Текст книги "На изломе"

Автор книги: Олег Бажанов

– Кто там?

– Миша, это я, Иванов.

Щелкнул замок, и в проеме приоткрытой двери показалось заспанное лицо товарища.

– Ты один? – спросил Ковалев.

– Один.

Ковалев открыл дверь и впустил Иванова. В коридоре светилась лампочка. Михаил стоял в семейных трусах и босиком.

– Что стряслось? – поинтересовался он, потерев лицо руками и сбрасывая остатки сна.

– Ничего. Просто проходил мимо… – Иванов не знал, зачем ему понадобилось будить товарища. – Если помешал, сейчас уйду.

– Ладно, – улыбнулся Ковалев. – Проходи на кухню. Я тоже один.

На кухне под ярким светом лампочки стоял неубранный стол.

– Нехило погуляли! – воскликнул Иванов, рассматривая начатую бутылку водки и гору грязных тарелок.

– Два дня стоит – все руки не доходят, – как бы извиняясь, сообщил Михаил. – Утром уберу.

– Прости, что разбудил. – Иванов присел на стул, – но мне захотелось с тобой поговорить.

– Хорошо что пришел, – Ковалев поставил на плиту чайник. – Сейчас чайку сообразим. Так о чем ты хотел поговорить?

– Знаешь, Миша, никому не могу об этом сказать, а тебе скажу. Не в первый раз ловлю себя на мысли, что я не такой, как все, – глядя в окно, произнес Иванов.

– Наверное, каждый человек в чем-то не такой как все, – Ковалев присел за стол.

– Может быть, – согласился Иванов, взглянув на Михаила. – Но я уже на пределе… Недавно понял, что мне ничего не стоит убить человека. Ярость какая-то звериная во мне проснулась. В экстремальных ситуациях будто кто-то другой управляет мной. И страха нет…

Михаил пристально посмотрел товарищу в глаза:

– Я знаю, почему ты пришел.

– Почему же? – Иванов выдержал взгляд.

– Тебе сейчас плохо.

– Как ты догадался? – усмехнулся Иванов.

– Это из-за Наташи?

– И из-за Наташи тоже. – Иванов поднялся со стула и подошел к окну. – А сегодня я вдруг остро почувствовал, что устал жить. Устал, понимаешь? Устал быть один. Нет, друзья у меня есть. Просто я понял, что в душе каждый человек одинок. Человек приходит в этот мир сам и уходит тоже сам. А я устал. В последнее время все чего-то жду. Может, убьют?

– Это нервы, Саня. – Ковалев взял чистый стакан и наполнил водкой на треть. – Выпей. Станет легче.

– Пробовал. Не помогает.

– Выпей, – настаивал товарищ. – Я врач. Поэтому знаю, что тебе сейчас нужно.

– И что мне нужно?

– Выпей. И расскажи мне все, что у тебя накопилось, что тебя мучает. – Ковалев поднялся со стаканом в руке и подошел к Иванову. – Поверь, я пойму и сниму часть твоего груза. Пей!

Иванов выпил. Ковалев поставил рядом два стула и сел на один из них.

– Садись, – указал он на свободный стул напротив.

Иванов послушно сел.

– Теперь я внимательно слушаю. Говори, ничего не скрывай. Я пойму, – тихо сказал Михаил, глядя в глаза товарищу.

Иванов стал говорить. Начал он с последнего разговора с замполитом и дальше стал рассказывать обо всем, что произошло в последние дни, в обратном хронологическом порядке. Ковалев не перебивал и, когда Иванов замолчал, грустно улыбнулся:

– Сейчас всем нелегко, Саня, – и русским, и чеченцам. Мы убиваем, нас убивают. Сколько это еще будет продолжаться? От несправедливости устал уже весь народ.

– Выходит, мы с тобой – единомышленники. – Иванову захотелось выслушать Ковалева. – А теперь ты мне расскажи.

– О чем?

– О чем хочешь. Например, как тебе служится? Как твои отношения с Иринкой?

– Служится мне хреново. Ты же знаешь, какие у нас условия: ничего не хватает, даже коек, не говоря уже о лекарствах. Я и не надеялся, что на войне будет легко. Но столько крови я и в страшном сне не мог себе представить. До сих пор не могу привыкнуть. – Ковалев поднялся со стула и, выключив на плите кипящий чайник, вернулся обратно. – А в перспективе у меня – перевод к новому месту службы, должность хирурга и место в общежитии. Правда, майорскую звездочку обещают.

– Почему раздумываешь? Выигрываешь в деньгах и квартиру можешь получить через десять лет службы.

– Кто знает, что там будет через десять лет?

– Наверное, ты прав, – пожал плечами Иванов.

– А с Иринкой у меня вообще дурдом какой-то, – продолжил Ковалев. – Поверишь, после нее ни с одной бабой не могу… Чертова девка! Знаю, что гуляет, сам гулял, а вот стала нужна.

Иванов внимательно посмотрел на Ковалева, подумал и спросил:

– До Ирки у тебя не было постоянной женщины?

– Не поверишь, если скажу, что не хотел ни к кому привязываться?

– Ответственности ты не хотел, Миша.

– Наверное, – вздохнул Ковалев. – Один раз уже обжегся. Думал, что больше не влюблюсь. А вот по закону подлости…

– Иринка очень интересная. Только ветер в голове.

Ковалев налил себе водки, одним махом выпил и повел головой из стороны в сторону:

– Интересных много. Одной больше, одной меньше? Не все ли равно?

– От судьбы не уйдешь, – философски заметил Иванов и переменил тему: – Может, чаю?

– Нет. Спасибо. Наверное, пора спать? – Михаил посмотрел на товарища. – Если хочешь, пей. А мне поздно уже чаи гонять.

– Да, третий час ночи, – согласился Иванов. – Пора и спать.

– Ты завтра летаешь?

– Нет. У нас регламент.

– А мне на работу. Пошли ложиться. – Михаил поднялся. – На твоей кровати белье постелено. На ней никто не спал после вас с Наташей…

Ковалев осекся. Иванову стоило больших усилий сохранить равнодушный вид.

– Ну, я пойду? – виновато спросил Ковалев.

– Спасибо, – Иванов посмотрел на друга.

– За что?

– За понимание…

Утром в летной столовой Костин и Ващенка ограничились чаем, а Иванов съел весь завтрак.

– Ну что, други мои? – после плотного завтрака настроение Иванова улучшилось, и он решил пошутить. – Наверное, больше я вас к девчонкам не отпущу. После них вы, как я погляжу, садитесь на диету, чем нарушаете неписаный летный закон «Сон и питание – основы летания!».

Ващенка и Костин хмуро покосились на своего командира, не оценив затасканной шутки.

– Ну да! – озадачено произнес Иванов. – Похоже, что эти «вампирши» у вас не только здоровье высосали, но и чувство юмора тоже.

– Ничего они не высосали, – без настроения ответил Костин. – Водка плохая.

– А вас в школе не учили, что водки хорошей не бывает? – Иванов серьезно поглядел на подчиненных. – Меру надо знать!

– Ладно, Саня, – попросил Ващенка. – Нам и так хреново. Заканчивай нас «лечить».

– Вечером договорим! – Иванов многообещающе посмотрел на подчиненных. – А сейчас – по рабочим местам! И не усните там!

Костин с понурым видом отправился готовить к вылету свой вертолет – ему предстояло целый день болтаться в воздухе. А Иванов с Ващенкой после общего построения решили помочь Мельничуку проводить регламентные работы на своей машине. Но Иванова вызвали к командиру полка.

Не ожидая ничего хорошего после своей вчерашней выходки, Иванов вошел в летный класс, где уже сидело все командование полка и командир эскадрильи.

– Здравия желаю! – бодро поздоровался Иванов с присутствующими. Затем, соблюдая устав, обратился к командиру полка: – Товарищ полковник, майор Иванов по вашему приказанию прибыл.

– Проходи, – указал рукой командир на место ближе к столам, за которыми сидело начальство.

– Майор Иванов, вы знаете, зачем вас пригласили? – задал вопрос начальник штаба.

– Догадываюсь, – ответил Иванов, глядя на стену прямо перед собой.

– Вы понимаете, что вопрос очень серьезный?

– Понимаю, – Иванов посмотрел начальнику штаба в глаза. – От ответственности никогда не бегал.

С разрешения командира полка слово взял замполит. Его пятиминутное выступление содержало много общих фраз, типа «всегда нарушал…», «безответственно относился…», «проявляет грубость и невоспитанность…». Закончил речь Косачаный так:

– Майор Иванов может позволить себе при подчиненных пререкаться с начальниками, оскорблять вышестоящих командиров! Вчера при мне и в присутствии всего звена Иванов самым наглым образом унизил честь и достоинство командира эскадрильи. Такое поведение недостойно звания офицера! Он разлагает дисциплину и подчиненных. Он подрывает все армейские устои. Для него даже президент и наше правительство – не авторитет! Он ведет вредные разговоры с людьми, сочиняет и поет ненужные песенки. Это вместо воспитания подчиненных в духе патриотизма и любви к Родине! Сам ходит в «самоволки» и поощряет к этому других. Дай ему волю – он еще не то натворит! В звене – бардак! Постоянные пьянки и игры в карты!

Наступила тяжелая пауза, которую прервал командир полка вопросом:

– Вам стали тяжелы майорские погоны?

– Никак нет, – Иванов продолжал смотреть на стену.

– Так почему же вы – старший офицер, командир – подрываете дисциплину и ведете себя хуже любого безответственного лейтенанта? За месяц мне уже надоело постоянно слышать вашу фамилию!

– Извините, – Иванов посмотрел в глаза командиру полка. – От подполковника Косачаного?

– И не только от него. – командир отвел взгляд и после короткой паузы бросил с раздражением: – Все виноваты, кроме вас самого. Это плохая черта! А что у вас в звене?

– Звено всегда готово выполнить любое задание. Летчики обучаются прямо при выполнении боевых задач. Неопытных на сложные операции одних не отпускаю. Потерь в звене нет. Срывов боевых вылетов по вине летного состава тоже нет.

– Прямо отличники! – воскликнул замполит. – Уже «отличились»! Комиссий и прокуроров нам только тут не хватало!

Командир полка бросил тяжелый взгляд на Косачаного, и тот замолчал. Затем командир посмотрел на Иванова.

– Летает твое звено нормально, – переходя на «ты», сказал командир. Но мне докладывают, что твои люди пьют и бегают по ночам неизвестно где.

– Он и сам сегодня ночью отсутствовал, – добавил командир эскадрильи.

– Вот видите! – воскликнул замполит.

– Почему ты покинул расположение без разрешения? – тон командира полка стал жестче.

Понимая, что неприятности только начинаются, Иванов ответил:

– Вчера вечером после разговора в расположении звена с подполковником Косачаным я пошел искать своего летчика-штурмана, потому что сам отпустил его. Но отпустил по известному адресу. Там проживает его девушка, и отношения у них серьезные. Добрался до ее дома я только во втором часу ночи. Поэтому не стал тревожить до утра и вернулся в расположение. То, что я не собирался никуда уходить, может подтвердить подполковник Косачаный. Когда он пришел в звено, я уже спал.

– Одетым, – подтвердил замполит. – А все остальные в карты «резались».

– Играют не только в моем звене, – ответил Иванов.

– Опять ты на других показываешь! – взвился Косачаный. – Умей отвечать за себя!

– Отвечать готов. А пьют и играют везде…

– Мое мнение, – обратился замполит к командиру полка, – направить в его часть характеристику с выводом о несоответствии занимаемой должности. И пусть там с ним разбираются!

– Разрешите? – обратился к командиру начальник штаба полка подполковник Гриневский.

– Говорите, Николай Иванович, – кивнул командир.

– Анатолий Иванович, – обратился Гриневский к командиру эскадрильи, – насколько мне известно, вы раньше служили с Ивановым?

– Да, в одной части, чуть больше года, – подтвердил комэск.

– Скажите, Анатолий Иванович, – продолжил Гриневский, – как характеризовался по службе Иванов тогда?

– Неплохо, – после некоторой паузы ответил комэск.

Начальник штаба обвел глазами всех присутствующих, достал из лежащей перед ним папки верхний листок и, заглядывая в него, прочитал:

– Иванов три года назад, летая в сложнейших условиях Камчатки, получил квалификацию «военный летчик первого класса». В двадцать семь лет он уже командовал звеном и характеризовался по службе только положительно. В двадцать восемь – Иванову присвоено воинское звание «майор». За Афганистан Иванов награжден орденом Красной Звезды и орденом «За службу Родине». От афганского правительства Иванов награжден афганским орденом Звезды. Кстати, в тот период Иванову предложили академию. После Афганистана от предоставленной возможности поступления в академию он отказался. Еще одним орденом Красной Звезды майор Иванов награжден за проведение спасательной операции на Курилах. От следующей предложенной возможности поступления в академию Иванов тоже отказался. Также майор Иванов имеет ряд медалей. В том числе такую, как «За отличие в воинской службе первой степени».

Гриневский снова обвел взглядом всех присутствующих и продолжил:

– Кто, уважаемые товарищи, здесь может похвалиться подобными наградами? – и добавил, посмотрев на командира полка: – Кроме командира, конечно.

– Николай Иванович, не скромничайте, – ответил командир. – У вас наград не меньше моего.

Иванов посмотрел на сидящих за столом. По растерянному выражению лица Косачаного он понял, что информацию об орденах замполит слышит впервые. «Знать надо свой личный состав», – со слабеньким чувством удовлетворения подумал Иванов.

Глядя на Иванова, все молчали, поэтому снова заговорил начальник штаба:

– То, что характер у майора Иванова «не сахар», все присутствующие знают. Но он летчик – от Бога! И лидер, на которого равняются, за которым идут люди. И в звене у него дела не хуже, чем у других. Поверьте, – начальник штаба задержал взгляд на замполите, – я не огульно защищаю Иванова. Факты говорят за себя. Экипажу майора Иванова можно доверить любое, самое сложное задание. И любой из нас чувствует себя спокойнее, когда ведомыми у него – парни из звена Иванова.

Гриневский сделал паузу, посмотрел на стоящего перед столом офицера и продолжил:

– У Александра Николаевича есть недостатки: иногда он бывает излишне горяч, не боится начальства. Поэтому до сих пор и ходит в майорах. Других недостатков за Ивановым не знаю. Кстати, в качестве справки: командиром экипажа в Афганистане у Иванова был небезызвестный нам всем, теперь уже полковник, летчик-снайпер и заслуженный летчик России Болышев Николай Константинович. Под его началом Иванов прошел хорошую школу. Командир подтвердит мои слова, – Гриневский посмотрел на командира полка, – об Иванове полковник Болышев говорит, что лучшего летчика-штурмана у него не было ни до, ни после. И тот случай, после которого весь экипаж был награжден афганским орденом Звезды, а Болышев получил еще и орден Красного Знамени, а Иванов – орден Красной Звезды, говорит о многом.

– А что это за случай? – задал вопрос заместитель командира полка по летной подготовке.

– Пусть Иванов сам расскажет? – Гриневский посмотрел на командира полка.

– Расскажи всем, – кивнул тот Александру.

– Мы тогда, выполнив задание, возвращались в Кабул пустыми, – начал без вступления Иванов. – Вдруг на нашей частоте – позывные «SOS» и просьба о помощи. Упал самолет. Координаты передают в нашем районе. По команде Болышева включаю поисковый радиокомпас, сделал расчеты – совсем близко получается. Доложили в эфир, что идем на помощь. Связался с упавшим экипажем, оказывается, афганский «Ан-26» сбит ракетой «земля-воздух», все пока живы: и экипаж, и пассажиры. Но душманы уже близко. Это потом мы узнали, что на борту самолета везли какого-то министра со свитой. А тогда мы просто спасали людей.

Подходим на высоте трех тысяч метров, видим, что в котловине между сопок лежит самолет. Сверху показалось, что совсем целый. Удачно посадили. Но со стороны одной из сопок к самолету спускаются люди – человек двадцать. Километра полтора им еще оставалось. «Успеем», – говорит майор Болышев и кидает вертолет с креном градусов в семьдесят в стремительное снижение, скорее – падение. Вертикальная скорость максимально возможная – двадцать пять метров в секунду. Отстреливаем тепловые ракеты-ловушки, борттехник – у носового пулемета, я приготовил автомат и гранаты. Тут с земли в нас и полетело! Казалось, что я даже разглядел пули в полете. Одна ракета взорвалась выше – сработала ловушка. Мы падали с левым креном, поэтому земли я не видел, зато взрыв ракеты наблюдал. Зашли на посадку носом к сопке, с которой к нам бежали «духи». Болышев дал залп ракетами. «Духи» залегли. Мы сели рядом с упавшим самолетом. Борттехник – к грузовой двери, принимать людей, я – на его место за пулемет. Пострелял немного, скорее, для острастки – далековато для прицельной стрельбы. Но «духи» снова залегли. Болышев посадил вертолет так, чтобы прикрыть корпусом самолета пассажиров, бегущих к вертолету, от огня душманов. Самолет лежит на брюхе, наклонившись на правое крыло, двигатели оторваны. Очагов дыма и огня не наблюдаем. Взяли на борт семнадцать человек, командир оторвал машину, развернул на сто восемьдесят градусов и с разгоном скорости – в набор высоты, подальше от «духов». Тут по обшивке и застучало! Попали гады! Земля – вот она, прямо под носом. Думал, что воткнемся в камни. Но движки вытянули. Правда, подозрительная вибрация началась. Лезем вверх и молимся, чтобы у душманов на сопках пулеметы не стояли. Вдобавок ко всему еще одна беда – закончились тепловые ловушки. А ракету в двигатель – ой как не хочется! И тут, на наше счастье, сверху на встречном курсе пара «двадцатьчетверок» падает – нам на помощь! Такой радости я еще никогда в жизни не испытывал. «Ребята, – кричу в эфир, – вы вовремя!». Передал им координаты цели, и «двадцатьчетверки» пошли в атаку, приняв весь огонь на себя. Из семнадцати пассажиров довезли четырнадцать. Троих при взлете тогда сразу наповал, прямо в вертолете, одного ранило. К счастью, министр не пострадал. Хвостовая балка у вертолета и грузовые створки – как решето. Лопасти несущего винта почти все повреждены. Как только долетели? Болышев тогда вышел, обнял вертолет, как друга, и говорит: «Спасибо тебе!». Наш экипаж весь цел. У сбитого афганского экипажа борттехник при аварийной посадке сломал ногу. Потом оказалось, что командир афганского экипажа чей-то там родственник. Видимо, поэтому афганские Звезды нам вручили быстро. На церемонии награждения во Дворце правительства присутствовали и спасенный министр, и командир афганского экипажа. Все обнимали Болышева, благодарили за спасение, клялись в вечной дружбе. Где-то через пару месяцев мы получили ордена и от своих: командиру – Красное Знамя, нам с борттехником – по «Звездочке».

Когда Иванов закончил рассказ, около минуты все присутствующие хранили молчание. Первым заговорил подполковник Гриневский:

– Предлагаю снять вопрос о несоответствии майора Иванова Александра Николаевича занимаемой должности.

– Добрый вы, Николай Иванович, – подал голос Косачаный. – А послушали бы, что Иванов вчера выкинул по отношению к командиру эскадрильи.

– И что же? – Гриневский жестко смотрел на замполита.

– А пусть он сам и расскажет, – предложил Косачаный.

Все в ожидании смотрели на Иванова. Он молчал.

– Рассказывай, майор, – приказал командир полка.

– Пусть подполковник Косачаный уточнит, что имеет в виду, – ответил Иванов.

– Оскорбление, нанесенное вышестоящему начальнику! – воскликнул замполит.

– Я никого не оскорблял, – спокойно сказал Иванов.

– А как же тогда это называется? – не унимался Косачаный.

– Хватит пререкаться, Иванов! – сухо сказал командир полка. – Давай начистоту: что произошло?

– Я вчера только задал вопрос Анатолию Ивановичу.

– Какой?

– Я спросил, чем его сделал отец? И все.

– Глупость какая! – с раздражением бросил командир. – Чем, кроме хера, его мог сделать отец? Или ты, Иванов, сомневаешься?

– И Анатолий Иванович сказал почти то же самое. – Иванов невинно посмотрел на покрывающегося краской стыда комэска. – А я, в свою очередь, сказал, что мой отец меня сделал человеком.

Мертвая тишина, установившаяся после ответа Иванова, сменилась вначале легким смешком, затем взорвалась громким смехом. Смеялись почти все присутствующие во главе с командиром полка. Лишь Анатолий Иванович краснел все больше.

Иванов решил воспользоваться моментом и обратился к полковому командиру:

– Товарищ полковник, я готов принести свои извинения Анатолию Ивановичу за не вовремя заданный вопрос.

– Так говоришь – «человеком»? – все еще смеясь, повторил командир и махнул рукой. – Иди, Иванов, подожди за дверью.

После десятиминутного гуляния в коридоре Иванов был снова вызван в класс. Офицеры уже расходились.

– Ну ты даешь! – сказал ему с улыбкой, проходя мимо, один из заместителей.

По недовольному лицу замполита Иванов определил, что тучи разошлись.

– Проходи, Иванов, присаживайся, – пригласил командир полка.

Подождав, пока за последним из выходящих закроется дверь, седой полковник закурил и стал молча смотреть на Иванова, думая о чем-то. Александр был готов выслушать новый разнос или лекцию о воинской дисциплине, но к следующему вопросу, вернее, к тону, каким командир полка задал этот вопрос, Иванов был не готов.

– Что с тобой творится, Александр? – вопрос прозвучал по-отечески тепло. Иванов не знал, как отвечать. Видимо, уловив в его взгляде растерянность, командир, не дожидаясь ответа, сказал:

– Я ведь хорошо знаю Николая Константиновича Болышева. Мы с ним друзья еще с лейтенантов. И жены наши дружат.

Иванов хорошо помнил свою первую встречу с Болышевым. В восемьдесят седьмом в Афганистане старший лейтенант Иванов исполнял обязанности штурмана звена, когда на должность командира звена вместо убывшего в Союз прибыл капитан Болышев. Бывалый вояка и опытный летчик, орденоносец – это была его вторая командировка в Афганистан – сразу вызвал у подчиненных чувство уважения своей манерой держаться с начальством и подчиненными, умением доходчиво объяснить непонятное, своим железным спокойствием в самых сложных ситуациях, а самое главное – летным мастерством. На него равнялись, его фразы цитировали многие летчики и техники на аэродроме, начальство доверяло ему самые сложные задания. Первая встреча Иванова с Болышевым на стоянке возле вертолета вылилась в конфликт из-за пустяка – сошлись два характера. Болышев мог об инциденте доложить начальству, и Иванову тогда бы не поздоровилось, но не стал этого делать. Начав вместе летать и поближе узнав друг друга, они крепко подружились, несмотря на разницу в возрасте в восемь лет. Почти полгода они летали в одном экипаже, и Иванов многому научился у своего командира. В тот же год капитан Болышев стал майором, подал рапорт в академию. Тогда же за уничтожение душманских складов с боеприпасами в труднодоступных горных пещерах все звено Болышева наградили орденами, а их командиру присвоили звание летчик-снайпер.

Окончательно сблизил их один незабываемый полет на заставу высоко в горах. Душманы во что бы то ни стало решили уничтожить эту нашу опорную точку, закрывающую «духам» подступы к дороге, проходящей далеко внизу. Заняв соседние вершины, «духи» стали методично «выкуривать» наших солдат. Паре вертолетов под командованием Болышева была поставлена задача на эвакуацию маленького гарнизона. Застава постоянно находилась под прицельным огнем с соседних вершин, занятых противником, и подавить душманские огневые точки никак не удавалось. Первую пару вертолетов душманы уничтожили еще при подлете к цели. Вторая пара, сопровождаемая вертолетами «Ми-24», была уничтожена при заходе на посадку. Пара Болышева была уже третьей попыткой. Перед этим наша артиллерия отработала по вершинам, занятым противником, затем их «проутюжили» штурмовики «Су-25». Но все равно при подходе к цели в ведомый вертолет попала ракета, запущенная «духами» с одной из сопок. Иванов видел, как горящая машина врезается в склон горы. «Ребята, прощайте!» – в последнюю секунду успел крикнуть в эфир командир сбитого экипажа – однокашник Иванова по училищу. Пара вертолетов сопровождения накрыла неуправляемыми ракетами место пуска зенитной ракеты. Но с другой вершины по вертолетам били пулеметы. «Двадцатьчетверки» после первой атаки ушли в вираж и около двух минут не могли прикрывать обстреливаемый одинокий «Ми-8». В это время Болышев спокойно, не обращая внимания на пули и снаряды, завел свой вертолет на посадку к заставе. Площадка оказалась настолько мала, что едва уместила три колеса винтокрылой машины. Уже в паре метров впереди начинался край почти отвесного ущелья глубиной около тысячи метров. На той стороне, куда доставал глаз, простиралась долина из горных вершин. Справа и слева – вершины, занятые противником, откуда, несмотря на атаки «двадцатьчетверок», все еще велся прицельный огонь по неподвижно сидящему вертолету, представляющему замечательную мишень. «Ми-8», по расчетам, мог взять только четырнадцать человек. Каждый вертолетчик знает, что перегруз в горах – верная смерть. Лопасти несущего винта просто не смогут ухватить разряженный воздух, и машина провалится вниз при попытке взлета. Вертикальное падение чревато попаданием в режим «вихревого кольца», когда даже в плотном воздухе на малой высоте падение тяжелогруженой машины уже не остановить. А к одинокому вертолету как к последней надежде на спасение подтянулись двадцать два человека, будто вышедшие с того света: ободранные, худые, грязные, в порванной одежде, окровавленных бинтах. Все были ранены, причем некоторые – по нескольку раз. Солдаты смотрели на экипаж с уверенностью, что свои их здесь не бросят. Решение оставалось за Болышевым, и принять это решение обстановка требовала очень быстро. Похоже, что командир его в тот момент уже принял. Болышев посмотрел вначале на своего «правака», ожидая его согласия, затем на борттехника. Оба молча кивнули, поняв без слов, что решил их командир.

– Скажи, чтобы все лишнее, даже оружие, оставили на земле! – приказал Болышев борттехнику.

В этот момент в бронещиток его блистера ударила пуля, но Болышев не отреагировал.

– Быстрее все в вертолет! – прокричал он подошедшим сквозь шум работающих двигателей.

– Все лишнее – на землю! – приказал им из проема двери борттехник.

Через тридцать секунд за последним раненым захлопнулась дверь, и Болышев попытался оторвать колеса от земли. Солдаты сидели и лежали в грузовой кабине очень плотно, не оставив ни одного свободного местечка. Оружие и убитых товарищей они оставили на заставе. Винтокрылая машина с трудом оторвалась от грунта и поднялась на несколько сантиметров, затем, не слушаясь управления, тяжело осела обратно на площадку. Перегруз и разряженный на высоте воздух делали свое дело. Оставался только один шанс. Один из тысячи. Но другого не было. Болышев посмотрел в глаза Иванову.

– Давай, Коля! – сказал Иванов и крепче взялся за управление.

Теорию такого взлета не проходили даже в училище. Но опытные летчики при полете в горах просчитывали эту возможность. Сколько раз вертолетчики бурно обсуждали, спорили о степени риска такого «прыжка» в пропасть на больших горных высотах с перегрузом. И вот теперь обстановка не оставляла экипажу Болышева ничего другого. Один шанс из тысячи, но все-таки – шанс!

Болышев плавно потянул рычаг «шаг газа» вверх и толкнул ручку управления от себя. Винтокрылая машина, приподняв хвост, нехотя перевалила край ущелья и сорвалась в бездну. В первое мгновение Иванов испытал чувство, близкое к невесомости. Чувства страха не было. Страх остался там – на вершине. Падали секунд двадцать. В это время Иванов внимательно следил по приборам за вертикальной скоростью и оборотами несущего винта. При достижении путевой скорости в 180 км/ч Болышев, взяв ручку управления на себя, снизил вертикальную скорость падения. От набегающего потока стал набирать лишние и такие нужные обороты несущий винт. Теперь настал момент плавного увеличения мощности двигателей и перехода в горизонтальный полет. И вертолет как бы нехотя, но вышел из вертикального падения на малой высоте. Душманы не обстреливали падающую машину, а когда она вышла из падения, из-за большого удаления вести огонь уже не имело смысла.

До аэродрома добрались благополучно. Вечером всем экипажем напились до беспамятства. На следующий день Иванов заметил седую прядь в темной шевелюре своего командира.

Странно, но за тот полет экипаж Болышева начальство наградами не удостоило. Болышев еще сказал тогда, что в России ордена дают за любовь к начальству.

За нелегкий год Александр узнал Болышева как разностороннего человека, смелого летчика и умного начальника. Его командир любил стихи и женщин, но никогда не садился играть в карты, любил хороший коньяк и вино, но никогда не напивался, до отчаяния смелый в бою, Болышев с начальством умел быть дипломатом. И начальство любило Болышева. Прямо пропорционально этой любви шло и продвижение Болышева по службе. Иванов так и не смог научиться у своего командира дипломатии в отношениях с начальством. И поэтому дошел – до чего дошел. А полковник Болышев преуспел в этой науке и уже занимал в Москве в штабе кресло инспектора армейской авиации. Занимал заслуженно. У Иванова хранилась фотография своего бывшего командира, на которой Болышев запечатлен при полном параде. Только одних орденов Иванов насчитал семь. И штук пятнадцать медалей. Конечно, Иванову не стоит гневить судьбу, и ему как орденоносцу после Афганистана тоже предложили учебу в академии в Москве, но Иванов хотел летать, а не заниматься штабной работой.

По возвращении из Афганистана Иванов по приглашению своего бывшего командира заехал к нему в гости, где познакомился семьей. Жена – яркая женщина – работала в «Военторге» на руководящей должности. Сын учился в школе. Семья Болышевых Иванову понравилась. Его оставили ночевать, и ночью Иванов написал стихотворение, которое посвятил им:

 
Лишь горизонт окрасится зарею,
Нас снова сердце в небо позовет,
Мы землю оставляем под собою,
В эфир услышав «Разрешаю взлет».
 
 
Пусть нам не двадцать или уж не тридцать,
Но мы в душе все те же пацаны,
Которым только в небо торопиться,
Хоть на висках хватает седины.
 
 
Вы, наши милые и верные девчонки,
Какие бы метели ни мели,
Нас с неба ждете на краю «бетонки»,
Как будто бы на краешке земли.
 
 
Как тяжело в сомнениях метаться:
«Ну сколько можно снова улетать?».
Как трудно ждать и страшно – не дождаться,
Но лучше не дождаться, чем не ждать.
 

Через два года после Афгана они вновь встретились – уже в Дальневосточном полку, где капитан Иванов служил на должности командира экипажа и куда слушатель академии подполковник Болышев прибыл на стажировку. Встретились как родные братья. Болышев влетел в комнату Иванова в общежитии поздно вечером, прямо с самолета. Они обнялись под взглядами ничего не понимающих соседей по комнате и потом всю ночь проболтали, вспоминая Афганистан.

– Ты мужик! – говорил Иванову Болышев, показывая большой палец левой руки, потому что в правой держал стакан с водкой. – Зря ты, Саня, отказался от академии. Такие, как ты, очень нужны армии. Кто ее из дерьма поднимать будет? Я один не справлюсь. Тебе обязательно надо учиться в Москве. А дальше я тебе помогу. Ведь мы с тобой, Саня, – одна семья! – Болышев крепко обнимал Иванова, и они вспоминали полеты в афганских горах.

На аэродроме многих удивляло, что Иванов обращался к знаменитому подполковнику из Москвы просто «Коля», а Болышев называл Иванова «Саней». Но вскоре все привыкли, тем более когда узнали про их афганское прошлое.