Текст книги "На изломе"

Автор книги: Олег Бажанов

Ковалев понимающе кивнул:

– Мой тебе совет, Саня: напейся до потери сознания.

– Напьюсь.

– Саша, а пошли к нам, – предложила уже переставшая плакать Ирина.

– Спасибо. Может, и зайду. А пока – извините, ребята…

Иванов встал и медленно побрел по направлению к парку, где они с Наташей провели последний вечер.

В их парке ничего не изменилось: все так же не горел свет, и в безлюдных аллеях играл с листьями ночной ветерок. Иванов отыскал их лавочку, что еще помнила тепло Наташи, и сел. Он вспоминал. С их первой встречи пошла всего лишь вторая неделя, но как много всего произошло за это время. Кому-то хватило бы на целую жизнь. А нужна ли она ему теперь – эта жизнь? Что с ней делать? Рука сама достала из нагрудного кармана летной куртки пистолет. Ощутив приятную тяжесть в ладони, Иванов привычным движением дослал патрон в патронник и заглянул в темный ствол «Макарова», как в вечность. «Надо только нажать на спуск, и не останется ничего – ни мучений, ни душевной боли. А я буду рядом с Наташей…» – Иванов поднес пистолет к виску и закрыл глаза…

– Ты чего надумал? – голос Ващенки заставил вздрогнуть. Иванов открыл глаза и опустил руку.

– Саня, звено тебя ждет. А я тебя обыскался, оказывается, ты тут прячешься… – Ващенка говорил так, будто ничего не произошло, а сам с опаской смотрел на пистолет в руке Иванова. – Если бы не встретил Ковалева, то и не нашел бы тебя. Мы без командира не начинаем. Пошли.

«Еще чуть-чуть, и не нашел бы никогда…» – Иванову вдруг стало стыдно, будто его уличили в чем-то нехорошем. Он поставил пистолет на предохранитель и, убрав его в карман, молча пошел вслед за Ващенкой.

Поминки по погибшему экипажу шли своим чередом. Сколько бы за плечами не оставалось боевых вылетов у молодых и бывалых пилотов, к боли от потери друзей привыкнуть нельзя. Еще вчера Иванов встретил Крапивина в коридоре, и они перебросились парой шуток. А сегодня уже нет этого молодого и веселого парня с Волги. И Наташи больше нет. Жизнь как бы разделилась на две части: до и после…

– Неправильно это, Саня, когда вокруг столько грязи, дерьма и уродства, а из жизни уходят красивые молодые ребята и девчонки. Обидно! – почти рыдал Ващенка, когда они уже пропустили вместе по пятой чарке.

– Да, – согласился Иванов, – красивая женщина, Андрюха, красивая мать – это творение природы, это целое искусство. А смерть – сволочь жестокая.

– Ну, Наташка-то была вообще… – Ващенка поднял большой палец левой руки, а в правой держал стакан. – Как жалко-то!

– Жениться тебе пора, Андрейка, – переводя разговор в другое русло, произнес Иванов. – Почему не женишься?

– Командир, хочешь честно отвечу? – Ващенка перешел на полушепот. – Мне нравятся многие женщины. Неглупые. Чтоб красивые там, сексуальные… Не всем из них, правда, нравлюсь я, но есть и такие, которым нравлюсь. Вот, предположим, встретил я женщину, и она мне понравилась. А я, естественно, ей. Взаимно. Я должен сразу с ней переспать или не должен?

– Это уж от тебя зависит.

– А как быстрее всего узнать, подходим мы друг другу или нет? – Ващенка ждал ответа.

– Ну, если хочешь быстро, то больше – никак, – пожал плечами Иванов.

– И вот я с ней сплю, – продолжал Ващенка. – И она мне нравится еще больше. Это любовь? Как узнать? – Ващенка пытливо смотрел на Иванова мутным взглядом.

– Время покажет.

– Правильно, Саня! – Ващенка даже обрадовался. – И я даю себе и ей это время, чтобы разобраться. Но со временем встречаю другую женщину, с которой тоже хочу переспать. А теперь ответь мне, Александр Николаевич, что такое любовь?

– Любовь, Андрей, это когда подумаешь об одной-единственной женщине на свете, и сразу становится тепло и уютно. Когда понимаешь, что тебе не нужна никакая другая. И сделать для нее ты готов все.

– Вот, – подытожил Ващенка грустно. – А я хочу всех женщин сразу. Это, наверное, страсть?

– Страсть, Андрей, это совсем неплохо. А если еще и любовь, то и совсем хорошо. Ты сейчас как ребенок в магазине игрушек: хочется все, а можно только одну. И какую бы ты игрушку ни выбрал, всегда окажется не та. Так и будет до той поры, пока не найдешь свою любимую.

– А я вообще не знаю, что такое любовь, – продолжал Ващенка. – Я маму люблю. И так, как ее, никогда никого не любил. Может, я не способен на любовь к другой женщине?

– Нет, Андрюха, когда-нибудь ты встретишь женщину, похожую на твою мать, и она сведет тебя с ума. Вот тогда мы погуляем на твоей свадьбе.

– Если бы так, – с тоской в голосе протянул Ващенка.

– Мне уже тридцать лет, а в жизни ничего: ни карьеры, ни денег, ни семьи. И что хорошего в перспективе?

– В армии, возможно, и ничего. Но ты же умный, энергичный. Уходи на «гражданку», начни новую жизнь. Еще не поздно. Тридцать лет – только старт в жизнь.

– Правильно говорят, что мало найти свое место в жизни, надо суметь туда и устроиться, – пошутил Ващенка.

– А сам-то ты что будешь делать?

– Закончится командировка в Чечню, наверное, уйду из армии. Навоевался я на две жизни вперед! Да и непрестижная нынче профессия – военный. Знаешь, как я раньше гордился тем, что стал военным летчиком! А теперь мне стыдно на улице появиться в форме.

– Не верю, Саня. Ты – прирожденный командир, боец. Ты армии нужен. Кто молодых офицеров учить и воспитывать будет? Такое дерьмо, как замполит да наш новый комэск? Ты же первоклассный летчик. Все звено за тобой в огонь и в воду – только прикажи! И армия тебе нужна!..

– Поостынь, Андрюша, – остановил поток страстной речи Иванов. – Сейчас в нашей стране никто никому не нужен. Пока я еще молодой, «гражданка» меня примет. Хуже уходить потом. И посмотри, что вокруг делается. На этой войне большие деньги растут. А мы – лишь расходный материал. Надоело. Лучше наливай за новую жизнь и за то, чтобы нам с тобой повезло дожить до нее.

Ващенка наполнил стаканы.

– Товарищи, друзья, братья! – Иванов поднялся, призывая к тишине. Он решил произнести тост. – Война и смерть – это одно и то же. За победу в этой войне пить не буду, потому что побед в таких войнах не бывает. Я выпью за каждого из вас, за нас всех, оказавшихся здесь и сейчас. Значит, именно здесь и сейчас мы нужнее всего Родине – нашей России. Правители бывают разные, но Родина у нас только одна. Выполним же свой офицерский долг до конца. И пусть на этом рубеже мы не окажемся последними солдатами России, и чтобы после нас было кому поднять наше полковое знамя и знамена тысячи полков. За сильную армию! За сильную Россию!

На похороны Наташи командир полка отпустил Иванова без вопросов. Помогло ходатайство начальника штаба – подполковника Гриневского. Бумаги оформили быстро.

Военно-транспортный самолет «Ан-26» российских ВВС выруливал на взлетную полосу аэродрома Моздок ранним, не по-летнему прохладным утром. В качестве пассажира на его борту рядом с цинковым гробом сидел Иванов. С ним летели офицер госпиталя, где служила Наташа, прапорщик и четыре солдата из комендатуры. Тяжело разбежавшись, самолет взял курс на север.

Весь недолгий полет Иванов мысленно разговаривал с Наташей. Снова и снова он оживлял в памяти каждый миг, когда они были вместе, вспоминал каждое произнесенное ею слово. Закрывая глаза, он видел перед собой ее живое лицо, улыбку, сквозь гул самолетных двигателей ему слышался ее голос. Казалось, что Наташа рядом. Живая. Иванов чувствовал ее присутствие, а когда открывал глаза, то видел перед собой лишь серый холодный металл цинкового ящика.

– Ну вот ты и дома. – самолет пошел на посадку.

Иванов пытался представить встречу с родственниками Наташи. Что он им скажет? Но говорить никому ничего не пришлось. Когда опустилась грузовая рампа, к хвосту самолета подошла бортовая машина зеленого цвета с военными номерами. Солдаты подняли гроб и погрузили в автомобиль. Туда же, в кузов, взобрался и Иванов. Он понимал, что все меньше и меньше остается времени, когда ему еще можно побыть рядом с Наташей, поэтому не хотел ни на секунду отходить от нее. Гражданских никого не было: видимо, родственников на аэродром не пустили. Увидел их Иванов только возле дома, где жила Наташа.

Старенький пятиэтажный панельный дом, благоустроенный зеленый дворик – это все, что запомнил Иванов. Во дворе машину встречало много людей. Мать Наташи среди остальных Иванов узнал сразу, хотя не видел до этого никогда. Седая женщина в черном была похожа на дочь.

Иванов помог снять с машины тяжелый гроб. Но с родными и близкими первым заговорить не смог. Кто он им?

Прощание устроили во дворе. На крышку гроба поставили фотографию красивой девушки в летнем цветастом платье с незнакомой Иванову прической, но с такой знакомой улыбкой и родными серо-голубыми глазами. На фотографии Наташа выглядела совсем девчонкой. Жизнерадостная живая улыбка, которая так шла ей, была несовместима со всем происходящим, и Иванов не отрывал от фотографии взгляда.

Видимо, Наташу знал весь дом. Прощание затягивалось. Сопровождающий офицер подошел к стоящему возле гроба Иванову:

– Саша, надо подсказать родным: у нас через четыре часа самолет обратно.

Иванов кивнул. Рядом с мамой Наташи стояла высокая блондинка в черном платье и таком же платке. Иванов подошел к ней:

– Вы, наверное, Света – Наташина сестра?

Девушка, взглянув на Иванова, еле заметно кивнула.

– Вы меня простите, пожалуйста, но через четыре часа солдаты должны быть на аэродроме. Можем не успеть.

– А отложить вылет нельзя? – тихо спросила блондинка красивым низким голосом. Услышав знакомый, так похожий на Наташин голос, Иванов не смог отказать.

– Слушай, Володя, – обратился он к сопровождающему, – давай отложим вылет до утра. Солдат разместишь на аэродроме. А мы с тобой как люди помянем Наташку. Ты же ее хорошо знал.

Офицер посмотрел на солдат, что-то прикинув в уме, потом взглянул на Иванова:

– Мы с Натальей не один пуд соли съели вместе. О чем разговор, Саня, остаемся. Только с экипажем самолета разговаривай сам.

Для того чтобы переговорить с экипажем, Иванов взял «УАЗик» военкома – подполковника, находившегося здесь же, рядом с родственниками, и поехал на аэродром. Летчики – свои мужики – все поняли, и вылет перенесли на утро. Иванов успел вернуться до того, как гроб с Наташей погрузили на автомобиль, и процессия двинулась к кладбищу.

Мать Наташи все время держалась, видимо характер к дочери перешел от нее, плакала тихо. Но во время прощания у могилы закричала во весь голос, обняв гроб:

– До-оченька моя!..

Прощаясь с Наташей у свежевырытой ямы, Иванов по праву боевого товарища говорил громко:

– Служила ты Родине честно, была лучшей в своей профессии, погибла как герой на боевом посту, исполняя свой долг. Но была ты, Наташа, еще и самым лучшим товарищем. Другом. Настоящим человеком и другом. И мы запомним тебя веселой, яркой, красивой, молодой, такой, какой ты была всегда. И ты всегда будешь рядом с нами, рядом с теми, кто знал и любил тебя. Пусть земля будет тебе пухом…

Дальше в нарушаемой глухими рыданиями тишине он прочитал строчки:

 
На небесах, куда уходит дым
От Вечного огня, мы будем рядом.
Герой умрет, конечно, молодым.
Ничтожества командуют парадом.
А ты уснешь с улыбкой на лице
И будешь верить в то, что все недаром —
И слезы, и раскаянье в конце,
И Грозного туманы и пожары,
И солнце в дымно-траурном кольце,
И каменное небо над Кизляром,
Невзятые тобою города,
И белый свет, и темная вода
Забвения – а в ней живые рыбы.
Как просто умереть мы здесь могли бы,
Чтоб встретиться – на сей раз навсегда…
 

Раздались залпы воинского салюта. Отделение автоматчиков произвело три выстрела. Когда опустили гроб, Иванов не смог заставить себя кинуть в яму землю. Он не хотел, чтобы Наташу закопали. Понимал все, но не хотел. Поэтому отошел в сторону, чтобы не слышать звуков ударов падающих комьев земли о крышку гроба.

Когда все стали расходиться, Иванов вернулся к свежему могильному холму. Обращаясь к улыбающейся с фотографии Наташе, он тихо произнес:

– Теперь здесь твой вечный дом, Наташка. Не уберег я тебя. Не уберег. Прости, что я не рядом с тобой…

– Значит, еще не пришло время, – за спиной прозвучал тихий Наташин голос, заставивший Иванова вздрогнуть. Он обернулся. Рядом стояла Светлана. «Как похожи их голоса!», – опять поразился Иванов.

– Вы – Саша? – спросила она.

– Да… Иванов, – придя в себя от неожиданности, представился он.

– Идемте. – она взяла его под руку. – Можно?

– Конечно. – Иванов еще раз оглянулся на фотографию и пошел со Светланой.

– Вы знаете, письма идут неделю. Сегодня принесли конверт. Надо же, как раз сегодня…

– Хорошая она была. Я ее любил… Люблю… – поправился Иванов.

– Да вы знали-то друг друга всего две недели! – Светлана недоверчиво посмотрела на Александра.

– На войне у времени другой отсчет. – Иванов спокойно выдержал ее взгляд.

– А мне кажется, что теперь я вас знаю. Вы такой, как писала Наташа.

– Какой?

– Я вам дам прочитать ее письмо, – после недолгого молчания пообещала Светлана.

За столом Светлана посадила Иванова рядом с собой. По другую руку сидела мама Наташи. Своего мужа Светлана определила напротив, через стол. Иванов успел с ним познакомиться. Крепкий, но уже начинающий лысеть мужчина средних лет, немного повыше Иванова, производил хорошее впечатление. Они коротко, насколько позволяла обстановка, переговорили и даже успели выпить по одной, поминая Наташу, еще до того, как Светлана всех пригласила за стол. На этих поминках распоряжалась она.

Иванову удалось поговорить с Наташиной мамой. Красивое имя Любовь Михайловна подходило этой женщине. Странно, но она разговаривала с ним как с сыном, и Иванов чувствовал, что говорит с близким человеком. Он рассказал, как они встретились с Наташей, какой она была, о чем они говорили.

– Ты, Саша, приезжай к нам всегда. Не забывай, – просила Наташина мама. И он почувствовал, что говорит она искренне.

– Буду приезжать, Любовь Михайловна, – пообещал он. – Обязательно.

Оставив Наташину маму на попечение женщины, что не отходила от нее ни на шаг, Иванов подошел к офицеру сопровождения Владимиру, с которым вместе прилетели, и тот сообщил ему, что отыскал в городе своего однокашника по училищу, и чтобы Иванов не беспокоился до утра. В связи с этим Владимир собирался незаметно исчезнуть, но перед тем, как тот ушел, Иванов заставил его выпить за Наташу.

После первых произнесенных обычных в таких случаях речей общий разговор за столом разделился на отдельные темы. Светлана несколько раз куда-то выходила и возвращалась. Иванов пил много, но не пьянел.

– Через год приеду. Памятник на могилу нужно поставить, – говорил он Светлане. – А вы тут напоминайте военкомату о себе – не стесняйтесь.

– Ты раньше приезжай. Где жить – есть, – говорила Светлана. – Саша, ты нашей маме очень понравился. Значит, ты хороший человек. Всегда будем рады тебе.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Иванов.

Кафе, где проходили поминки, вместило человек пятьдесят. Иванов рассматривал этих разных людей, стараясь определить, кто и насколько хорошо мог знать Наташу.

– А отца ее ребенка здесь нет? – спросил он у Светланы.

– Нет, – коротко ответила она.

– Ну да. Он же их бросил, – вслух произнес Иванов.

– Не совсем так, – возразила Светлана. И, уловив недоумение Иванова, объяснила: – Денис, отец ребенка, был против того, чтобы Наташа рожала. Давал денег на аборт, возил по врачам. Но Наташка уперлась: буду рожать! Он пригрозил, что не признает ребенка. Они поссорились, и она его выгнала. Потом родила дочку. Денис пытался наладить отношения, но Наташка – ни в какую. Денис обещал, что оставит жену. Но там – тоже дети. Наташка не хотела делать кого-то несчастным. Иногда они встречались, даже вместе с дочкой гуляли. Он деньги постоянно давал. И дает. Дочь признал. Но Наташа записала ее на свою фамилию. Гордая была.

– И как теперь с Наташиной дочкой?

– Как? – усмехнулась Светлана. – Да так: у моего – она кивнула в сторону уже хорошо набравшегося мужа – детей быть не может. Прогулял в молодости всех. Оформим опекунство. Будем воспитывать нашу Надюшку вместе с бабушкой.

– А где сейчас Надя?

– У родителей мужа. Мы ей говорим, что мама в командировке.

– Я смогу увидеть ее?

– Зачем? Не надо тревожить ребенка.

– Очень хочу увидеть Наташину дочь, – честно признался Иванов. – Я ведь думал, что у нас с Наташей дальше все сложится. Надя стала бы и моей дочкой.

Светлана долго и пристально смотрела в глаза Иванову, потом спросила:

– А почему ты не сказал Наташе, что любишь ее?

– Не успел. Долго собирался.

– Саша, ты сильно пьян?

Он подумал, что Светлана ему не верит, и начал доказывать, что все так и было, как он говорит, но Светлана прервала его:

– Сейчас вызовем такси и поедем.

Светлана, ее супруг, еле державшийся на ногах, и Иванов подъехали на такси к дому родителей мужа.

На шестой этаж поднялись на лифте.

Дверь квартиры открыл седой, но еще крепкий пожилой мужчина.

– Здравствуй, папа, – негромко поприветствовала его Светлана. – Принимайте нас.

Мужчина пропустил всех троих в квартиру и закрыл дверь.

– Как там все прошло? – поинтересовался он.

– Нормально, – ответила Светлана.

– Как мама? – из комнаты в домашнем халате вышла полная пожилая женщина. Увидев незнакомого человека в военной форме, на минуту растерялась: – Здравствуйте…

– Добрый вечер, – поздоровался Иванов.

– Вы уж извините, – засуетилась женщина, обращаясь только к Иванову, – не могли мы на похороны пойти. Давление у меня. И сердце болит. Как Любовь Михайловна, бедная, все это выдержала? Какое горе!

– Выдержала пока. Не знаю, что будет ночью. Поэтому мы ненадолго. Пусть Вадик у вас переночует, – показав на еле держащегося на ногах мужа, попросила Светлана. – А я – к маме. С ней побуду.

– Ладно-ладно, – женщина приняла из рук Иванова тело пьяного сына.

– А это Саша – сослуживец Наташин, – представила Иванова Светлана. – Он очень хотел посмотреть на Надюшку. Покажете?

– Да спит она уже, – недовольно произнес отец Вадика. – Кое-как уложили. Весь день капризничает. Боимся, чтобы не заболела.

– Я одним глазком. Можно? – попросил Иванов. Уехать, не увидев Наташину дочь, он не мог.

– Только тихо, – согласилась мама Вадика и провела Иванова в дальнюю комнату.

На большой взрослой кровати мирно спало крохотное существо, похожее на красивую куклу. У Иванова от умиления навернулись слезы. У него возникло ощущение, что перед ним лежит маленькая Наташа. Ему захотелось обнять, прижать к себе это чудесное создание. Он уже любил этого ребенка. Любил искренней отцовской любовью, потому что любил мать этой девочки.

– Вот, возьмите, – уже в коридоре Иванов вытащил нераспакованную пачку пятидесяток. Несмотря на протестующие жесты родителей мужа Светланы, он отдал пачку хозяйке:

– Эти деньги девочке пригодятся. Это Наташины деньги.

– Наташины деньги нам отдал офицер, прилетевший вместе с тобой, – уже в такси произнесла Светлана, когда они вдвоем возвращались на квартиру мамы. – Ты свои отдал.

– Наташины, – твердо повторил Иванов. Он не хотел спорить.

– Спасибо, – поблагодарила она.

«Как похожи их голоса!» – снова поразился Иванов.

Александра устроили в комнате Наташи. Здесь во всем чувствовалось ее присутствие. У стены, посередине комнаты, справа от окна очень удачно поставленный старенький письменный стол, наверное, еще помнил, как Наташа делала уроки. На полке стояли книги, которые читала Наташа. На шкафу – забавные разноцветные фигурки кошек и гномиков, которых касалась ее рука, на стене – несколько черно-белых этюдов – видимо, их рисовала Наташа. С нескольких фотографий разных лет на Иванова смотрела красивая девочка-школьница, девчонка-студентка, девушка в вечернем платье и, наконец, молодая женщина с грудным ребенком на руках. На всех фотографиях Иванов узнавал Наташин взгляд. Ему показалось, что здесь он находится не впервые, что все ему давно знакомо, что вот сейчас распахнется дверь, и в комнату в домашнем платье войдет сама хозяйка, спросит, как дела, и предложит чаю. Иванов опустился на кровать. Здесь спала Наташа. Подушка еще должна помнить свою хозяйку. Иванов зарылся в нее лицом и уловил знакомый запах Наташиных волос. Он не пошевелился, заслышав мягкие шаги.

– Саша, тебе плохо? – спросил Наташин голос.

– Мне очень плохо! – Иванов сел на кровати. Перед ним стояла Светлана.

– Света, мне очень плохо! – повторил он. – Кажется, что со смертью Наташи я потерял в этой жизни что-то главное!

По щекам Иванова текли слезы.

– Саша, ну что же делать? – Света присела рядом и, положив его голову на свое плечо, стала гладить ее по-матерински. – Жить надо. Надо жить.

– Как?

– Назло! Назло всему плохому. Назло смерти. Жить – и все!

– Без Наташи – не хочу!

– Она моя сестра. Я нянчила ее. Когда она родилась, отец ушел от нас. Мама – на работе. А я нянчусь. И растила, и воспитывала. Представь, каково мне сейчас? А я буду жить и растить Наташину дочь. А вот истерик устраивать не стану! – Светлана повысила голос.

– Прости, – Иванов застыдился своих слез.

Некоторое время они сидели молча. Затем Светлана поднялась, но Иванов удержал ее за руку.

– А у Наташи твой характер, – он смотрел снизу вверх на девушку и старался избегать слова «был».

– Мой и мамин, – сказала Светлана. – Мы женщины сильные, самостоятельные. А что нам еще остается? – мягко освободившись, Светлана стала медленно расхаживать по комнате перед сидящим на кровати Ивановым, размышляя о чем-то. Тот старался отыскать общее во внешности сестер. Но не находил. Светлана была ростом выше Наташи. На каблуках она смотрелась даже выше Иванова. Может быть, поэтому стройная фигура Светланы казалась тоньше, а ноги – длиннее. Волосы можно и перекрасить, но красота Светланы была совсем другой, чем красота Наташи, – более утонченной. И цвет глаз имел не серо-голубой оттенок, а серый. Очень похожим был только голос. «Наверное, у них разные отцы», – подумал Иванов.

– Ты тоже считаешь, что все женские беды – от мужчин? – задал он вопрос Светлане.

– Это тебе Наташа говорила?

Иванов кивнул.

– Давай, Саша, мы как-нибудь потом подискутируем на эту тему, – она остановилась и протянула ему вскрытый конверт. – Я принесла тебе письмо…

«Здравствуй, Света!

Привет тебе с берегов реки Терек, что течет у подножия хмурых и суровых чеченских гор, передает твоя младшенькая непутевая сестра!

Как вы там поживаете? Как себя чувствует наша любимая мамочка? Поцелуй и обними ее за меня. А как там ведет себя мой самый дорогой, мой самый любимый зайчик – моя доча Наденька? Скучаю по ней очень. Постоянно смотрю на фотографии. Выросла, наверное, без меня. Считаю деньки, когда, наконец-то, ее увижу. Скажите ей, что мамочка скоро приедет и привезет много-много подарков. Мамочка ее очень любит! Вспоминает ли она меня? Скучает ли? Пусть подождет еще чуть-чуть.

У меня все нормально. Меньше месяца осталось до конца командировки. Сама жду не дождусь, когда уже увижу всех вас. Очень надеюсь, что выплатят «боевые», как положено. Хоть тогда не зря все это. Но нашим офицерам, что отбыли в прошлом месяце, до сих пор не заплатили. Мне мой Андрей Валентинович письмо прислал. Клянется в вечной любви. Зовет к себе. Спрашивает, почему не пишу? А что я ему напишу? Я ему все по телефону сказала. Не верит. И напрасно. Я уже все решила.

Знаешь, Светка, и ты сразу не поверишь: нашелся человек, с которым мне хорошо. Я, сама не желая того, неделю назад одного майора-вертолетчика охмурила. Еще при первой встрече на аэродроме я на него внимание обратила: смотрю, улыбается красавчик, в глаза заглядывает, но без всяких намеков. День был очень тяжелым. Грубо что-то я ему тогда ответила, как обычно могу. А он спокойно так говорит: «Нравишься ты мне…», и чувствую, как от звука его голоса, вроде, как-то легче стало. Понравилась мне и его улыбка. И взгляд такой открытый. Запомнилась мне эта его фраза, долго из головы не выходила. Не видела я его несколько дней, но вспоминала, думала о нем. Стала узнавать: кто он, где он? Разузнала через его друга. Помнишь, я тебе рассказывала про Мишу Ковалева? Это тот врач, который пытался за мной ухаживать. Замуж еще предлагал. Ну, я так аккуратненько у Ковалева про этого майора все повыспросила. Он же нас и познакомил потом. Я очень обрадовалась при следующей встрече, но держала себя в руках. Хотела ему понравиться. А он никаких попыток познакомиться ближе и не сделал. Даже свидания, как все, не назначил. Я разозлилась: неужели не нравлюсь? Ну, думаю, держись, вертолетчик! Сколько можно от ухажеров отбиваться, почему бы и самой не поиграть? Парень-то видный. А там посмотрим. Может быть, пофлиртую и брошу парнишку, чтобы знал, как задаваться. А может, и посерьезней закручу. Но не выходил из головы у меня этот вертолетчик, хотя я пыталась убедить себя, что это временное затмение, что скоро все пройдет. А через два дня он позвал, и я побежала. Представляешь, как дура побежала! И на первый взгляд, вроде ничего особенного в этом майоре нет, но – орел! Теперь я как усмиренная дикая лошадка имею своего хозяина. Не веришь? Правда. И никто мне больше не нужен. А мне с ним хорошо, Светка! Часто о нем думаю. Только вот рассказать ему всего не могу. А врать не хочу.

Часто представляю, как идем мы втроем: он, я и Надюшка по нашему парку, я держу его под руку, Надюшка впереди бежит – смеется! Мы – семья. Хорошо бы! Ничего больше и не надо в жизни! Из Саши неплохой отец получится. Конечно, он – не Денис. Денис – атлет, красавец. Дениса я любила, и, наверное, не все еще прошло. И все-таки, он – отец Надюшки. Если бы не его вторая семья, может быть, и простила бы я его тогда, и пошла бы замуж. Но это, наверное, все уже в прошлом.

Теперь пишу по порядку. Зовут моего летуна Сашей, он – командир звена вертолетов. Ему тридцать два года. Правда, был женат, сыну полтора годика. Уже больше года, как в разводе. Говорит, что жена ушла, потому что был виноват. Честно признался, что изменял. Сожалеет. Несмотря ни на что, хорошо мне рядом с ним, спокойно. Никто и не нужен. Кажется, так бы до конца своих дней и прожила за ним как за каменной стеной. И, наверное, когда-нибудь полюбила бы за его надежность, открытость. Что еще надо женщине? Только позовет ли он меня замуж? Это – вопрос. Знаю, что нравлюсь я ему. А что дальше? Вся наша с тобой арифметика про мужиков тут разломалась. Не могу и не хочу я ему голову морочить и мучить его не хочу. Нравится он мне. Сама жду каждой встречи. Хочу снова в глаза ему посмотреть, голос его услышать, руки его сильные почувствовать. Ты не можешь себе представить, Света, как здесь хочется быть просто женщиной. И пусть будет все, как будет! Может быть, сам замуж позовет? Думала об этом. Замуж за него хочу. Я ему самой лучшей и верной женой стала бы.

Встретимся, я много еще о Саше расскажу. Может, приедем вместе, и ты его увидишь, сама все поймешь. Вообще, мне столько тебе еще надо рассказать! В письме все и не поместится.

А вообще, Света, мне, наверное, надо чувствовать себя очень счастливой? Я ведь знаю, что нравлюсь ему. Хочу надеяться, что он ко мне относится серьезно. Только теперь я поняла, что настоящее предназначение женщины – ждать своего единственного мужчину. Для Саши я научусь этому. Я очень хочу научиться ждать, быть верной женщиной, супругой, заботиться о своем единственном мужчине, думать о нем, просыпаться и засыпать рядом, мечтая быть вместе. Это так прекрасно! Наверное, только после встречи с Сашей я поняла, как неправильно живу! Даже страшно стало. И я обязательно полюблю его, он даже не узнает, что я его не всегда любила. Света, боюсь, а вдруг все это завтра кончится? Нет, не кончится. Так не может случиться! Я надеюсь, что он меня любит! И когда он мне скажет об этом, тогда мы начнем жить только друг для друга. Я никогда не позволю ему меня бросить.

А еще он мне читал свои стихи и пел свои песни. Они у него красивые и умные.

А еще он очень смелый и дерется как настоящий мастер. Он заступился за мою подругу Ирину (я тебе о ней писала). Теперь она в Саше души не чает. И вообще, мне не нравится, что на него другие заглядываются. Есть у меня еще одна подруга – Тамара. Про нее ходят легенды как о непреступной крепости. А тут она говорит мне: «Смотри, не потеряй, а то подберу». Представляешь? Это про Сашу. Постараюсь не потерять. И я помню о твоей науке, постараюсь обеспечить ему нескучные условия существования: и ревновать заставлю, чтобы дорожил, и добиваться, чтобы ценил. Но и любить заставлю. Ты меня знаешь!

Когда приедем, смотри, Светка, сама не влюбись в моего Александра. А то ведь я твою красоту подпорчу, не посмотрю, что родная (шучу).

До скорой встречи, сестренка. Поцелуй за меня Надюшку и маму. Может, удастся еще позвонить.

Наташа».

Иванов перечитал письмо несколько раз. Вглядываясь в любимый почерк, он держал в пальцах драгоценный листок бумаги как тоненькую нить из прошлого, из счастливого недавнего прошлого, еще теплого, еще осязаемого, нить, которая вот-вот оборвется, если только он выпустит листок из рук. Не любила! Но ведь хотела любить! А чувства к Денису? Не все в жизни просто объяснить. С этим уж как-нибудь бы разобрались. Если б только Наташа жила!

Света молча стояла у окна и, не мигая, смотрела в темноту. Потом Наташиным голосом тихо произнесла:

– Вот вы и приехали. Вместе…

– Знаешь, – признался ей Иванов, – а я тогда, в последний наш вечер, решил, что сделаю Наташе предложение, скажу, что люблю… при следующей встрече. Но только следующая встреча… – Иванов не закончил. Он снова упал лицом в подушку. Он снова хотел ощутить запах Наташиных волос.

– Выпьем? – предложила Светлана, повернувшись от окна и посмотрев на Иванова.

– Выпьем. – Иванов сделал попытку подняться.

– Посиди. Сейчас принесу. – Светлана, стуча каблучками, быстро вышла из комнаты.

Она скоро вернулась, в руках у нее была початая бутылка водки и два стакана. Иванов разлил. Пили стоя.

– Светлая память тебе, сестренка! – Светлана поднесла к губам стакан.

Иванов выпил молча.

– Я побуду с мамой. Если что, зови. – Света положила руку на плечо Иванова. – Держись, Саша.

– И ты держись.

Света не забрала Наташино письмо. Перечитывая его раз за разом, остатки водки Иванов допил один. Поднимая стакан за стаканом, он каждый раз не стеснялся слез. Он плакал от бессилья что-то изменить, жестокой несправедливости этого мира. Затем провалился в тяжелый сон.

Александру снились кошмары: страх, грохот, обжигающий огонь вокруг и тупая боль. Потом пустота. «Это смерть», – понял Иванов.

– Наташа! – закричал он.

– Наташа! – отозвалось эхо в неожиданно наступившей глухой тишине.

Иванов стал проваливаться в черную бездонную пропасть.

– Наташа! Наташа! – в окружающей жуткой пустоте отражался со всех сторон чужой металлический голос.