Текст книги "Поверить Кассандре"

Автор книги: Олег Крыжановский

Соавторы: Константин Жемер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Снежный хруст под ногами прекратился – его превосходительство действительный статский советник принял решение. На радость озябшему от ожидания извозчику и тем, двоим, из мертвецкой.

Ступив на порог отчего дома и, скидывая на руки горничной шубу, Сергей Ефимович немедленно осведомился о Вере Ивановне. Все гости уже разъехались, но госпожа писательница, к счастью, пока не отбыла. Она сидела в гостевой комнате у окна и с томным видом курила сигарету, вставленную в длинный, чёрного дерева, мундштук.

– Ах, Серёженька, я и не чаяла, что всё случится так скоро! – вскричала Вера Ивановна, завидев родственника. – Тебя чуть не убили эти ужасные нигилисты!

– Сигареты убивают ничуть не хуже господ нигилистов! – неодобрительно отозвался Сергей Ефимович. – А с такими-то лёгкими, как у тебя, и подавно. Вот я сейчас возьму и телефонирую Акимычу. Уж он не станет медлить с оздоровлением: «Вино Виаль» слаще мадеры покажется!

– Что ты, братец! – напугавшись, Вера Ивановна принялась одной рукой поспешно тушить в пепельнице сигарету, а другой разгонять дым. – В последнее время я позволяю себе курение крайне редко, только в минуты сильного душевного волнения. Давай сделаем вид, словно ты ничего не видел. Акимыч с его адскими снадобьями ладно, но ежели супруг узнает… Я ведь ему обещала бросить!

– Хорошо! – поспешно согласился Сергей Ефимович. – Готов закрыть глаза, но только в виду тех особых обстоятельств, которые меня сюда привели. Речь о твоём пророчестве, Вера! Я требую разъяснения, но не обычного, туманного – мне нужно полное понимание предмета, ведь там сказано, что опасность нависла не надо мной лично, но – над особой Государя.

– Я знала, что ты придёшь, – улыбнулась мадам сочинительница. – И готова подробно ответить на все вопросы – настолько, насколько это в моих силах. Но… позволь же докурить сигарету, раз уж такое дело…

Его превосходительство поморщился, но отказывать не стал, а положил на подоконник записку, многозначительно припечатав её ладонью.

– Насилу нашёл. Скажи на милость, сестрица, на кой ляд понадобилось прятать сие в мешок с кукурузой?

– Не знаю, – закурив новую сигарету, развела руками почтенная дама. – В момент озарения я себе не принадлежу. Похоже, будто пишешь под диктовку скорописью, не имея возможности вникнуть в суть написанного. То же и относительно поведения...

– Да-да, ты уже объясняла раньше, – нетерпеливо перебил Сергей Ефимович. – Помнится, даже, мы все понятливо кивали головами, но на самом деле не уразумели ни шиша…

– Я привыкла, – тихо вздохнула Вера Ивановна и, поднеся к свету записку, принялась читать. – Кроме Сёмушки… Семёна Васильевича, меня никто не понимает, а главное, до конца не верит, будто ничего никогда не сбывалось… Ах, право, я несчастная Кассандра^[20], чьи слова лишь сотрясают воздух, не доходя до сердца и ума…

– Это оттого, Вера, что в пророчествах твоих присутствуют две вещи, дающие повод: во-первых, сугубая неясность, я бы даже сказал – неопределённость, а во-вторых, некоторый процент всё же ошибочен, – ранее Сергей Ефимович нипочём не стал бы высказываться столь категорично, но нынешние обстоятельства, по его мнению, оправдывали бесцеремонность. – Обратимся к первой вещи и допустим, что террористу удалось прикончить меня в кабинете, значит, у тебя верно написано про павшего мыслителя. Но, как уже, вероятно, поведали доброхоты, пуля попала не в меня, а в книгу Платона: выходит, и в этом случае всё справедливо. Идя к себе из зимнего сада, я имел на руках записку и прочитал её, но существовала ли возможность, каким-либо образом повлиять на дальнейшие события?

Вера Ивановна отрицательно покачала головой, что подвигло Крыжановского продолжить:

– Следовательно, до событий человек находится в полнейшем тумане и ничего предпринять не может, а когда всё уже произошло, и нет решительно никакой возможности что-либо исправить – voilà, вокруг начинают кричать: ах, ведь это предсказано заранее, да настолько точно, что, если бы поверили, ничего и не случилось!

– Вот и ты, Серёженька, настроен contre moi^[21], вот и ты, – тихо и печально объявила мадам.

– Отнюдь, моя драгоценность! – решительно возразил его превосходительство. – Я пришёл сюда в твёрдом намерении с твоей помощью пролить свет на тайну записки. Большого ума не требуется, чтобы понять, кто такой Гектор, который как шут погиб в театре. Последние полтора года не было и дня, когда б я не думал о том случае. Поэтому слова «его убийцы», а не «убийца», как следовало полагать, ежели Дмитрий Богров был одиночкой, для меня – не пустой звук. А нынешний визит террориста – наглядное тому подтверждение…

– И подтверждение написанному, – согласилась Вера Ивановна, погладив пальцами записку.

– Тут всё ясно, но вот дальше… Пожалуйте вам: и угроза Императору, и лживый пророк с огненными знамениями, но главное – подлые ахейцы! – Сергей Ефимович взял из рук кузины листок и потряс им в воздухе. – Кто они такие, эти ахейцы? Словечко ведь выбрано тобою неспроста, пусть и в сомнамбулическом состоянии…

– Я не знаю, Серёженька… Не могу объяснить… Может, позже? – мадам произнесла эти слова столь жалобно, что Сергей Ефимович никоим образом не посмел выразить неудовольствие, только разочарованно опустил долу взор.

– Зато мне совершенно понятно иное, – с большей уверенностью в голосе продолжила Вера Ивановна. – А именно, слова: «…словно агнец приготовлен для закланья».

Сергей Ефимович заинтересованно поднял глаза, и Вера Ивановна начала объяснять.

– Ты, как Homo Legens^[22], наверняка хорошо осведомлён, что в истории разных народов случались моменты, когда от рук подданных погибал тот или иной Помазанник Божий. И всякий раз перед казнью возникал момент, когда народ имел волю решать: жить или умереть самодержцу, воплощающему в себе Образ Божий. Похоже… Нет, я в том абсолютно уверена – России вскоре предстоит испытание подобным выбором. И горе, если мы это испытание не пройдём!

– Типун тебе на язык! – задрожав, вскричал Сергей Иванович. – Не смей шутить подобными вещами, привыкла в своих романах нагонять драматизм!

– Горе народу, дерзнувшему поднять руку на Помазанника! – неземным голосом вещала меж тем Вера Ивановна. Глаза её загорелись каким-то пугающим внутренним огнём, заставившим думать, что женщина действительно более себе не принадлежит. – Вспомни, как случилось в Британии в XVII веке, когда взошёл на эшафот Карл I Стюарт. После его казни беды терзали страну до тех пор, пока жители, раскаявшись за дела свои, не вырыли из могилы труп Оливера Кромвеля – убийцы короля, и не вздёрнули на виселице как преступника.

– Да-да, я помню, – поспешно заверил Крыжановский, который начал справедливо опасаться, что у кузины может случиться ещё один приступ. – Хорошо, что англичане вовремя опомнились, и останки лорда-протектора не успели истлеть в земле, иначе не вышло бы его повесить…

– Теперь ты сам изволишь шутить, Серёженька? – уже обычным своим голосом поинтересовалась Вера Ивановна. – Напрасно! Говорят, тело Кромвеля дожидалось суда потомков, почти не подвергаясь тлену.

– Ничего подобного слышать не доводилось, – пожал плечами его превосходительство. – Однако спорить не стану, ибо мы и так отклонились от сути предмета. К счастью, наш Государь пока жив-здоров, чего и всем желает. Но как оградить его от козней и угроз – вот в чём вопрос? Неужели я так и уйду от тебя, не получив того, за чем пришёл, а именно – конца ниточки, каковая может привести к треклятым ахейцам?!

– Отнюдь, братец! – Вера Ивановна проникновенно сжала его руку. – В утилитарном плане данное предсказание имеет целью отвлечь тебя от обыденной жизни и определённым образом настроить внимание, дабы не пропустить знаки судьбы, ежели таковые будут явлены. Будь внимателен, Серёженька и жди знаков!

– Это всё?! – Сергей Ефимович отнял руку и, холодно поклонившись, повернулся к двери. В неё немедленно постучали.

Возникший на пороге Полидор, несомненно, подслушивал у замочной скважины, о чём свидетельствовали его неестественно распушенные бакенбарды. Такая уж за стариком водилась привычка: станет под дверью и давай наяривать рукой бакенбарды. По степени их пушистости всяк в доме мог сказать, как давно мажордом находится у замочной скважины.

«Весь разговор слышал, шельма!» – определил Сергей Ефимович.

– Ваше превосходительство, к вам посетитель! – торжественно провозгласил Полидор, подавая визитную карточку. В ней значилось: «Циолковский Константин Эдуардович, изобретатель».

– Изобретатель!!! – яростно зарычал его превосходительство. – Не имею чести знать… Незваным изволил пожаловать, как террорист! Вот я его…

Одним прыжком почтенная писательница преодолела разделявшее их расстояние и вцепилась Сергею Ефимовичу в руку.

– Это я пригласила Костика! Нарочно у тебя осталась, сказавшись больной, исключительно ради устройства вашей встречи.

Крыжановский недоуменно взглянул на кузину, а затем ещё раз прочёл визитку пришельца.

– Не спрашивай, Серёженька, откуда мне то известно, но Костик каким-то образом для тебя очень важен. Очень-очень важен, и не только для тебя – для всех людей, поверь мне! – горячо прошептала Вера Ивановна.

– Полагаю, я для этого господина тоже не бесполезен, – недобро ухмыльнулся Сергей Ефимович. – Как-никак, являюсь председателем Императорской комиссии по изобретательству. Признайся, ведь я ему именно в этом качестве интересен?

Вера Ивановна опустила глаза.

– Элементарная этика не позволяет мне интересоваться, что именно связывает тебя с этим Костиком, – многозначительно приподнял бровь его превосходительство. – Но, позволь узнать, какую такую гадость изобрёл твой протеже? Паровую печатную машинку или же футляр для сбережения усов от намокания при питии?

Вера Ивановна, женщина невероятно бледная от природы, покраснела так сильно, что цвет лица её стал почти здоровым.

– Судьба Константина Эдуардовича поразительным образом повторяет мою собственную, – сказала дама страстно. – В детстве он сильно заболел скарлатиной – врачи полагали, что не выживет. Но Костя превозмог болезнь, только практически перестал слышать. Из-за глухоты он вынужден был уйти из гимназии…

– Действительно: ты, ведь, помнится, тоже ушла из гимназии по болезни, – подивился Сергей Ефимович.

– И так же, как я, Костик со всей серьёзностью занялся домашним образованием, – продолжила Вера Ивановна. – Пребывая в мире, лишённом звуков, мальчик читал книги и грезил о грядущем – о том, как человек, преодолев оковы земного тяготения, устремится ввысь. Этому стремлению Константин Эдуардович посвятил всю свою жизнь. Ах, Серёженька, жаль ты не знаком с его повестью «На Луне»! Дивная и пророческая вещь! На поприще сочинительства мы и познакомились...

Вера Ивановна пустилась в долгий рассказ, из коего следовало, что её друг Константин Циолковский – личность совершенно неординарная, более того – гениальная, а Сергей Ефимович облегчённо думал:

«Вот в чём дело! У Веры ведь большая часть романов – про космические путешествия, так что тут всего лишь писательская солидарность, а не адюльтер. А я, грешным делом, решил, будто мещанский упадок нравов добрался и до нашего сословья. Но, похоже, я догадываюсь, о каком изобретении идёт речь. И догадка отнюдь не радует».

– Но что же он изобрёл? – повторил свой вопрос Сергей Ефимович.

– Кос… Константин Эдуардович изобрёл новый дирижабль! – драчливым тоном заявила мадам. – Я знаю, что ты крепко недолюбливаешь само это слово – «дирижабль», но умоляю на время оставить былое, и хотя бы выслушать человека…

– Вера, – мягко сказал Крыжановский. – Тут дело вовсе не в твоём старом предсказании относительно лошади, сломавшей ногу. История про изобретателя-самоучку, который вот уже два десятка лет, вопреки мнению самых авторитетных учёных, упорно пытается внедрить проект неспособного летать железного аэростата, мне хорошо известна, вот только фамилию чудака я запамятовал – хорошо, ты напомнила. В научных кругах эта история вроде вздорного анекдота. И из меня тоже выйдет посмешище, начни я способствовать твоему Костику в постройке фантастического летательного аппарата!

– Он уже построен, – тихо сказала писательница, – и находится на комендантском аэродроме в Коломягах.

– Но – как?! – удивился Сергей Ефимович. – На какие средства?

– Мы с мужем организовали сбор пожертвований среди доброхотов, а сама я перечислила Константину Эдуардовичу весь гонорар за «В ином мире»^[23].

«Так я и думал, – спускаясь в приёмную, мысленно сокрушался Сергей Ефимович. – Интересно, Вера сама хоть различает где реальность, а где выдуманный мир, который существует исключительно в её писательском воображении? Мир, где есть космические полёты, и где вольно заплести клубок интриг и загадок, совершенно не заботясь об его распутывании, повествование же закончить какой-нибудь слезливой сценкой да красивой фразкой. Остальное, мол, Homo Legens пускай додумывает сам. В жизни всё иначе: загадки приходится распутывать до конца и, между прочим, без помощи подсказок в виде небесных огненных знамений. А небесные путешествия возможны лишь в прожектах безумных изобретателей».

Человек в приёмной выглядел соответствующим образом: лет пятидесяти с гаком, одет в неновую сюртучную пару; галстук свёрнут набок; борода всклокочена, а за стёклами круглых очков горят неугасимым пламенем глаза.

Завидев хозяина дома, гость вскочил с дивана, отчего принесённые им рулоны чертежей посыпались на пол, и громогласно, с провинциальной церемонностью, провозгласил:

– Премного желаю здравствовать, ваше превосходительство!

– И вам того же, сударь, – слегка поклонился Крыжановский. – Вижу, вы горите желанием немедленно перейти к делу, потому отбросим прелюдии и приступим…

В ответ Циолковский молниеносно сунул руку в карман и выхватил весьма странное устройство, напоминающее отчасти медицинский стетоскоп, а отчасти –сильно уменьшенную граммофонную трубу.

При виде штуковины Крыжановский, который в этот день уже пережил одно покушение на свою жизнь, усилием воли подавил желание попятиться назад.

К счастью, устройство оказалось вовсе не оружием, а всего лишь трубой для усиления слуха. Изобретатель приложил её к уху и, выпучив глаза, крикнул:

– Ас-с-сь?

Сергей Ефимович повторил свою пропозицию, с каковой Константин Эдуардович охотно согласился. А затем, словно корабль, что, выходя в плавание, расправляет паруса, развернул чертежи и пустился в объяснения.

– Прошу извинить за навязчивость – ведь не написал, а сразу стал искать личной встречи, но имелась опаска, что вы, как и прочие, к кому обращался, отправите письмо в корзину, не читая. Вот, смотрите: исправлены все прежние ошибки… В первую голову – теплопередача: её вдвое уменьшает запатентованный мною материал обшивки. Далее – двигатель… Теперь это –мощный полуреактивный агрегат, работающий на керосине. Выделяемого им тепла с лихвой хватит как на подогрев подъёмного газа в баллоне, так и на движение со скоростью выше, чем у курьерского экспресса. Что касается дальности полёта, то она больше, чем у любого аэроплана. И, наконец, проблема плавного спуска дирижабля на землю решена при помощи управляемых клапанов для стравливания разогретого воздуха. Таким образом, все спорные вопросы, на которые указывали в своё время профессор Фёдоров, а также господа Поморцев и Кованько, полностью разрешены…

Сергей Ефимович слушал молча. Раз, правда, для кое-какого уточнения попробовал перебить собеседника, но, нарвавшись на чудовищное «Ас-с-сь?», более не повторял попыток. Лишь в конце поинтересовался: когда дирижабль будет готов к полёту?

– Дело шести-семи дней! – с пафосом объявил Циолковский. – Максимум – декады.

– Но сейчас зима, холод – условия прямо скажем не для полётов, может, стоит отложить до весны? – Сергей Ефимович осёкся, ибо изобретатель неожиданно выпучил глаза и, замахав руками, вскричал:

– Что вы, что вы! Условия самые, что ни на есть, подходящие – увидите, как мой аппарат подвержен обледенению, вернее – наоборот, не подвержен…

– Хорошо, – поспешно согласился его превосходительство. – Как будете готовы, потрудитесь меня оповестить: я тотчас же приеду и, ежели полёт пройдёт удачно, можете рассчитывать на мою личную поддержку, а равно – на благосклонное отношение Императорской комиссии.

Большего Циолковский не смел и ожидать. На дворе стояла глубокая ночь, когда он, совершенно счастливый и плотно поужинавший, покидал гостеприимный дом Крыжановских. А Сергей Ефимович засел за работу – встрясок, на которые оказался богат прошедший день, оказалось более чем достаточно. К утру на письменном столе лежала папка с полностью готовым «Законоположением».

Глава 4

Молодой человек, влюблённый в электричество

9 января 1913 г.

«Мѣблированные апартаменты мосье Карманова», – именно такая надпись виднелась на аккуратном фасаде доходного дома – одного из многих на Бассейной улице. По чести сказать, внимания прохожих в должной мере эта вывеска не привлекала, хотя стараний и средств она в свое время забрала «нематерьяльно много», как любит выражаться хозяин средств, стараний, вывески, да и самого доходного дома – Роман Модестович Карманов.

В настоящую минуту мосье Карманов стоит у парадного входа и меряет властным взором улицу, точно это – его собственное подворье, а сам он по рождению принадлежит вовсе не к мещанскому сословию, а к графскому, а то и княжескому роду.

Вдалеке кричат вороны, в двери булочной ломится бродяга, по небрежно очищенной от снега дороге трясется извозчик – все идет своим чередом в этот самый обычнейший из всех дней. У Романа Модестовича шикарное настроение – мир вращается вокруг него в положенном ритме, прохожие низко кланяются, и от каждого такого поклона Карманову кажется, будто он на вершок воспаряет в небеса. Тело почти невесомо, каждый новый вдох наполняет нутро легчайшим эфиром, да так, что собственный упитанный зад поневоле может показаться диковинного вида монгольфьером, а узкие и покатые бабьи плечики – хищно развёрнутыми крыльями новейшего Ньюпора^[24]. Чем не счастье? В этакую светлую минуту немудрено позабыть обо всем на свете… Ну, разве что, исключая столь важное событие, как появление одной из жилиц – придавленной жизнью женщины, что бочком пыталась проскользнуть мимо.

– А-а-а! – заорал Карманов на всю округу. – Марийка! Никак деньгу принесла, горемыка сердешная?! Молодчинка-молодчинка! Давай сюда, давай! А месяц ещё вчера кончился, между прочим! Не запамятовала, что это значит, матушка?

Бедная женщина сгорбилась и засеменила к крикуну-домовладельцу.

– ‘Оман Модестофич! – женщина оказалась неожиданно картавой. – Помилуйте! Он опять всё п’опил! Ей-ей, п’о-о-опил! За’аботал на угольке и в тот же день п’опил! До копе-е-еюшки! Вы бы пов’еменили денёк-д’угой, а, благодетель? Детишек ко’мить нечем, а цены-то нонче – сами знаете, какие. Вот, саечку в булошной под честное слово дали…

Со своей немыслимой высоты Карманов грозно взирал на Марийку, готовясь обрушить на голову несчастной громы и молнии.

– Доброе утро, Роман Модестович, всё лютуете?

– А?! – сверзившись с небес, завертел головой Карманов.

– Утро доброе, – повторил голос.

– Кто это? – спросил Карманов, вытаращившись на должницу, будто это она чревовещала.

– Совесть ваша, Роман Модестович, – ответил голос, и звонкий смех запрыгал между стеной дома и величественным сооружением дворника Абдаллы – здоровенным грязно-белым сугробом.

Мосье Карманов, наконец, додумался возвести глаза вверх, и с удивлением обнаружил, что и выше его головы также существует жизнь – в окне чердачного этажа маячило молодое симпатичное мужское лицо. Лицо имело наглость улыбаться самым бесшабашным и непочтительным образом.

– Который раз, господин инженер, я обещаюсь выгнать вас по прошествии месяца…

Обладатель бесшабашной улыбки удивленно, но, опять-таки совершенно непочтительно вскинул брови.

– …Потому что на следующий день как заплатите, вы становитесь невыносимы! – закончил Роман Модестович.

– Ну-у-у, – ничуть не смутившись, протянул насмешник. – Один день в месяц можно и потерпеть, сие не так страшно, мы-то вас кажный день терпим! Смотрим, как издеваетесь над теми, кому Царство Небесное, и удивляемся – неужели страха не имеете?

Насторожившись, Карманов не удержался от вопроса:

– Чего это я обязан иметь страх?

– А оттого, что на небеса могут не пустить вот за этих сирых и убогих, которых нынче топчете…

– Вы очень молоды… – сказал Карманов, смягчившись вдруг. – Еще поймете: мы не так богаты, чтобы иметь моральные принципы. А миром правят… себялюбцы и изверги в блестящих мундирах, обрызганных кровью этих ваших сирых да убогих…

– Я, всего лишь, хотел пожелать доброго утра! – крикнул насмешник и захлопнул ставни. Марийка, воспользовавшись моментом, успела убраться с глаз ещё раньше.

Воистину, мир мечты удачно маскируется под царство химер. Кто бы знал, что за крашенным в перванш фасадом кармановских меблирашек, среди тоскливых каморок и удручающего быта, скрывается юдоль светлых грез и мечтаний, в столь полной мере свойственных жизнерадостной Гебе^[25].

Проживающий в мансарде Павел Андреевич Циммер – тот самый молодой человек, который только что ловко поглумился над домовладельцем, улёгся на старенький скрипучий диванчик и принялся блуждать взором по замысловатым узорам потёков на стенах и потолке.

Своей рассудочной частью Павел Андреевич усматривал в тех потёках дремучую некомпетентность нелюбимого им Карманова, который велит наисрочнейшим образом изготавливать новую вывеску, а сам довёл дом до того, что повсюду крыша течёт. Оно ладно, если бы речь шла о крыше обычной, но эта – сложнейшая инженерная система: кирпичная кладка, слой войлока, глина с опилками, каковая и течь-то по замыслу создателей не может. Между тем, вода от подтаявшего на крыше снега торит дорожку, хоть ты лопни!

Чувственная же часть Павла Андреевича взирала на мир под иным углом: уродливые потёки, как нельзя лучше способные проиллюстрировать убогость бытия, представлялись барочными завитками и финтифлюшками, совсем как те вирши, что вьются в голове…

Циммер дернулся как от боли, протянутая рука замерла в воздухе… Прогрессивной молодежи неприлично чертыхаться, потому молодой человек загнул что-то невразумительное, но прогрессивное, после чего снова обмяк на диване.

– За минутою минута однообразной чередой…, – тихо продекламировал он и осёкся. – Эх, не подает нынче муза, приходите на следующей неделе, с четырех до пяти…»

Рядом, под рукой – томик Гюго, лучший советчик всех влюблённых. Циммер раскрыл его наугад и прочитал: «Нравственная чума, которую держат под дулами пушек…»

– Какое замечательное напутствие, – задумчиво проговорил молодой человек, обмахиваясь тяжелым томиком как веером. – Хорошо, что сегодня я ее не увижу, ну а что подходить к ней пока не имеет глубокого смысла, то мне и без вас, Виктор Йозефович, известно… Дальше, помнится, у вас будет что-то про монастырь – путь смирения, и тому подобное. Но сами вы, Виктор Йозефович, слыли известным бабником, мне же потребна всего-то одна-единственная девушка. И к ней, простите, на хромой Коззете не подъедешь!

Снаружи послышался какой-то шум, заставивший Циммера прервать сентенции и выглянуть в окно. Из переулка ухарски вылетел «ванька», везущий какого-то господина в богатой шубе.

– Побереги-и-сь, православные! – страшно заорал «ванька», осаживая коня у дома, что принадлежал генерал-поручице Ермаковой.

Седок вышел из коляски и расплатился – судя по физиономии извозчика, весьма щедро. Не оборачиваясь, господин бросил на ходу:

– Жди здесь, братец!

С крыльца за этой сценой пристально наблюдал мосье Карманов, который, укутавшись, сидел в качающемся кресле и сжимал упрятанными в рукавицы ладонями газету. «Новое время» или «Русское слово» – иных Роман Модестович не признавал. Само времяпрепровождение на крыльце с газетой он называл не иначе как моционом.

– Что пишут-то, господин хороший? – спросил извозчик, стянув с макушки шапку, и вытирая ею пот с лица.

Карманов поглядел на мужика так, будто это не он сам, а его кобыла вдруг заговорила.

– Изволь, коль интересно. В Лондоне суфражистки грозятся перебить кабинет министров. И потому министров круглосуточно охраняет тайная полиция, а на службу они ездят по специальным туннелям под городом. У нас никакие туннели не предусмотрены – ездить приходится по мостовым, а мостовые, как тебе известно, бесхозными не бывают. Это я к тому, мужичок, что, коль седока своего дождаться охота, придётся уплатить мзду в размере трёх копеек.

– Пошто так, господин хороший? – опешил извозчик.

– Плати, не то дворника кликну, а он тебя за пределы околотка выпроводит, – процедил Карманов. – В другой раз вспомнишь сей случай и поостережёшься отвлекать серьёзных людей от дела. И станешь радоваться, что ты для них – незаметная блоха.

Пришлось платить – деваться некуда, седока-то упускать неохота. Вернувшись на облучок, извозчик затих. Взгляды, которые он кидал на мосье Карманова, не оставляли сомнения в том, что и этот мосье, и его наука будут вспоминаться часто и нецензурно.

Роману Модестовичу – что с гуся вода: газету он отложил, лишь прочитав от корки до корки. А, отложив, гаркнул:

– Ну, что, злыдни, кончили?

– Усэ зроблэно, – отвечал Василь, гунявый хохол с припухлыми глазами пьяницы. Вдвоём с коллегой-собутыльником Петром они осторожно подняли над головой большую жестяную вывеску. От той, что висела на стене, она отличалась столь же разительно, насколько отличается проститутка от нищенки.

Широкими шагами Карманов померил крыльцо – раз и два.

– Дело – табак, – проворчал он. – У кого учились малевать? Руки оторвать и вам, и учителям! Ну, ладно, пусть сохнет!

Люди заулыбались и радостно переглянулись.

– Но денег не дам!

– Чому це?!!

Карманов уставился на работников, улыбаясь одной стороной лица, а вторую будто схватил паралич.

– Эвон как…, – подхватил третий детина, Игнат, которого «художники» держали на подхвате. Игнат стоял с ведром и глядел недобро, то напрягая, то расслабляя кулаки, отчего дужка металлического ведра в руке жалобно охала.

– Вчера, когда просили повременить с оплатой, я согласился, ведь так? А вы, наверное, решили, будто из меня теперь можно верёвки вить?

– Хто? Мы?!

– А нынче вечером у себя на этаже гулять собирались, а разрешения не испросили, между прочим, – продолжил Карманов надменно. – Простой люд с первого этажа всегда испрашивает, а вы, раз этажом выше взлетели, да у меня расположением пользуетесь, так уж и не надо! За такое вылетели бы у меня наутро соколами ясными, а так…разрешаю. Согласитесь, за кое-как исполненную работу это – царская плата. Гуляйте на здоровье, только мебель не ломайте… А денег – не дам!

– На какие шиши гулять-то теперь?!! – заблажил детина с ведром.

Дверь хлопнула негромко, поставив точку в разговоре.

Невольный свидетель Циммер усмехнулся и подумал: «В этом весь Карманов…» А работники собирали инструментарий, ругаясь вполголоса неразборчиво – с хозяина станется и подслушать! А может, и доложит кто – ведь узнал же он как-то о намеченной гульбе!

– Щоб тэбэ пидийняло, та й гэпнуло, бисова дытына! – бросил напоследок Василь.

«Живописцы», похватав орудия труда, поднялись на крыльцо и пропали из виду, но почти тотчас появились вновь – из распахнутой двери донесся окрик Карманова:

– Куда прёшь через парадную?! В конец охамели?!

– Так тут же пйать домов навколо…! – наивно возмутился хохол – А ще й усэ майно на соби пэрты!

Владелец доходного дома ненатурально посочувствовал:

– Традиция, братцы! Не нам менять! – и хлопнул дверью.

Устав от спектакля, Циммер облачился в шинельку на рыбьем меху да видавшую виды фуражку и вышел, имея настойчивое желание прогуляться и развеяться.

– Господин инженер-электрик, не уделите ли минутку? – обрадовано вопросил попавшийся навстречу всё тот же Роман Модестович. – Тут появилось одно сомнение, касающееся ваших бывших соотечественников, помогите разрешить…

Молодой человек поморщился – сколько раз уже объяснялось, что в столицу он приехал не из Франкфурта, а всего лишь из Москвы, но… Стоило один раз, не подумав, заикнуться о Франкфуртской выставке, на которой довелось побывать в раннем детстве, и теперь Карманова не переубедишь. Павел вообще заметил, что если человека прозывают в глаза и за глаза казбеком, то он, наверное, из Сибири, а если зовут немцем – должно быть, коренной москвич.

– Прочитал, немцы ваши разжигают страсти вокруг событий в Турции, намеренно компрометируя балканский союз в глазах мировой общественности. Вы, как лицо образованное…

Слушать надобности нет – Карманов вещает для стоящей рядом с ним сожительницы Ксении, которая о мировых событиях привыкла судить исключительно со слов Романа Модестовича. Последнего это более чем устраивает – он не просто владелец дома, он здесь немножко бог.

Не имея желания вникать в политический трёп, Павел скучающе водил глазами по сторонам.

Половина нижнего этажа доходного дома – та, что имела выход только во дворы, использовалась днем под хозяйственные нужды, а после заката тут собиралось на ночлег отребье со всего околотка, принося хозяину какой-никакой, а доходец. Многие приходили просто посидеть, поиграть, выпить: от них воровства и прочих безобразий почти не случалось – понятия у людей такие: не гадить где живёшь, зато соседним домам эти ночные постояльцы причиняли немало хлопот, так что Карманова недолюбливал не один Циммер.

Спрашивается, если всё вокруг столь ненавистно нашему достойному молодому человеку, то какого лешего он не съедет на другую квартиру? Отчего блестящий выпускник Императорского Московского технического училища^[26], состоящий в должности полномочного представителя американской фирмы «THE TESLA ELECTRIC LIGHT MANUFACTURING. CO», вынужден искать поэтическое вдохновение, разглядывая грязные потёки на потолке?

Ответ отчасти кроется в незавидном финансовом положении господина Циммера (в последний год дела его филиала, как, впрочем, и самой фирмы, обстояли неважно), однако, главным образом ответ следует искать в другом: означенный господин сильно привязался к своей скверной мансарде (хотя за ту же плату можно было бы подыскать более приличное жильё). Эту привязанность легко объяснить, если вспомнить об уже упомянутой влюблённости Павла Андреевича. Дело в том, что предмет его обожания проживает не где-нибудь, а в доме генерал-поручицы, окна же заветной квартиры расположены как раз напротив окон мансарды – ну, может, чуть-чуть пониже…

Ольга – так зовут ту, что сумела пробудить поэтику в душе Циммера – душе, казалось, состоящей из одних лишь шестерёнок да свечей профессора Яблочкова^[27]!