магнитофон. Дверь пришлось открыть, пилоты часто выходили курить. Всех любопытных и случайно забредших вежливо выпроваживали в коридор. В туалет – а на этаже работал только мужской – девушек сопровождал конвой из четырех или пяти джентльменов.

– Классно гуляем, командир! – выразил общее мнение один из пилотов. – Жаль только, что девчат так мало.

Чтобы как-то восполнить этот недостаток, девушки танцевали со всеми по очереди. Их яркие разноцветные платья как три веселых островка на зеленом поле создавали радостный контраст в сплошной массе камуфляжа. Иванову удалось потанцевать с Наташей только один танец из пяти или шести.

– Хорошие ребята у тебя в звене, – промолвила девушка, когда они медленно кружились под музыку. – И девчонкам нравятся.

– А что здесь Ирка делает? Что-то она совсем не похожа на убитую горем.

– Она с Мишкой повздорила и теперь решила все делать ему назло.

– Ты сегодня очень красивая. – Иванов нежно коснулся губами Наташиных губ.

– Стараюсь тебе нравиться, – с улыбкой ответила она. – Жаль, что скоро нужно уходить.

– А ты останься, – высказал Иванов безумную идею.

– Не дури мне голову, майор, а то останусь! – ответила Наталья решительно.

– Останься. Я буду охранять тебя и только для тебя буду всю ночь петь под гитару.

– Ты играешь на гитаре? – не поверила Наташа. – Мне очень нравится, когда поют под гитару. Спой сейчас. Пожалуйста.

– Любое ваше желание будет исполнено, принцесса! – Иванов с улыбкой поцеловал девушке руку.

– Мужчины, – обратился он к присутствующим, убавляя звук магнитофона, – дамы просят спеть под гитару. Споем?

– Давай, командир, спой девчатам! – поддержали его сразу несколько голосов. – Романсы, командир, или наше что-нибудь!

Один из летчиков побежал к соседям за гитарой и вскоре принес инструмент. Магнитофон выключили. Взяв старенькую гитару, Иванов сел на стул посередине комнаты. В проходе и на кроватях расселись зрители. Перед началом пришлось извиниться:

– Прошу не судить строго: перед вами – самоучка.

– Знаем, Саня, начинай!

Вначале опробовав гитару, Иванов быстро подстроил струны. Потом, бросив взгляд на Наташу – она смотрела на него с нескрываемым интересом, – он заиграл. Пел Иванов то, что приходило в голову: «Напрасные слова», «Не уходи», «Без тебя». Во время исполнения он смотрел на Наташу, потому что пел только для нее. Когда прозвучали последние аккорды очередного романса, Ващенка попросил:

– Николаевич, спой ту песню – про погоны.

– Какую? – не понял Иванов сразу.

– Ну, ту, что ты из блатной переделал.

– Понял-понял, – закивал головой Иванов. – Расскажу для тех, кто еще не знает: она переделана мною из одной из песен мало еще известного автора-исполнителя из Твери – Михаила Круга. Когда недавно услышал ее, она мне понравилась. Изменил только слова, а название еще не придумал. Итак, песня без названия! И он запел:

 
Растревожились мысли: как быть?
С детства стать я хотел офицером,
Чтобы честно России служить,
Я военную выбрал карьеру.
 
 
Никогда ни о чем не жалел,
Хоть судьба помотала неслабо.
Я в России погоны надел
И в российскую землю лягу.
 
 
Кто лежит, кто летает еще —
Разбросало по карте России.
Круто нас на Кавказ занесло.
Вновь «верхи» воевать порешили.
 
 
Их детишкам в России не жить,
Вот и грабят Россию «крутые»,
Я ж Присягу давал на всю жизнь —
Для меня есть понятья святые.
 
 
Надоела мне доля моя:
Постоянно тревожные сборы.
Без надежд, без жилья, без «копья» —
То Афган, то Кавказские горы.
 
 
Никогда ни о чем не жалел,
Никогда не нарушу Присягу.
Я в России погоны надел
И в российскую землю лягу.
 

Не успел затихнуть последний аккорд, как за спиной Иванова прозвучал голос:

– Неправильные песни поешь, майор!

Иванов обернулся. В дверях комнаты стоял заместитель командира полка по воспитательной работе, или, как летчики еще называли по-старому, «замполит», Косачаный.

«Принесла нелегкая!» – тяжело вздохнув, подумал Иванов. Вечер был испорчен.

– Правильная песня, товарищ подполковник! – загудели пилоты. Очень даже правильная – про нас! А всяких гадов продажных надо к стенке ставить! – никто из сидящих у стола не поднялся навстречу замполиту. – Губят Россию…

– Это хорошо, что вы за командира – горой! – Косачаный прошел без приглашения в комнату. – Плохо, когда командир подчиненных не тому учит.

– У них своих мозгов, что ли, нет? – спокойно возразил Иванов, не глядя в сторону замполита.

Косачаный сел на предложенный Мельничуком стул и оглядел всех присутствующих наигранно-веселым взглядом.

– Ну что ж, давайте поспорим, – примирительно предложил он, пытаясь наладить контакт с аудиторией. – Но сначала налейте рюмочку начальству – я хочу выпить вместе с вами за присутствующих здесь красивых девушек.

Иванов заметил, что Косачаный улыбнулся Наташе, как старой знакомой. Она также улыбнулась в ответ. Иванов крепче сжал в руке гитарный гриф.

Все поддержали тост за девушек.

– Так кого вы хотите поставить к стенке? – поставив опорожненный стакан, спросил Косачаный.

Иванов, зная свой характер, решил не ввязываться в спор с начальником и поэтому молчал.

– Сами знаете, кого, – ответил кто-то.

– Что ж вы? Смелее! Давайте поговорим начистоту! – распалял себя Косачаный. – Так вы говорите – к стенке! Кого? Правительство? Думу? Не слишком ли большой список получится? А, Иванов?..

– Нормальный… – буркнул тот, чувствуя огромное желание высказать все, что наболело, но разводить демагогию не хотелось.

– Что?.. Что ты сказал? – поперхнулся закуской Косачаный.

– Все нормально, говорю!.. В России мир и благодать, – излишне громко ответил Иванов. – Демократия!

– Какой мир?! – возразил кто-то из пилотов. – Бардак в России. Беспредел криминальный! Кому нужна такая демократия?

– Может, вы по Сталину соскучились? По лагерям? По расстрелам? А? – почти выкрикнул замполит.

– При нем хоть порядок был, – снова сказал кто-то.

– Вы при Сталине не жили, и дай вам Бог никогда не жить при культе личности! – сел на своего любимого «конька» замполит. – Скажите «спасибо», что сейчас не те времена!

– Конечно, – раздался другой голос, – лучше жить при культе ничтожества, изображающего личность. И Россию продавать и разворовывать! А времена всегда одинаковые…

– Это ты, Костин? – насторожился Косачаный.

– Я, товарищ подполковник, – спокойно ответил крепыш – борттехник из экипажа Фархеева.

Рядом с ним сидела Ирина, и Иванов стал догадываться, с кем она изменила Ковалеву. Что ж, капитан Костин – мужчина интересный и неглупый – всегда нравился женщинам.

– И кого же ты имеешь в виду? – осторожно поинтересовался Косачаный.

– Кого имел, того имею, – хамил Костин, но замполит на это не отреагировал. – Вы ведь тоже при Сталине еще не родились, товарищ подполковник, а рассуждаете так, будто лично были с ним знакомы.

– Ну а ты-то что можешь об этом знать, чтобы так однозначно защищать Сталина? Все его дела – на крови народа! Все! – Косачаный явно нервничал.

– Я знаю, что такого беспредела, как сейчас, с русским народом при Сталине не было и быть не могло. При нем никто не делал разницы, кавказец ты или москвич, когда нужно было воевать или отстраивать страну. Да, жертвы были немалые. Но и цели достигались немалые. А всю Чечню Сталин очистил за сорок восемь часов. Вы слышите? – Костин, повысив голос, говорил с замполитом, как с глухим. – В феврале сорок четвертого года, когда страна истекала кровью на фронтах страшной войны, за сорок восемь часов все чеченцы были погружены в сорок тысяч вагонов и вывезены в Казахстан и Забайкалье. Все до одного! Кто их вернул? Тоже деятель-демократ, что отрекся от Сталина и подарил хохлам часть России и Крым, а китайцам – Порт-Артур. Что-то этот демократ тогда у народа разрешения на это не спрашивал. А Сталин был в сто раз мудрее всех последующих правителей вместе взятых! Он не воровал, карманы свои не набивал народным добром, болел за страну. Расширял ее границы. Его уважали самые известные главы государств. А кто теперь нас уважает? Мы сами-то себя не уважаем.

– Прости, Костин, не могу с тобой согласиться. Сколькими жертвами заплатил народ за все сталинские преобразования? Сколько умных голов полегло во время репрессий? – Косачаный говорил уверенно, с выражением, прямо глядя в глаза собеседнику: видимо, по части демагогии замполит был силен.

И Иванов не выдержал:

– Перегибы были всегда, при любой власти. Разве не так? Что, в Москве в Белый дом из танков не палили в 93-м? А с приватизацией что сотворили? А вспомните Афганистан. Или Чечню… И всегда страдает народ. Но у Сталина была цель – сделать сильной страну! А что мы видим сейчас?

– Это тот случай, когда цель не оправдывает средства. При Сталине жертв было слишком много! – упорствовал замполит.

– И назовите нам, пожалуйста, Игорь Дмитриевич, официальную цифру: сколько погибло людей от репрессий Сталина? – обратился Иванов к замполиту. – Вы же в академии учились, там об этом должны были говорить.

– Говорили! – замполит свысока взглянул на Иванова.

– За время правления Сталина были репрессированы более шестидесяти четырех миллионов человек. Нам об этом читал лекции профессор Волкогонов.

– А теперь, – вежливо попросил Иванов Косачаного, – скажите, пожалуйста, хотя бы примерно, сколько оставалось населения в Советском Союзе после Гражданской войны, скажем, в 1924–1925 годах?

– Ну, так точно сейчас сказать не могу, – Косачаный потер висок. – Но, если мне память не изменяет, где-то примерно сто двадцать – сто тридцать миллионов человек.

– Пусть примерно, – кивнув головой, продолжал Иванов. – А сколько всего проживало в Советском Союзе на момент переписи в тысяча девятьсот тридцать девятом году?

– Более ста семидесяти миллионов, – не подумав, ответил Косачаный.

– Теперь давайте посчитаем: рост населения, несмотря на репрессии, в эти годы составляет около тридцати процентов. Правильно? А репрессированных по вашей информации получается – каждый третий. Посчитайте сами, выходит – каждый третий. И даже больше, включая стариков и младенцев. Так? – Иванов почти ласково смотрел на задумавшегося замполита. – Хотите, угадаю с трех раз, кто платил Волкогонову?

– Но эта цифра за все годы правления Сталина! – не сдавался Косачаный. – И ты, Иванов, забываешь, что под репрессии попали целые народы: чеченцы, ингуши, крымские татары, калмыки!

– Ну, если вы все так хорошо знаете, почему не говорите, за что? – этот спор стал захватывать Иванова. – Почему не говорите, что чеченцы, ингуши и крымские татары служили у немцев в карательных частях, даже целая дивизия из них была сформирована? А при подходе немцев к Грозному старейшины чеченских родов приготовили подарок Гитлеру: белого коня и бурку. Знаете вы об этом, Игорь Дмитриевич? А калмыцкая конная дивизия при подходе немцев к Сталинграду оголила участок фронта, пропустив противника, и ушла на левый берег Волги, где занималась грабежами и разбоем, когда в Сталинграде рекой лилась кровь. Из-за предательства калмыков наши войска понесли страшные потери. Целый год «дикая» калмыцкая дивизия беспредельничала в тылу наших войск. Только после уничтожения немцев под Сталинградом, наконец, смогли разобраться и с этими предателями. Или вы считаете, что для того времени Сталин поступил жестоко? Я считаю, что товарищ Сталин, как никто другой, очень хорошо знал наш народ. Если я вас не убедил, и вы по-прежнему придерживаетесь версии господина Волкогонова, давайте спросим присутствующих, у кого в семье есть репрессированные при Сталине?

Оказалось, что у Мельничука дед сидел после войны за воровство хлеба с колхозного поля.

– А у тебя в семье кого-то репрессировали? – Косачаный выжидающе смотрел на Иванова.

– Можете посмотреть мое личное дело, – усмехнулся Иванов. – Мой дед был казачьим сотником в Империалистическую, потом служил у атамана Семенова под Читой. В Китай с ним не ушел. Служил, правда, недолго, в Красной Армии у Блюхера. Потом в тридцать шестом попал под репрессии. Отечественную начинал в штрафбате. Дожил до девяноста лет и ни разу плохого слова про Сталина не сказал.

– Воспитывать при Сталине умели, – согласился замполит.

– Наверное, Игорь Дмитриевич, воров, бандитов, убийц и всех остальных уголовников тоже надо отнести к вашему числу «репрессированных»? – «додавливал» его Иванов. – А по-моему, разные ужасные цифры того времени нужны нынешней власти для того, чтобы запугивать свой народ, и чтобы тот, не дай Бог, не просчитал новые цифры по Афганистану и Чечне.

– Вот при Сталине тебя, Иванов, первого расстреляли бы за такие слова! – зло бросил Косачаный. – Сейчас, конечно, ты чувствуешь себя героем – можно все говорить. А такие разговоры и приносят самый большой вред!

– Кому? Стране? Не согласен! Народу? Нет! Власть предержащим? При Сталине, товарищ подполковник, мы бы с вами не оказались в таком дерьме! – Иванов понимал, что начал излишне волноваться, но уже ничего не мог поделать. – Чечня – это позор нынешнего правительства и боль всего народа! При Сталине, товарищ подполковник, не могло существовать террориста Басаева! После недавних событий в Буденновске порядочное правительство должно было уйти в отставку вместе с президентом. А Басаева отпустили, чтобы он стал героем, чтобы с него пример брали другие боевики. О чем только в Москве думают? О больших деньгах? Поверьте, теперь, после Буденновска, террористы не остановятся.

– Правильно Саня говорит! – поддержал Ильяс Мингазов. – Да только за Буденновск всех этих «чичей» нужно засыпать ковровыми бомбардировками. А то у них там, в Кремле, – все игрушечки! А люди гибнут здесь!.. И такое впечатление создается, что в нашем правительстве одни двоечники да бездари! Или подосланные провокаторы, которые работают на «дядю Сэма»! Говорят, что из Кремля финансируются боевики. И я верю! У татар на Волге вовсю идет агитация за войну против «неверных». Я знаю, потому что сам родом из тех мест. Могло случиться что-то подобное при Сталине?

– А у моих деда с бабкой, – вступил в разговор Серега Сучков, – они в деревне жили, до войны было пятеро детей. И нормально жили – не голодали. Потом три маминых брата погибли на войне. Смертью храбрых. И никто не сказал, что они погибли зря.

– А сейчас попробуйте вырастить пятерых! – добавил Мингазов.

– Да вы прибавьте, товарищ подполковник, к своей цифре еще двадцать семь миллионов человек, погибших во Второй мировой! – снова вступил в разговор Костин. – Совсем интересная цифра получается! Вы не находите?

Но замполит ответить не успел. Его опередил Шура Касымов:

– Короче, я так понимаю: раньше нам мало чего говорили, а теперь совсем брешут! И ведь многие верят. И вы тоже, товарищ подполковник.

– Наши люди сказки любят, – произнес в своей манере Ващенка. – Про курочку Рябу с золотым яичком да про всяких там волшебников, чтобы все на халяву! С детства нам мозги «пудрят». А правда – она совсем другая. Почему вы нам ее не говорите?

– Больно круто вы заворачиваете, – как-то неопределенно проговорил Косачаный. – Вы не верите в Великую Россию?

– Почему же? Верим! – ответил Иванов. – Но, во-первых, Россия уже пережила пик расцвета при Иосифе Виссарионовиче. И таких темпов роста ей уже никогда не достичь. А в нынешнем столетии, по моему мнению, ей светит только разграбление и обнищание. Во-вторых, в России идет захват всего, что имеет хоть какую-то цену. При нынешней власти народ от этой приватизации ничего не получит, потому что она – путь разграбления страны кучкой чиновников в союзе с криминальными авторитетами. А то что даже стратегически важные предприятия скупаются иностранными компаниями – это как? Прибыль от приватизации имеет только власть или, точнее, – власть имущие чиновники. Добавим сюда доходы от перекачки за границу нефти, газа и электроэнергии. Куда идут эти деньги? На укрепление и закрепление нынешней власти и в карманы всяким прихлебателям! В результате, мы можем иметь приватизацию власти власть имущими. А для них народ – скот, расходный материал, в чем мы с вами здесь, в Чечне, можем убеждаться каждый день. Они всю страну превратили в разменную монету – в свою колонию. И с этой властью, Игорь Дмитриевич, вы надеетесь на Великую Россию?! Так что правильные слова у песни получаются. Не хотел я разводить демагогию, но, извините, «достали»! А перегибы – они при любой власти будут. Но давайте лучше выпьем, – желая сменить тему, предложил Иванов и взглянул на Наташу. Она смотрела на него так, будто выдела впервые. Это его немного смутило. Улыбнувшись, он подмигнул ей – мол, знай наших!

Но тут заговорил Вадим Фархеев:

– Много людей погибло при Сталине. Это факт. Для меня Иосиф Виссарионович – диктатор. Но не сам же он их убивал. Прав командир – народ у нас такой: «без царя в голове». Поэтому России нужен сильный и мудрый правитель. Когда такой появится, тогда и в России все станет нормально.

– Давайте не будем касаться области предсказаний! – Косачаный все никак не хотел сдаваться. – Иначе мы уходим от темы. Александр, ты считаешь, что культ личности Сталина пошел на пользу народу? Ты оправдываешь жертвы?

– Не оправдываю. Но время было такое, товарищ подполковник. Приходилось вести внешнюю борьбу за выживание. И шла внутренняя борьба за власть, и гибли те, кто к ней чересчур уж рвался. А трудовой народ работал и поднимал страну. Вспомните лозунг «Догнать и перегнать!». И ведь догнали! А насчет жертв, давайте посчитаем. Сколько наших парней погибло в Афганистане и Чечне? На могилах российских солдат стоит вся вторая половина двадцатого века! А сколько умерло от горя отцов и матерей? Возникает другой вопрос: за что? Создание сталинского культа вождя – ясновидца, отца народов – в то время было просто необходимо для сплочения вокруг одного человека, человека-вождя, всего огромного многонационального государства, чтобы решать грандиозные задачи. Под руководством Сталина народ два раза поднимал страну из руин до высоты жиреющей при мирной жизни Америки. А разве мы смогли бы без настоящего сильного лидера победить немцев, так фанатично верующих в непогрешимость своего фюрера? Сталин был тираном, но и выдающимся сыном своего времени! А вы считаете Ельцина лидером, Игорь Дмитриевич? Он тоже выдающийся? Докажите нам это!

– Я этого не говорил, – досадливо поморщился Косачаный. – А что ты скажешь о маниакальной подозрительности и недоверчивости Сталина? Или, может, не было у него ошибок и просчетов?

– Не ошибается, как известно, тот, кто ничего не делает, – эта истина известна всем, – ответил Иванов. – Недоверчивость и расчет своих интересов – важнейшие качества всех великих – как полководцев, так и политиков. А Сталин был великим политиком! Величие лидера заключается в умении вычислять свою выгоду с точки зрения занимаемой должности, с учетом интересов руководимого им государства. Сталин хорошо понимал, что его величие зависит от величия и благосостояния страны. Он говорил: «Если будем сильными – будут уважать!». А помните, что в свое время сказал афинянин, военачальник Харбий? «Армия баранов под предводительством льва сильнее армии львов под предводительством барана». Наполеон Бонапарт переиначил это высказывание по-своему: «Армия баранов под предводительством льва победит армию львов под предводительством барана»… Сейчас во главе страны нужна личность!

– Так ты за авторитарное государство? Ты против демократии? – Косачаный специально так поставил вопрос.

– Демократии? Гражданского общества наподобие западной демократии в нашей стране еще долго не будет. Не готов народ – не воспитан. Поэтому я – за лидера у руля России. За настоящего лидера. Который остановит потоки крови и криминал…

Иванов хотел сказать что-то еще, но его прервала до сих пор молчавшая Наташа: