Текст книги "День освобождения Сибири (СИ)"

Автор книги: Олег Помозов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 73 страниц) [доступный отрывок для чтения: 30 страниц]

Род Гуркиных принадлежал к северной части горноалтайских племён, они раньше других подверглись русификации и первыми начали принимать православие, поэтому и по-русски Григорий Иванович говорил точно также хорошо, как и по-алтайски, а может быть, даже ещё и лучше. Более того, Гуркину удалось получить к тому же и неплохое начальное образование в церковно-приходской школе с иконописным классом, принадлежавшей Алтайской духовной миссии. Со временем дарование молодого алтайского художника заметили, и он смог продолжить учёбу сначала в петербургской мастерской самого

И.И. Шишкина, а потом вольнослушателем в Академии художеств. Получить столичное образование и сейчас-то немногим удаётся, а в те времена – тем более, на весь Горный Алтай Григорий Гуркин, вполне возможно, вообще был один такой уникально способный. После возвращения в 1904 г. из Петербурга, так и не окончив из-за начавшейся революции Академии художеств, он стал много писать и, конечно, главным образом пейзажи любимой родины.

Более 300 работ привёз на свою первую выставку в Томск Григорий Иванович. Она проходила в Рождественские святки с 26 декабря

1907-го по 7 января 1908 года (по старому стилю, конечно). Организаторами данной выставки явились давние покровители Гуркина – Г.Н. Потанин и известная в Томске художница Лидия Павловна Базанова**. Работы начинающего алтайского живописца имели просто ошеломляющий успех, и это – в среде в общем-то достаточно искушённой томской публики. Выставку работ Григория Ивановича посетило в те дни около 5 тысяч человек – цифра, однозначно рекордная даже по тем временам.

_______________

*А может быть, на перспективу и в качестве политического.

**Они же в 1897 г. помогли двадцатисемилетнему Гуркину обосноваться в Петербурге и начать обучаться там ремеслу профессионального художника.

Выставка в Томске сразу же возвела начинающего алтайского художника в ранг одного из ведущих пейзажистов Сибири. Многие его картины были тут же раскуплены, а на некоторые сделаны и повторные заказы. Особый фурор, фурор, можно сказать, в квадрате или даже в кубе, произвело полотно под названием «Хан-Алтай» – подлинный и величайший шедевр творчества Григория Ивановича Гуркина. (Его ещё называют «Царь-Алтай» или – «Царственный Алтай».) Слева изображён вечнозелёный сибирский кедр, он как, бессмертный воин, охраняет спокойствие величественного в своей неповторимой красоте горного массива – родины алтайцев и одновременно как бы прародины всего человечества. А в центре – спустившийся с небес орёл – символ царственной власти над этим, хочется верить, не самым худшим из миров*.

Картину приобрела семья Кухтериных, одна из богатейших в Томске. Инициатива принадлежала, по всей видимости, жене старшего из братьев (Алексея) Александре Архиповне, живо интересовавшейся искусством и считавшейся покровительницей многих томских художников. После Гражданской войны уникальное полотно вместе с другим движимым и недвижимым имуществом семьи Кухтериных было национализировано и сейчас находится в фондах Томского областного художественного музея.

На свою следующую выставку в Томске, в 1910 г., Гуркин привёз ещё около двухсот работ: картины, этюды и рисунки. И среди них – очередной шедевр – "Озеро горных духов"**. И хотя, как и "Хан– Алтай", картина несла в себе собирательный образ, тем не менее, по легенде, где-то в Алтайских горах действительно находилось озеро, к которому сами алтайцы редко ходили, да и другим не советовали слишком часто этого делать. Картина "Дены-Дерь", изображающая таинственное озеро, окруженное всё теми же величественными горами, как отмечают критики, буквально светится какой-то девственной белизной и чистотой и (словно, изотопы водорода) фонит какой-то нездешней духовной стерильностью***.

_______________

*Гуркин, кажется, так и не сделал ни одной копии с этой наиболее известной из созданных им картин. Однако в 1936 г. за год до своей трагической гибели он написал второй вариант "Хана-Алтая". Вместо гордого кедра здесь уже – только две склонившиеся под ветром ёлки. Горы не величественные и парящие над миром, а какие-то мертвенно окаменелые и вросшие, что называется, по самые уши в глинозём. И совсем нет орла. Он, видимо, улетел (как Карлсон)...

**"Дены-Дерь" – оригинальное название по-алтайски.

***Спустя 30 лет увидевший это полотно известный советский фантаст Иван Ефремов написал даже целый рассказ, посвящённый и картине Гуркина, и самому озеру, на ней изображенному. Ефремов объяснил исходящее от него колдовское свечение испарением паров ртути из близлежащего богатейшего месторождения. Для него, как для профессионального геолога, данное обстоятельство являлось наиболее важным, наверное. Но вот Николай Рерих, посетивший те же самые места задолго до Ефремова, признал их за сказочно-божественное Беловодье. В общем, каждый на свой лад трактует непознаваемое.

Приобрёл уникальную картину в обход всех других желающих на правах одного из устроителей выставки профессор Томского технологического института Б.П. Вейнберг* (профессора в те времена ещё были весьма платёжеспособны) – физик, занимавшийся, кстати, проблемами земного магнетизма. Точно известно, что позже Чорос-Гуркин сделал с этой картины несколько списков (копий), так что она имеется теперь не только в сибирских, но и в некоторых российских музеях, а также в частных коллекциях и, может быть, даже за границей**.

Тогда же, в период первых выставок, произошло новое сближение (сближение уже, что называется, на равных) Чорос-Гуркина с томскими деятелями областнического движения. Постепенно Григорий Иванович становится не только самым известным алтайцем в Сибири, но и новым лидером национального движения у себя на малой родине. Поэтому, когда в 1917 г. разгорелось пламя второй русской революции, Чорос-Гуркин вполне естественным образом сразу же выдвинулся в число ведущих политиков своего региона. Он в числе нескольких уполномоченных от народов Горного Алтая присутствовал с 20 апреля по 17 мая в Томске на заседаниях проходившего здесь Народного собрания Томской губернии. Во время работы этого революционного форума по настоянию сибирских областников была создана специальная комиссия, призванная вплотную заняться проблемами малых народов Томской губернии и главным образом инородцев Горного Алтая. Возглавил данную комиссию сам Г.Н. Потанин, а её членами стали: молодой томский областник и эсер Михаил Шатилов, крупнейший алтайский скотопромышленник Манджа Кульджин и художник Григорий Гуркин.

_______________

*В 1924 г. Вейнберг уехал из Томска на работу в Ленинград и увёз эту картину с собой. Потом она каким-то образом попала в фонды Красноярской художественной галереи и до сих пор там находится.

**Отец Григория Гуркина очень сильно удивлялся тогда: с какой такой стати люди платят за картину, на которой нарисована обыкновенная снеговая лужа (которых десятки, как выйдешь из дома), по 300 рублей – по тем временам, почти годовой заработок среднестатистического рабочего. Что ж, у жителей земного рая, – свои причуды. Одна моя однокурсница по

университету (в которую я, помнится, по молодости был сильно влюблён...), сама родом из Крыма, во время наших доверительных бесед наедине называла грязной лужей "самое синее в мире Чёрное море моё". Кстати... если замерить линейкой по карте, то получается, что расстояние от собора Василия Блаженного до Томска (до первого сибирского университета) точно такое же, как от Томска до Тадж-Махала (мавзолея вечной любви). В общем, как циркулем, проведены из нашего города границы великой евразийской империи Чингизидов.

– Уф... с возвращением!!!...

7 мая Григорий Иванович выступил перед многочисленной аудиторией делегатов съезда с докладом «Об Алтае и нуждах народа».

"Маленький народ алтайцы приветствуют вас, граждане. Послушайте и наше слово, которое должно быть свободно. Алтайцы... миролюбиво перешли в русское подданство, чтобы жить под защитой русского пахаря. Русские не затратили ни единой капли крови на завоевание Алтая, а потому я прошу отнестись к нашим нуждам с должным вниманием.

Нашлись люди из центра России, которые чинили притеснения и посылали к нам миссионеров, которые обманывали наш народ. Спасаясь от этих миссионеров, алтайцы бросали свои жилища и бежали в горы. Порабощая душу алтайцев, миссионеры отбирали у них земли. Делали они это просто: поставят деревянный крест – и готово. "Здесь место свято, а ты – язычник, и потому уходи отсюда за 5 вёрст". Миссионеры начали, а кабинет царя закончил. Отобрали даже кладбища. Всё отходило в кабинет*. Теперь за один

выгон кабинет берёт 800 рублей ежегодно... Помогите нам устроиться, закрепить ту часть земли, которая считалась свободной. Разрешите нам развиваться свободно, по своим привычкам религиозным, разрешите сохранить наши обряды, чтобы мы были с вами равноправными гражданами".

_______________

*Кабинетскими, напомним, назывались земли, находившиеся, попросту говоря, в личной собственности императорской семьи Романовых. В конце XVIII века к числу кабинетских причислили большую часть пастбищных земель Горного Алтая. В марте революционного 1917 г. распоряжением Временного правительства все кабинетские владения были национализированы. Поэтому вполне резонным стало требование алтайцев поделиться с ними частью земель, ставших теперь общегосударственной собственностью. Томское губернское собрание, посовещавшись, вполне согласилось с озвученными претензиями по земельному вопросу, однако выносить какого-либо конкретного решения по нему не стало, мотивируя свой отказ тем, что данная проблема по распоряжению Временного правительства полностью передана на рассмотрение Всероссийского Учредительного собрания.

В продолжение доклада Гуркин, опираясь на программу сибирских областников о предоставлении малым народам равных возможностей для их культурно-национального возрождения, озвучил просьбу возглавляемой им делегации, поддержанной также и комиссией по делам национальностей съезда, о выделении территории Горного Алтая из состава Бийского и Кузнецкого уездов (теперь Кемеровская область) в отдельный Горноалтайский уезд Томской губернии. И хотя бийские, а вместе с ними и кузнецкие делегаты высказались категорически против принятия такого решения, съезд, тем не менее, всё-таки пошёл навстречу алтайцам и утвердил постановление о необходимости «предоставления инородцам Алтая, в силу их особой культуры, быта и уклада жизни, в силу совершенно особых географических и почвенных условий тех местностей, которые они населяют, полную возможность самоопределяться и создавать своё самоуправление».

Однако для вынесения столь важного решения необходимо было учесть мнение всего населения, в том числе и русскоязычного, поэтому Томский губернский съезд порекомендовал алтайцам собрать по данному вопросу в ближайшее же время в Бийске свой собственный народный съезд, с правами учредительного. Ещё одну рекомендацию, или, вернее, настоятельную просьбу, Томское народное собрание высказало относительно, в том числе, и прав пришлого населения. В резолюции предлагалось формировать волости будущего Горно-Алтайского уезда ни в коем случае не по национальному, а только по территориальному принципу, дабы никоим образом не провоцировать процессы национальной разобщённости в среде местного населения.

Такое самовольное решение Томского губернского народного собрания конечно же не могло не встревожить Всероссийское Временное правительство. И хотя оно своей декларацией от 17 марта

1917 г. о национальном самоопределении даровало независимость Польше и предоставило территориальную автономию Финляндии, тем не менее вести речь о национально-культурной автономии так называемых малых народов России правительство оказалось пока ещё не готово. Томск же решением губернского Народного собрания создавал в этом смысле весьма нежелательный прецедент. Нужно было срочно принимать какие-то контрмеры.

Сначала в Томск в качестве губернского комиссара Временное правительство направило члена кадетской партии пятидесятисемилетнего профессора Е.Л. Зубашева. В период с 1899-го по 1907 гг. Ефим Лукьянович занимал должность ректора Томского технологического института. Однако во время Первой русской революции он прослыл за либерала, и вследствие этого высочайшим указом его уволили с занимаемой должности. По официальной версии, Зубашев именно в революционном 1905 г. вступил в конституционно-демократическую партию. Ходили слухи, что его тогда же долго уговаривали вступить в "Союз русского народа", но он отказался. Бывшего либерала, занявшего после февраля 1917 г. строго охранительную политическую позицию, в "Сибирских Афинах" теперь уже в качестве "варяга" категорически не приняли*, и он "не солоно хлебавши", как говорится, вынужден был вернуться через пару месяцев обратно в Петроград.

_______________

*Маленький, но по-революционному весьма самостоятельный в тот год народ – томичи, вопреки всем вековым традициям русского имперского мышления, весной 1917 г. сами избрали себе губернского начальника (комиссара). Им стал Борис Митрофанович Ган, в прошлом присяжный поверенный, то есть адвокат. (Самая революционная профессия, между прочим: Робеспьер, Керенский и даже Ленин в своей, как мы теперь любим говорить, прошлой жизни были адвокатами.) Потом в политической неразберихе 1918-1919 гг. Борис Ган как-то постепенно потерялся и так же, как некоторые другие, по "примеру" Остапа Бендера, "переквалифицировался в управдомы", занял должность юриста в одном из новониколаевских кооперативных контор, что говорит о его революционном выдвижении как о некоем, видимо, немного случайном стечении обстоятельств. И всё же...

Тогда в столице нашли другой, ещё более иезуитский способ приструнить томских вольнодумцев. Указом Временного правительства от 17 июня из состава Томской губернии вывели весь теперешний Алтайский край, прежде являвшийся всего лишь Барнаульским уездом. А к новообразованной губернии в довершение

всего присоединили, в том числе, и территорию Горного Алтая; "вот тебе, бабушка и Юрьев день", что называется. Однако, вопреки всему, намеченный томским революционным собранием учредительный съезд народов Горного Алтая всё-таки состоялся.

3. Первый Горноалтайский съезд

Он проходил, как и планировалось, в Бийске с 1-го по 6 июля 1917 г. Главным его организатором стал теперь уже окончательно выдвинувшийся в лидеры национального движения алтайцев,

Григорий Иванович Чорос-Гуркин. Специальным уполномоченным от областнического движения Сибири на этом съезде присутствовал Сергей Михайлович Курский (сын одного из ближайших сподвижников Потанина, Курского Михаила Онисифоровича), в то время редактор барнаульской газеты областнического направления

"Жизнь Алтая". Заметки о Бийском съезде под названием "Заря новой жизни Горного Алтая" Курский-младший потом опубликовал в своей газете (╧147 от 11 июля 1917 г.).

На первый народный форум народов Горного Алтая собралось

64 делегата, представителей главным образом инородцев Бийского уезда (только что вошедшего в состав Алтайской губернии) и Кузнецкого уезда (Томской губернии). Основным на съезде стал вопрос о выделении Горного Алтая вместе с Горной Шорией в отдельный уезд (Томской ли, Алтайской ли губернии – всё равно). После долгого обсуждения делегаты всё-таки решили не спешить и пока отложить голосование по этому пункту повестки дня, но прежде обратиться для порядка в высшие инстанции и, в первую очередь, к Временному правительству с просьбой о получении разрешения на осуществление такого судьбоносного для алтайцев политического мероприятия, как признание "самоопределения в самостоятельную земскую единицу". А пока, то есть на переходный период, решено было "организовать свой собственный исполнительный орган, назвав его Алтайской Горной думой", с полномочиями уездной земской управы.

Председателем Алтайской Горной думы пятидесятью семью голосами "за" и шестью – "против", избрали Григория Ивановича Гуркина. Здесь же на Бийском съезде делегаты разработали и приняли программу социально-экономического и культурного развития горноалтайского региона. Для решения этих задач при Горной думе сформировали несколько отделов и снабдили их соответствующими наказами. Так экономическому отделу в условиях острейшего дефицита продовольствия и товаров первой необходимости поручили в кратчайшие сроки наладить через сеть сибирской кооперации сбыт алтайского сырья и на вырученные средства закупить продукцию, необходимую, в первую очередь, непосредственно самим алтайцам. Точно такие же неотложные мероприятия и также на собственное усмотрение предложили провести и отделу по народному образованию. По решению Горной думы должность инструктора (руководителя) данной управленческой структуры занял специально приглашённый из Томска уроженец Горного Алтая двадцатипятилетний Георгий Маркелович Токмашев, начинающий учёный-этнограф, человек, весьма близкий к областническому кружку Г.Н. Потанина.

На съезде народов Горной Шории в Кузнецке, проходившем в том же июле 1917 г., но только чуть позже – с 28-го по 30-е число, был образован свой собственный подотдел Алтайской Горной думы.

Для того чтобы уведомить алтайские губернские власти о решениях Горноалтайского съезда, в Барнаул уже 6 июля отбыли Григорий Гуркин и Сергей Курский. По приезду в губернский центр они сделали обширный доклад для членов Алтайского земского комитета. Там их очень внимательно выслушали и в общем-то не выразили каких-либо возражений по поводу того, чтобы выделить Горный Алтай в отдельный уезд, однако в очередной раз предупредили, что данное мероприятие должно проводиться ни в коем случае не в ущерб русскоязычному населению: "граждане должны пользоваться в государстве одинаковыми и равными для всех правилами".

Немного сложнее решался тот же самый вопрос с руководством бийского земского самоуправления, оно, в отличие от барнаульского, категорически выступило против планировавшегося выделения Горного Алтая в самостоятельный уезд. За глаза высказывалось мнение, что Бийск ни при каких обстоятельствах не намерен терять контроль над таким финансово и экономически прибыльным районом, как Горный Алтай, в то время как на публику, что называется, горноалтайцы обвинялись по старому, уже опробованному, шаблону в национализме и сепаратизме. Разгневанный таким местническим подходом к столь важной проблеме Григорий Гуркин также через печать (см. бийскую газету "Красный Алтай", номер за 26 июля 1917 г.) вынужден был, в свою очередь, высказать целый ряд претензий в адрес бийского уездного руководства*, что теперь уже окончательно рассорило две противостоящие стороны.

_______________

*"Но, как всегда, во всех хороших начинаниях, нашлись и у алтайцев недруги, цель которых всегда порочить всё лучшее, честное. Посыпались доносы, создаются подозрения, обильно распространяются клевета и ложь".

Для того чтобы всё-таки дать ход собственным прожектам по территориальному самоуправлению, руководители Горной думы приняли решение перейти под крыло правящей в тот период в России правоэсеровской партии. В русле данного откровенно конъюнктурного политического демарша активисты Думы объездили летом 1917 г. все без исключения волости своего региона, активно призывая население на выборах в Учредительное собрание голосовать только за партию эсеров, добившись при этом потрясающего результата: 80%

горноалтайцев проголосовало за кандидата от правых социалистов-революционеров. В результате членом Учредительного собрания по данному округу был избран так называемый "мартовский"*, то есть новоиспечённый эсеровский функционер, томский младообластник Михаил Шатилов. Его в период подготовки к голосованию келейно утвердили где-то наверху в обход планировавшегося самими горноалтайцами местного уроженца, в то время беспартийного врача Виктора Тибер-Петрова**.

______________

*"Мартовскими", иронизируя, называли тех людей, кто активно включился в политическую деятельность в марте 1917 г., то есть не до, а лишь после победы Февральской революции.

**Виктор Тимофеевич Тибер-Петров, надо полагать, не из обиды, а по каким-то другим соображениям вступил после этого в члены РСДРП. Избранный в декабре 1917 г. делегатом от туземцев Горного Алтая на чрезвычайный Сибирский областной съезд, он даже зарегистрировался на нём как большевик. И всё, видимо, потому, что большевики выступали за немедленное национальное самоопределение, в том числе и малых народов. В то же самое время, к примеру, их бывшие товарищи по социал-демократической партии меньшевики-оборонцы (плехановцы) были категорически против территориальной автономии инородцев России, считая, что им для начала нужно пройти весьма продолжительный по времени процесс развития своего научно-образовательного и культурно-национального самосознания и только потом уже вставать на путь политического самоопределения себя как народа, нации и, наконец, как автономного территориального образования.

После такого успешного завершения выборной кампании Григорий Гуркин осенью 1917 г. с отчётами о проделанной работе, а также с заявкой на образование Горно-Алтайского уезда выехал во главе специальной делегации в столицу, в Петроград. Там он вместе со своими товарищами намеревался во что бы то ни стало, добиться от Временного правительства положительного решения по алтайскому вопросу. В то же самое время Григорий Токмашев вёл интенсивную переписку с Григорием Николаевичем Потаниным, обращаясь к сибирскому патриарху с просьбой через его столичные знакомства в очередной раз помочь алтайцам в их стремлении к национальному самоопределению.

"Дорогой Григорий Николаевич! Вы не можете ли написать кому-нибудь в Петроград, чтобы тот, кому Вы напишете, частным образом мог бы поторопить об утверждении нашей Думы в отдельную земскую единицу. Из Министерства запрашивали нас представить материалы, основываясь на которых, можно утвердить наши хлопоты, но материалы посланы, только, наверное, лежат под спудом. Нужен человек, стоящий близко к Временному правительству и который толкнул (бы) наши хлопоты на путь скорейшего утверждения".

И эти общие усилия, в конце концов, оказались ненапрасными.

24 октября, ровно за день до большевистского переворота, Григорий Гуркин добился-таки разрешения от правительства А.Ф. Керенского на учреждение отдельного Горно-Алтайского уезда, а соответственно точно так же получила своё официальное одобрение и деятельность Алтайской Горной думы. Но, увы, 25 октября к власти в России пришёл Совет народных комиссаров, и все распоряжения прежнего эсеровского правительства ушли по большей части, что называется, в небытие. Так что Гуркин и сопровождавшая его делегация вернулись на родину, собственно говоря, ни с чем, и опять как будто всё нужно было начинать с самого начала...

4. Второй Горноалтайский съезд

Первое время, правда, горноалтайские политики в числе многих других общественных деятелей России надеялись, что господин Керенский вскоре сумеет вернуть себе власть и всё будет по-прежнему. Но вот прошла неделя, а потом – другая, а за ней – ещё две, и так целый месяц, и ничего в итоге не изменилось. И тут впавшая в сепаратистский антибольшевизм страна стремительно начала разобщаться на полусамостоятельные территориальные образования. Именно по такому пути попыталась пойти, как известно, и наша Сибирь. Тогда активисты от правящей до недавнего времени правоэсеровской партии, опираясь на крепко спаянную организацию сибирских областников, решили с их помощью оспорить власть у коммунистов и собрали в Томске чрезвычайный Сибирский съезд, выбрав на нём Областной совет с правами временной исполнительной власти. А вскоре созвали здесь же, в Томске, и Сибирскую областную думу с ещё большими, чем у Совета, директивными полномочиями. Тем самым у горноалтайских автономистов появилась возможность подтвердить свои права на самостоятельность, полученные от Временного правительства. В состав Сибирской областной думы они делегировали с этой целью, в частности, уже знакомых нам тридцативосьмилетнего Виктора Тибер-Петрова и двадцатипятилетнего Георгия Токмашева.

Оба они вошли в состав комиссии по национальным делам Сибирской думы, где им довелось познакомиться с приглашенным туда же в качестве консультанта сорокадвухлетним "профессором" Василием Ивановичем Анучиным. Профессорского звания он в то время, правда, ещё не имел, но некоторые почитатели его талантов из чувства некоторого пиетета иногда титуловали его именно так. И всё потому, видимо, что Василий Иванович являлся личностью однозначно незаурядной, а для некоторых даже и по-настоящему авторитетной.

В то же самое время в Томске-городе, а также и за его пределами были люди, относившиеся к этому человеку совершенно иначе. Завоевал он себе такую противоречивую репутацию тем, что в молодые годы подавал большие надежды и как учёный, и даже как писатель. Уроженец Сибири, он после окончания столичного Археологического института настолько хорошо зарекомендовал себя в среде видных питерских этнографов, что в 1904 г. получил от Русского географического общества высокое должностное назначение в красноярское отделение данного общества и деньги на несколько научных экспедиций для исследования быта и традиций енисейских остяков. Однако оказанного ему высокого доверия молодой учёный в конечном итоге, не оправдал, с должностными обязанностями не справился, научных отчётов по результатам экспедиций в столицу не представил, а добытые артефакты, по слухам, продал в частные коллекции и даже за границу. За что его навсегда отлучили от официальной науки, и в дальнейшем он зарабатывал себе на жизнь платными публичными лекциями.

В 1911 г. судьба закинула Анучина в Томск. Здесь он представился как гонимый властями учёный и на этой почве сразу же сошёлся с местными областниками и даже поселился на Преображенской улице, в черте так называемой Сибирской слободки – знаменитом квартале, где проживали виднейшие представители томской интеллигенции. Но, однако, и здесь, в Томске, Анучин сумел вскоре проявить присущую ему моральную нечистоплотность, вследствие чего рассорился и с Потаниным, и с Адриановым, а также с некоторыми другими томскими интеллектуалами, которые после всего случившегося надолго выдворили Василия Ивановича из своей среды.

Но вот пришёл революционный 1917 г., и Анучин, вступив в партию эсеров, сразу же выдвинулся в число передовых деятелей регионального революционного движения ("мартовского" типа). И, наверное, пошёл бы, что называется, и дальше в гору, если бы не всплыли его старые грешки, преданные гласности стараниями Александра Адрианова, опубликовавшего в редактируемой им газете "Сибирская жизнь" ряд разоблачительных материалов по поводу дореволюционной "научной" деятельности Анучина. Адрианова поддержали и некоторые другие представители не только томской, но ещё и красноярской интеллигенции, выдвинув против несостоявшегося учёного и писателя целый ряд обвинений в клевете и недобросовестности.

По данному вопросу осенью 1917 г. даже состоялся третейский суд, признавший предъявленные обвинения вполне обоснованными, то есть доказанными. В результате такого публичного осуждения Анучин вынужден был выйти из числа членов эсеровской партии, поставив таким образом крест на своей политической карьере. В результате он вновь вернулся на поприще, что называется, прикладной науки, каким-то образом всё-таки добившись утверждения себя в комиссию по национальным вопросам сначала Областного совета, а потом и Сибирской областной думы в качестве скромного пока что эксперта-консультанта по аборигенным этносам.

Здесь, в думской комиссии, под обаяние этого в известной степени научного и политического авантюриста и его авангардистских идей попал сначала молодой Георгий Токмашев, а потом и некоторые другие деятели движения за национально-культурное возрождение Горного Алтая. В своём письме из Томска, пришедшем в Алтайскую Горную думу 11 января 1918 г., Токмашев сообщил о знакомстве с Анучиным, а также о тех новых идеях, которыми он "напитался" после бесед с таким, как ему показалось, прогрессивно мыслящим учёным. Василий Анучин предложил деятелям алтайского национального возрождения весьма заманчивый план дальнейшего политического строительства в их регионе. Суть его основной идеи состояла в том, чтобы воссоздать в прежних границах ни много, ни мало, – а бывшее Ойротское ханство, включающее в себя Урянхай (современная Тыва), Хакасию, Горную Шорию, русский Горный Алтай, монгольский Горный Алтай и даже китайскую Джунгарию. Народы, населявшие данные территории, имели общие этнические (западномонгольские) корни и общую историческую судьбу и поэтому вполне могли, по мнению Анучина, объединиться в так называемую Среднеазиатскую республику, после чего войти в качестве территориально-национальной автономии в состав Российской федерации.

Было, конечно, от чего захватить дух у молодых и как раз к тому времени весьма поднабравшихся революционных амбиций алтайских националов. Однако объединение территорий, находившихся в тот момент за пределами границ Российского государства, являлось для сибиряков полной политической авантюрой или, в лучшем случае, весьма и весьма далёкой перспективой. Реальный же территориальный союз у алтайцев мог сложиться лишь с теми народами, которые проживали на русской стороне границы. Реально осознавая положение вещей, Георгий Токмашев для официального сообщения коллегам из Горной думы по поводу предложений Анучина выбрал достаточно умеренный тон и вполне взвешенные формулировки, но даже сквозь этот тщательно отредактированный самим автором текст просматривается, что называется, невооруженным глазом страстное нетерпение и желание уже как можно скорее кардинальным образом изменить судьбу своего народа.

"Я лично все-таки мечтаю, если будет возможно, выделиться в особую самостоятельную земскую единицу, в федерацию Алтая в союзе с минусинцами, и, может быть, к нам присоединится Урянхайский край. Очень было бы хорошо и очень возможно... В Национальном совете движет почти всю работу В.И. Анучин. Он подает нам готовые законопроекты на наше рассмотрение. Об устройстве Алтая Василий Иванович мыслит так: Алтай должен быть самостоятельным штатом с присоединением к нему минусинцев и Урянхая. Когда он делал мне это предложение, мне показалось очень возможным осуществление этого предложения Анучина, то есть о соединении этих народов в одну автономию. Конечно, Анучин как экономист прекрасно знаком со всем устройством республик и приводил много примеров. Выделение в самостоятельный штат – штука очень заманчивая. Почему не быть самостоятельными, почему не пользоваться нам совместно с минусинцами всем богатством Алтая?"