Текст книги "Пепельная тетрадь"
Автор книги: Оксана Ветловская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Но самое ужасное в моих бредовых странствиях оказалось… Нет, даже не то, что здесь я слышал чужие мысли, – стоило мне взглянуть на какого-либо человека, его размышления начинали звучать в моей голове, оттесняя на задний план мои собственные, а «своего» мальчика я так и вовсе слышал почти постоянно. И даже не то, что мне, очевидно, предстояло написать о страсти несовершеннолетних – в конце концов, почему бы и нет, в этом пугающе взрослом романе двух едва-едва подростков была своя поэзия и красота.
Самое ужасное заключалось в том, что мой герой быстро повзрослел (а та прекрасная девочка, его возлюбленная, умерла).
И тогда выяснилось, что мне предстоит написать роман об извращенце. О маньяке. О самом отвратительном человеке из всех, кого я когда-либо встречал в жизни или о ком слышал или читал…
Вот когда начался истинный бред и сущий кошмар.
Поначалу это были только чужие мысли, которые я, к своему несчастью, исправно слышал каждый миг. Человека, за которым я наблюдал, непрестанно терзала похоть, он был глубоко помешан на девочках десяти-двенадцати лет. Вместе с тем подопечный мой (внешне – отталкивающе красивый высокий брюнет крепкого сложения) на самом деле был жалок – бесталанный литератор и скверный преподаватель, не имеющий за душой ничего, кроме своей тайной и гнусной мании, которую он удачно скрывал от окружающих и пестовал в некоем извращенно-поэтическом духе. Проклиная все на свете и себя прежде всего, я таскался за ним по паркам и скверам, вынужденный воспринимать все то, что мой чертов главный герой себе с размахом воображал, разглядывая играющих девочек. Меня не покидало чувство, будто я с ног до головы измазался в нечистотах. Я всячески уповал на то, что все это когда-нибудь (и довольно скоро) закончится и сюжет наконец обратится к чему-нибудь иному, хотя бы более приемлемому, – не могло же быть так, чтобы мой будущий великий роман, призванный прославить меня в веках, был целиком посвящен грязным фантазиям какого-то мерзавца на тему совокупления с несовершеннолетними. Но ничего не менялось. Герой шатался по проституткам, выискивая среди них самых молоденьких и худеньких, похожих на детей, затем предпринял попытку – к моему облегчению, неудачную – найти себе предмет своей гнусной страсти при помощи сводни. У меня было полнейшее ощущение, будто это меня протащили через расшатанные ложа всех проституток и грязные каморки всех сводней. Мне уже хотелось выть от происходящего, но я терпел: в конце концов, в руках художника этот материал, возможно, будет не так уж плох… и уж всяко – непредставимо скандален… а мне ведь именно это и нужно.
Между тем спираль сюжета, вызывая мое отчаяние, уходила в какие-то адские глубины. Ненавистный мой герой перебрался на другой континент и там спустя весьма непродолжительное (для меня) время снял комнату в доме. Хозяйка дома была вдовой, и у нее была дочь – русая яркогубая девочка двенадцати лет.
Отныне я был не просто очевидцем чужих мерзких фантазий. Теперь мне грозило стать почти соучастником возможного преступления… или по меньшей мере его главным свидетелем.
Мой герой, мерзавец щепетильный, эстетствующий и до ненормальности самовлюбленный (и этим до тошноты похожий на меня), вел дневник, куда неосмотрительно записывал самые сокровенные и грязные свои помыслы (если бы я сочинял роман, а не был вынужден просто созерцать его развитие, то сам никогда бы не опустился до такой халтурной детали). Подобно многим подлецам, мой персонаж был редкостный трус, он едва ли бы когда-нибудь осмелился убить мать или открыто растлевать девочку и довольствовался втиранием в доверие к первой, чтобы почаще бывать со второй. Напрочь изведясь омерзением и ненавистью, я от души благословлял его трусость и законобоязнь, надеясь, что мне не придется подглядеть – и испытать – самое ужасное.
Однако в этом бредовом мире мое полусуществование отличалось не только умением читать мысли окружающих людей (проклятье, персонажей, напоминал я себе, персонажей), но и способностью ощущать некие силовые линии, по которым формировалось возможное будущее. Таким образом, в какой-то момент я осознал, что мой отвратительный герой не станет собственноручно убивать мать девочки, но сделает все, чтобы она погибла более или менее естественным образом. Вокруг самого же ребенка витала ясно ощутимая аура горчайшей обреченности – короткая, бестолковая, разрушенная жизнь. До основания разрушенная в том числе и моим негодяем-героем.
Казалось бы, какое мне дело? Каждый день в том оставленном за порогом дьявольских врат мире, где я родился, погибает множество женщин и детей. Я никогда не отличался сочувствием – напротив, был замкнутым в себе и упивающимся собой эгоистом. Никогда не сострадал незнакомцам – ни женщинам, ни детям, – лицемерно полагая, что тем самым сохраняю душевные силы для творчества. Я вообще понятия раньше не имел, каково это. Тогда почему мне теперь было так тошно? Лишь потому, что я неотлучно следовал за почти-убийцей и совратителем и разделял его страх перед возможной ответственностью? Черт знает…
Я был уже уверен в том, что Манфред – или какие имена он носит на самом деле – попросту провел меня и жестоко посмеялся надо мной. Швырнул меня в литературный ад самого гнусного сюжета, где теперь я буду пребывать до скончания времен – или пока не сойду с ума, или покуда не погибну, не покончу с собой, если это здесь вообще осуществимо…
Неисчислимое множество раз я порывался бросить все и убраться отсюда. И всякий раз останавливал меня не только страх перед тем, что я отопру заветным ключом книжный шкаф, который приглядел в этом доме, и обнаружу в нем лишь глухую стенку. В равной мере я боялся, что в мое отсутствие мой омерзительный герой обстряпает все свои отвратнейшие дела.
И я решил убить его.
Кажется, в ящике своего письменного стола он хранил пистолет. Это было не точно. Увы, в этом мире меня зачастую посещало знание о деталях, относящихся к прошлому или будущему, но не к настоящему. Тем не менее я решил попытаться. Больше мне ничего не оставалось. Я сходил с ума от ненависти, гадливости, ужаса и безнадежности. Внешне столь безобидный труд – подбирать, огранять, сочетать между собой слова и укладывать их на бумагу, почти женское занятие, все равно что вышивка. И как же непереносимо оказалось находиться внутри того… пространства? вселенной?.. которая, как выяснилось, скрывается за стежками слов.
Одним злополучным утром я, после очередного рывка здешнего сумасшедшего времени, очнулся в его съемной комнате – пустой – и решил проверить, на месте ли пистолет (я и сам редкостный трус и сильно сомневался, что у меня хватило бы духу вот так сразу взять и выстрелить в человека). Из окна донесся шелест шин по гравию – мать девочки куда-то уезжала на автомобиле.
В этот миг ко мне пришло знание, что девочка в доме одна – точнее, наедине с моим проклятым персонажем. И, возможно, что-то непоправимое случится уже сегодня, уже сейчас.
Я быстро вышел в коридор, упиравшийся в лестничную площадку второго этажа, и едва не столкнулся с ним – с моим отвратительным героем, – спешащим куда-то из ванной, облаченным в бледную шелковую пижаму с узором на спине и оттого похожим на огромного паука. Спешил он – в следующий же миг понял я – в комнату девочки. И прежде чем я успел что-либо сообразить, у меня вырвалось по-русски:
– Стойте!..
Даже если он меня услышал, то – швейцарец по отцу, англичанин по матери – вряд ли понял, русского он никогда не изучал. Однако же остановился. Обернулся.
– Ни с места… – растерянно пробормотал я все еще по-русски.
– Вы кто такой? – спросил он на английском, с сильным испугом и яростным негодованием. – Откуда вы здесь?
Очевидно, заговорив с ним, я проявил себя – либо вообще в этом мире, либо только в его восприятии… Неважно. В любом случае все было кончено. Мой «золотой» сюжет, предназначенный с ветерком прокатить меня прямиком к литературной славе, с грохотом летел под откос. И я не чувствовал никакого сожаления. Почти…
– Не смейте ее трогать, – прошипел я все еще по-русски, забыв перейти на его язык – на тот язык, который должен был стать строительным материалом моего проклятущего несбывшегося романа.
Самое поразительное – этот человек, о котором я знал решительно все (в том числе то, что ему неоткуда было знать русский), – он меня понял.
На его красивом, загорелом, почти карикатурно мужественном лице отразился сверхъестественный ужас.
– Откуда вы… откуда… – забормотал он по-английски.
– Да я всё про тебя знаю, сукин ты сын, – понесло меня. – Похотливый мерзавец. Убирайся отсюда, убирайся из этого города, не то я обращусь в полицию. Ты и пальцем не тронешь ни ее, ни ее мать!
– Да я и не собирался, с чего вы взяли…
Тут он отшатнулся, его лицо выразило ужас воистину запредельный, хотя казалось, больше было некуда.
– Так вот как ты выглядишь, – с жутким мертвенным спокойствием сказал он. – С детства я знал, что кто-то наблюдает за мной. Тот, кто меня ненавидит, презирает. И я всегда ненавидел и презирал сам себя. Знал бы ты, как я тебя ненавижу. Ты, ублюдок, мне всю жизнь изломал…
Наш безумный разговор не мог не привлечь внимания девочки, что находилась в комнате неподалеку. Она выглянула на лестничную площадку. Белая майка, белые трусики, подстриженные волнистые русые волосы. Прозрачные серые глаза. Она была красива. И увы, далеко, далеко не невинна. Даже я всегда задерживал на ней взгляд, завороженный сочетанием ее ясной солнечной детскости и некой тончайшей испорченности…
– Лола, беги! – крикнул я ей, все еще по-русски, и она в панике отскочила – тоже поняла меня?.. – Беги прочь отсюда, беги к матери и не возвращайтесь сюда! – прибавил я по-английски, и тут мой проклятый герой схватил шаткий столик у стены (по всему дому было полно подобной бестолковой мебели) и с размаху обрушил мне на голову.
Я успел поднять руки, и удар пришелся по ним. Я свалился на пол и едва успел увернуться от нового удара. Столик с грохотом разлетелся на части. Мой чудовищный персонаж – высоченный мужчина, гораздо шире меня в плечах и сильнее, к тому же разъяренный неодолимо, как загнанное в угол большое животное, – схватил ножку от стола и принялся избивать меня ею – по плечам, по голове, по лицу, куда придется. Я едва сумел подняться, чтобы отбежать в его комнату.
– Как же я тебя ненавижу! – выкрикивал он. – Наконец-то я от тебя избавлюсь!
Мы закружили возле письменного стола. Мельком я заметил в окне, как девочка, по-прежнему не одетая, в майке и трусиках, бежит к соседнему дому – очевидно, за помощью.
И тут я вспомнил о пистолете. Где он там лежит?.. В верхнем ящике?..
Мы сделали еще один круг. Улучив момент, я рванул на себя ящик – оружие было на месте. Я схватил его, сдвинул предохранитель.
– А ну, стоять! – заорал я.
Какой тут жанр-то был, у этого чертова романа, драма, что ли, – некстати мелькнуло посреди скачущих, рваных мыслей. А теперь, похоже, все скатилось к дешевому криминальному чтиву.
Мой персонаж бросил ножку от стола и, в точности по законам криминального жанра, поднял руки.
– Ну и что ты теперь будешь делать? – с мертвенно-холодной издевкой полюбопытствовал он, и я даже не сумел понять, по-английски он эту фразу произнес или по-русски – в моих ушах она прозвучала на двух языках сразу.
– Ты ведь такой же трус, как я, – прибавил он. – Ты не сможешь меня убить.
– Заткнись.
– Мы ведь похожи. Ты тоже наверняка заглядываешься на маленьких девочек…
– Заткнись, паскуда!..
– Зачем тебе все это? Кто ты такой? Зачем я тебе нужен?
– Уже низачем, – злобно ответил я.
– Ну так стреляй! Ты же меня ненавидишь! Стреляй!
Внезапно он бросился на меня – и мой палец, лежавший на спусковом крючке, дернулся назад. От звука выстрела заложило уши. Я сам напугался до помрачения рассудка и вовсе погрузился в самую бездну ужаса, когда увидел, что мужчина, раненный мной, похоже, серьезно, упал на колени. Его белую шелковую пижаму заливало невыносимо алой кровью. Я никогда не видел столько крови сразу. К горлу подкатила дурнота. Пистолет выпал из моей руки, я был близок к тому, чтобы потерять сознание.
– А ты действительно трус, – сказал мне мой злополучный, заклятый, несчастный герой. – Наконец-то все это закончится… – прошептал он чуть погодя.
Я отвел глаза – со стыдом, с лютой горечью, с невыразимым ужасом. Шатаясь, вышел из комнаты. Плохо осознавая, что делаю, спустился по лестнице, едва не падая, цепляясь за перила. Нашел в гостиной высокий книжный шкаф с глухими дверцами, трясущимися пальцами отыскал в кармане золоченый ключ, повернул. Замок тихо и злорадно щелкнул. Я был почти уверен в том, что за шкафом не будет никаких врат и мне суждено навсегда остаться здесь. Наверное, сам пойду в полицию… если не струшу… Любопытно, теперь тут меня все видят или…
За дверцами обнаружились отнюдь не полки с дешевыми романами, какие читывала на досуге хозяйка дома (теперь она хотя бы не погибнет, не погибнет, не…), – а узкий длинный коридор, в конце которого желтел яркий свет. И я побрел туда, предусмотрительно закрыв за собой двери шкафа, насколько это было возможно сделать изнутри. Все-таки я боялся, что меня будут искать.
Пока шел по коридору, пару раз чуть не свалившись от нахлынувшего бессилия, запоздалым эхом возвращающейся в полной мере телесности ощутил боль в содранных костяшках, в разбитом носе и нижней губе, в основательно помятых боках. Впереди маячил, кренясь и вздрагивая (или это я спотыкался), прямоугольник жаркого золотистого огня. Я ни о чем не думал. Просто нестерпимо хотелось домой – пусть в темную комнатенку, в чужую неприветливую квартиру…
Силы меня совершенно оставили, я свалился возле книжного шкафа, прямо под ноги Манфреду, и остался лежать.
– Вы вернулись раньше срока, – заметил Манфред, разглядывая меня с жадным любопытством, ироничным и печальным. – Что это с вами? Вы никак подрались?
– Подите к черту, – хрипло сказал я.
– Неплохой каламбур, – хохотнул Манфред.
– Я хочу расторгнуть договор.
– Увы, это невозможно.
– Ну и черт с ним. Наплевать. – Я с трудом поднялся.
– Что же вы наделали? – Вероятно, мне лишь показалось, но в голосе Манфреда послышалось сочувствие. – Вы что же… вы убили вашего главного героя? А как же ваш литературный шедевр?
– Да к дьяволу такой шедевр. – Я поискал свой зонтик, не нашел, махнул рукой и молча направился к выходу. По-прежнему пошатывало, щипало в ссаженных костяшках, а бока болели все сильнее.
– Послушайте, но ведь для вас это всего лишь литературный герой…
Я тяжело обернулся.
– Знаете, я убил человека. Редкостную дрянь, но все-таки человека. Разумеется, вам-то что… Радуйтесь. Таков ведь и был ваш замысел?
– Да послушайте же! Экие вы, писатели, неврастеники. В том мире вам подвластно время. Если вы захотите вернуться туда, начать все сначала, оставить вашего героя в живых и досмотреть сюжет до конца – просто найдите любой шкаф и поверните ключ…
Я вынул ключ из кармана и швырнул куда-то за книжные полки.
– Забирайте.
– Этот ключ теперь всегда с вами, – напомнил Манфред. – Если вам все же дорога мечта о вашей литературной славе…
– Подите к черту, – повторил я и вышел на улицу, в подмигивающую ядовитыми огнями ночь, под беспощадно хлеставший дождь. На душе было бесконечно холодно. Ледяные струи смывали кровь с моего лица.
За квартал до дома мне пришло в голову проверить, не потерял ли я ключи от квартиры, где снимал комнату, в своих непредставимых бредовых странствиях, которые с каждой отчетливо-здешней секундой привычного ровного хода времени все более воспринимались каким-то кошмарным сном. Ключей от квартиры я не нашел – вместо них в кармане поношенного пальто обнаружилась преизрядная дыра. У меня даже не осталось сил выругаться. Проклятье… Предстояло будить звонком швейцара, невыносимого хама, как все берлинские швейцары, потом будить хозяйку, которая и без того меня терпеть не могла, а теперь ее еще и ожидало замечательное известие о том, что я снова потерял ключи… В другом кармане я нащупал маленький ключик. От шкафа или серванта, золотой или позолоченный, драгоценно сверкавший в свете фонарей. Я же его вроде выбросил, еще там, в книжной лавке…
Пришлось повременить с попытками разбудить швейцара и сделать крюк до реки. Из последних сил я поднялся на мост и выбросил золотой ключ в черную бездну ночной Шпрее. Где-то внизу тихо плеснула вода, принимая в свои равнодушные глубины мой сомнительный дар. Некстати подумалось, что тот негодный, жалкий и несчастный человек, призванный стать моим главным героем, заслуживал все-таки хотя бы сочувствия. Хотя бы сожаления. Хотя бы скорби. Ничего не построить на неприятии или равнодушии, на ненависти или презрении. Тем более литературного произведения – особенно литературного произведения. Еще я отчего-то подумал: не исключено ведь, что кто-то наблюдает и за мной. Каждый миг. Каждый шаг. Прямо сейчас. И как, хотелось бы знать? С участием, с сочувствием, с презрительной усмешкой, с равнодушием?..
Как ты наблюдаешь за мной?
Быть может, для кого-то и я – всего лишь малозначительная литература.
Уже в своей тесной затхлой комнатке, безропотно выслушав брань швейцара и ворчание хозяйки, я снова проверил карманы – быть может, ключи все-таки завалились за подкладку. Их я так и не нашел, зато на месте был кошелек – пустой, я точно помнил, так что был озадачен его непривычной толщиной и весом. Внутри оказалась солидная пачка банкнот, пальцы машинально начали их пересчитывать: с лихвой хватит, чтобы расплатиться с долгами. Я устал смертельно, почти до обморока, и не был способен даже на самое вялое удивление. Швырнул одежду на стул, чтобы наконец рухнуть на кровать, и тут откуда-то из штанов на пол с тонким звоном выпал ключ. Маленький золоченый ключик от шкафа.
Я пусто, бессмысленно уставился на него, сидя на краю кровати. Подумал – с диким эхом так и не прозвучавшего срывающегося внутреннего воя, – что мог бы попросить у Манфреда не всю эту гадостную возмутительную чушь, а вернуть отца, вернуть отца… О чем я, эгоист, только думал там, в лавке?.. Мои руки машинально подняли ключ, положили на край стола. И наконец-то я упал на подушку и провалился в сон, черный и золотой, солнечный и кровавый, с белым песком, лиловыми тенями от скал, зарослями тонких нервных мимоз, где от меня тщетно пытались укрыться влюбленные дети, со скитаниями по чужой стране, с невыносимой светлоглазой девочкой, с безнадежностью и отчаянием…
По пробуждении я первым делом посмотрел на стол. Ключ лежал на месте.
В последующие дни я несколько раз пытался от него избавиться – и всякий раз он ко мне возвращался. Я находил его то в кармане, то в кошельке, то посреди своих рукописей. Тот, кто при встрече со мной назвался Манфредом, не обманул: теперь этот ключ, заветный ключ к заветному сюжету, всегда будет при мне.
Я не раз истово клялся себе, что никогда не воспользуюсь им больше. Я – словесный ювелир, редкое и мало кому нужное создание, мое дело – гранить слова, и никакая, даже самая оглушительная и самая вековечная, слава не стоит того, чтобы буквальнейшим образом прожить жизнь в чужом пугающем мире, в чужих страстях, чужом горе, чужом ужасе, быть свидетелем и соучастником любых грязнейших преступлений, жить всем тем же, чем живет самый гнусный из негодяев, и вместе с тем суметь сострадать ему настолько, чтобы пройти с ним путь до конца.
Никакая слава не стоит того. Но это и есть цена шедевра.
Долгие годы я потрачу на то, чтобы взрастить в себе живое чувство, напишу множество прозаических вещей, сначала по-русски, затем по-английски. И когда-нибудь, вероятно уже пожилым, много чего повидавшим человеком, я снова возьму этот маленький ключ и поверну его в замочной скважине большого книжного шкафа, чтобы пройти свой сюжет до конца – со всепринимающим вниманием, с искренним состраданием, с простой человеческой мудростью. Не ради славы, нет. Просто чтобы написать шедевр.
Возможно, после этого я получу все то, о чем мечтал когда-то, и получу в избытке. И затем буду писать что пожелаю… но беспрестанно буду оглядываться на свой шедевр. Ибо ничего после него у меня не останется, кроме огранки слов, а то, что болело долгие годы и что так невыносимо мучило меня в моем запредельном путешествии, – на месте того в душе моей останется лишь темная невосполнимая пустота. Ведь именно это (чего, как я опрометчиво думал, у меня вовсе нет) я должен буду отдать в обмен на свою славу, по условию моего договора.
Отдать тому, кто с недавних пор зачем-то умеет сочувствовать.
