Текст книги "Мы с Витькой (Повесть)"

Автор книги: О. Бедарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

14. НА ЧЕРДАКЕ

Чердак старого дома напоминает судно, потерпевшее кораблекрушение и выброшенное случайной волной на неведомый остров. Тут и обломки снастей, и незнакомые предметы со следами времени и бурь, перенесенных ими. И все это в таинственном освещении чердачного полумрака. Небольшим снопом свет падает через крохотное лобовое окошко, будто с тру дом пролезает в узкие щели и щелки.

На чердак дома мы с Витькой попали в родительскую субботу (так назвала ее Аграфена Васильевна, отправляясь в церковь за пять верст). Мельник еще раньше ушел в правление колхоза и обещал прийти домой только вечером.

Бабка собиралась долго. Она спрятала в сундук спички, запретив нам пользоваться огнем. Потом несколько раз с начала до конца повторяла, чем и как мы должны питаться. Перечислялось столько всевозможных блюд и закусок, что если бы Аграфене Васильевне случилось задержаться на месяц, то мы и тогда бы с голоду не умерли.

Наконец бабка ушла, и мы отправились по скрипучей лестнице на чердак. Прежде чем, приглядевшись к полумраку, начали различать очертания предметов, мы услышали терпкий сладковатый запах березовой рощи. Так пахнет в лесу погожим осенним днем, когда листья облетели и покрыли всю землю, а те, которые еще остались на деревьях, пылают под солнцем огненно-рыжим пламенем. Когда глаза привыкли к темноте, мы разглядели березовые веники, висевшие на одной из балок. Это они принесли сюда запах рощи.

Мысль сравнить чердак с судном, потерпевшим кораблекрушение, пришла Витьке, после того как он нашел ветхое деревянное колесо, напоминавшее штурвал старинного парусного судна. Позднее мы выяснили, что это всего-навсего колесо от прялки, которой когда-то пользовалась бабушка.

Она рассказывала, что в те давние времена девушки собирались по вечерам в одной какой-нибудь избе на посиделки. Садились по лавкам, каждая со своей прялкой, и за работой коротали длинные зимние вечера то с песней, то со сказкой. Потрескивали воткнутые в щели в стенах лучины, бросавшие тусклый красноватый свет, шуршали веретена и тянулась из-под руки бесконечная нитка. Тянулась, как время: не быстро, не скоро, но постоянно.

На одной из таких вечеринок познакомилась бабушка Аграфена с Никанором Николаевичем. Были они в ту пору оба молодые, и звали их тогда Грунька и Никашка.

Когда бабка Аграфена вспоминала о тех временах, я замечал, что глаза ее увлажнялись, а старческий скрипучий голос звучал глуше и будто готов был оборваться совсем. Мне почему-то в такие минуты становилось очень жаль ее. И я начинал понимать, что хотя она часто хмурится, ворчит и ругается, но в душе она добрый и хороший человек.

…А сейчас колесо бабкиной прялки валялось на чердаке, словно выброшенный волной штурвал старого фрегата, напоминая о далеких былых днях. Валялся он вместе со старыми, негодными серпами и косами, ржавыми замками и кринками.

– Серега, гляди-ка, – позвал меня вдруг Витька, вертя в руках странный предмет, какого я до сих пор не видел.

Предмет походил на вилку, только много больше по размерам. У этой вилки было не три, а семь толстых кованых зубьев, оканчивавшихся небольшими ершиками, как это делают на кончиках рыболовных крючков. Один крайний зуб был сломан наполовину. Деревянная часть, на которую был насажен невиданный инструмент, обломана в самом начале, и определить, какой длины была рукоятка в прошлом, невозможно.

– Что это такое, для чего? – недоуменно спросил Витька.

– Вилы? Так они совсем не такие, – соображал я вслух.

– Да, вилам и такой ерш ни к чему, – добавил Витька.

– Может быть, это рогатина, с какой на медведя ходили в старину? – пришло мне на ум.

– Они вроде бы деревянные делались и зубы длиннее, я на картинке видел, – возразил Витька.

– Сперва деревянные, а потом техника выросла, стали железные делать, очень просто…

– Разве такой медведя убьешь? Коротка. Кошку еще туда-сюда, заколешь…

– Сам ты кошка! – рассердился я и решил попробовать находку в действии.

Подыскивая глазами что-нибудь подходящее, я заметил еще одну странную штуку, висевшую в самом верху, где сходятся стропила.

Штука эта по внешнему виду несколько напоминала гнездо ласточки, какие я не однажды видел прилепленными под карнизами деревенских домов, но висела она совсем иначе и не имела отверстия, через которое могла бы попадать внутрь птица. Кроме того, и форма отличала этот предмет от гнезда. Был он сделан как бы из концентрических колец, постепенно уменьшавшихся книзу.

Дотянуться до новой находки, даже при помощи диковинной вилки, я не мог. Понадобилось подтащить сундук и поставить его на ребро. Став на него и приподнявшись на цыпочки, я легко достал рукой^;. Витька страховал меня, поддерживая рукой чуть ниже спины, и сгорал от любопытства.

– Ну, что там?

– Да погоди ты!

– Твердое?

– Вроде бы мягкое.

– Из глины?

– Не пойму. Вроде как вафля.

– Ты сними ее.

– Погоди. Дай взяться поудобней, а то еще изломаю…

Мои последние слова повисли в воздухе. Потеряв равновесие от страшной боли, я, несмотря на страховку Витьки, шлепнулся на песок, покрывавший весь чердак.

Я еще держал в руках оторванный от крыши странный предмет и не мог понять, почему у меня гудит в ушах. Только увидев Витьку, исполнявшего в бешеном ритме танец дикарей с заклинаниями, и обратив внимание на его руки, с огромной скоростью взмахивавшие около головы, услышав его душераздирающие вопли, я догадался. Догадался и Витька, так как он закричал:

– Осиное гнездо!

Теперь чердак действительно больше всего походил на судно, потерпевшее кораблекрушение в открытом море. Мое первое желание выброситься с чердака осталось невыполненным только потому, что окошко оказалось слишком маленьким. Я метался, чувствуя, как растревоженное многодетное осиное семейство неслось за мной. Инстинкт самосохранения подсказывал необходимость скрыться в темноту, провалиться в землю от этого взбесившегося роя.

Бросившись к чердачному люку, я налетел на Витьку, и мы оба упали. Витька катался по песку, отмахиваясь от ос, завывая монотонно и жалобно. Я вскочил, что-то крикнул и побежал дальше.

Несколько шагов до лестничного люка потребовали настоящего героизма. Чердак буквально кишел осами. Они, видимо, тоже ошалели от неожиданности и нашего истошного крика, носились, ничего не разбирая, и с налета жалили нас куда попало. Я первый ступил на лестницу, но Витька, как мне показалось, съезжал на мне верхом. Он, во всяком случае, наступал мне на плечи, на руки…

В сенях ос стало меньше, но они еще неистово жужжали, запутавшись в волосах, а выпутавшись, снова носились вокруг, как будто выбирали на нашей коже еще не ужаленные места. Витька рванул дверь и бросился к реке. Я – за ним. Мы очутились в воде в полном обмундировании, благо оно состояло всего-навсего из трусов да маек.

Холодная вода облегчила мои страдания и привела в чувство. Да и жужжания не слышалось. Озираясь кругом, я увидел на берегу возле бани Сеньку. Он отчаянно хохотал, указывая пальцем на Витьку, стоявшего напротив него в воде.

Я подошел поближе, решив узнать, что именно могло так развеселить нашего деревенского приятеля. Но мое появление вызвало еще более бурный приступ хохота у Сеньки. Теперь он указывал пальцем и на меня. Мы посмотрели с Витькой друг на друга. Я ничего не могу сказать о своей внешности, но то, что представляло собой лицо моего друга, вызвало во мне чувство сострадания.

– Где это вы? – едва сдерживая хохот, спросил Сенька.

– На чердаке… осиное гнездо… – буркнул Витька, отворачивая в сторону опухшее, изуродованное лицо.

– Какая лихорадка вас туда затрясла? – И Сенька снова захохотал.

– Да, там… – начал было я и замолк.

– Мы там интересную вилку нашли, – вспомнил Витька о находке.

– Какую вилку? – поинтересовался Сенька.

– Такую вот вилку с ершами…

Мы долго и сбивчиво описывали вид нашей находки, и наконец палочкой я нарисовал ее на земле.

– Так это же острога, – догадался Сенька, – рыбу бить.

– Вроде гарпуна, – ухватился я, – только не один зуб, а несколько – для мелкой рыбы.

– Интересно бы попробовать, – вставил Витька, прикладывая к щекам и лбу мокрый песок.

– А ты знаешь, как? – спросил я Сеньку.

– Чего ж тут особенного? Очень даже обыкновенно. Самому мне не приводилось, а видать видел. Подкараулишь рыбу и бьешь, а потом вытаскиваешь. С зубчиков она никуда не денется.

– Серега, принеси пойди, – попросил меня Витька.

– Нет уж, – ответил я, вспомнив чердак, где остались острога и осы, – сходи лучше сам.

Мы некоторое время поторговались, но охотничья страсть взяла верх, и скоро мы отправились на чердак втроем.

15. ТИМОXА

Сенька опять исчез. Но теперь мы уже знали, что приятель занят на работе и потому не может прийти. По этой же причине в прошлый раз он долго не появлялся на мельнице.

– Работы прорва, – объяснял он. – С сенокосом не управились, а тут клевера подоспели…

Сенька не появлялся на мельнице пять-шесть дней. Мы, конечно, могли бы и сами сходить в деревню, но побаивались новой встречи с парнем, который тогда гнался за нами на реке. Сенька хохотал до слез, слушая наш рассказ об этом случае, но ничего ободряющего не сказал.

– Это вы Тимохины висули поснимали, а он свободно мог отходить палкой по хребтине, если бы догнал…

– Так рыба-то сорвалась бы, – старался я объяснить наше поведение.

Но Сенька только еще громче хохотал.

Мы узнали, что висули ставятся на щук. Для этого на крючок наживляется заранее пойманная рыба в качестве, приманки. Мы сняли чужие висули, и наше счастье, что мы удачно удрали. Тимоха, в позапрошлом году окончивший семилетку, отличался сильными, тяжелыми кулаками. Сенька и многие другие ребята проверили это на собственном опыте. Как же можно было после всего этого отправиться в деревню?

Установилась жаркая погода. Мы старались не особенно скучать вдвоем. Занятий находилось столько, что едва хватало дня. Ходили за ягодами, за грибами, удили рыбу и, конечно, купались.

Одно очень приятное событие отметило мою жизнь в эти дни. Дед Никанор как-то возвратился днем из правления колхоза и, подозвав меня пальцем, предложил немедленно сплясать. Я сначала не понял, в чем дело, но старик достал из фуражки конверт и, высоко подняв его над головой, повторил:

– Пляши, брат, иначе не отдам.

Я нескладно потопал босыми ногами и получил долгожданное письмо от мамы. Тут же разорвав конверт, залпом прочитал два листа, исписанные маминым круглым, аккуратным почерком. Вот когда мне по-настоящему захотелось плясать и петь!

Не буду скрывать, после той ночи, когда, лежа на сеновале, я впервые так сильно затосковал по маме, я часто вспоминал о ней. Иногда мне почему-то казалось, что уж больше никогда я не увижу ее добрых усталых глаз, не почувствую нежного прикосновения руки на щеке или на лбу, перед тем как заснуть. Не подслушаю грустных слов, которые она произносила очень редко и только тогда, когда думала, что я сплю и не слышу: «Ведь мы с тобой совсем-совсем одни на свете…»

От этих мыслей, не дававших мне иногда подолгу заснуть, я даже по ночам тихо всхлипывал. Тихо, чтобы не разбудить Витьку и не вызвать его насмешек.

А мамино письмо рассеивало все сомнения. Я с первых строчек почувствовал, что все будет снова хорошо. Я так радостно улыбался, что Витька спросил:

– Что там такое?

А когда я взглянул на друга, то в глазах у него увидел не то что зависть, а скорее едва заметную скрытую обиду. Я понял: ему тоже хотелось получить письмо.

– Тебе от мамы привет, – поспешил я хоть как-нибудь утешить товарища. – Ваши живут хорошо, здоровы…

– Я знаю, – внешне равнодушно ответил Витька, – дядя Вася от отца письмо получил…

Конечно, Василию Никаноровичу надо было написать, но могли же отец с матерью прислать отдельное письмо Витьке. Мне очень хотелось отвлечь друга от его пасмурного настроения. Мы взяли корзинки и отправились в лес за грибами.

Разговор у нас все время вертелся вокруг дома, двора, школы. Вспоминали мы ребят и девчонок со двора, одноклассников, припоминали всякие смешные истории. Витька вдруг пустился в рассуждения о нашей экспедиции в далекие северные моря, а мне почему-то стало стыдно.

– Хорошо бы всех наших ребят сюда, – начал я, только чтобы не продолжать начатого Витькой разговора, – вот бы грибов набрали!

– Здесь не наберешь, – возразил Витька, – это надо идти в гарь, где мы с дядей Васей ходили.

– Далеко.

– Ну и что же? – с легкостью ответил Витька. – А мы бы там палатки поставили, лагерь разбили…

Мы стали заядлыми грибниками. У каждого из нас в ближних лесах появились свои грибные места. Мы научились, как это делали Василий Никанорович и Сенька, чистить грибы на ходу. Сорвешь гриб и шагаешь дальше, а тем временем ножиком очищаешь ножку и кладешь в корзинку аккуратный, чистый белый или груздь. Самыми неприятными грибами в этом отношении были маслята: скользкие, липкие. Брали мы их редко: хватало других грибов.

Сегодня наши корзинки наполнялись быстро. Но домой мы не торопились. В лесу набрели на черничник и не могли оторваться от ягод, пока языки наши не стали фиолетовыми. На обратном пути, на лугу, в кустах наткнулись на черную смородину. Бусы крупных ягод так густо усыпали кусты, что тонкие ветки сгибались под их тяжестью.

Такие ягодные островки называются обойденышами. Когда идет сенокос, черная смородина еще не поспевает, да и не до ягод косарям. Если же кто собирается за ягодами, то уж идет на большие ягодные массивы, где можно набрать не одну корзинку. На обойденышах ягод на кустах много, а кустов мало. Тут корзинки не наберешь. Но мы наелись черной смородины до отвала.

Ягода спелая, ароматная, сладкая, с приятной кислинкой. Она, что называется, сама тает во рту. К сожалению, всему приходит конец. Черные манящие бусы еще висят на ветках, а я уже не в состоянии запихнуть в рот ни единой ягодки.

Солнце стоит высоко в небе. Припекает, как это бывает только в погожие летние дни. Мы с трудом добираемся до сенного сарая тут же, на лугу, и забираемся на сено, под самую крышу, отдохнуть. В маленьком сарае пахнет цветами всех окрестных лугов. Кругом тихо. Сразу клонит в сон, как только мы растягиваемся на сене. И мы засыпаем.

Просыпаемся мы оба в хорошем настроении, переполненные желанием что-нибудь непременно предпринять. А так как делать нам нечего, то я громко кричу и начинаю кувыркаться на сене. Витька делает то же самое. Потом мы схватываемся друг с другом бороться. Возимся мы до тех пор, пока не устаем и не чувствуем, что за ворот набилось сено. Тогда мы вылезаем из сарая и начинаем вытряхивать рубашки. И вот тут я обнаруживаю страшную пропажу.

Я ударяю себя по карману, по другому, запускаю в них руки, но не ощущаю привычного прикосновения гладкой холодной ручки моего знаменитого ножа с двумя лезвиями, отверткой, шилом и штопором.

– Что? – спрашивает Витька.

– Нож! – чуть не плачу я, продолжая поиски и ударяя по карманам, ощупывая себя и оглядываясь кругом.

– Может, ты его дома оставил?

– Как же, дома! Я им грибы чистил…

– Наверное, в сено уронил, когда кувыркался, – предполагает Витька.

Немедленно забираемся наверх и, ползая на четвереньках, осматриваем каждый квадратный сантиметр поверхности сена.

– Тихо ты! – прошу я Витьку, так как мне кажется, что он слишком сильно возится и нож может провалиться еще глубже.

Но сверху ножа нигде нет. Тогда мы начинаем перекладывать сено с места на место. Потом я выбрасываю сено прямо за ворота на улицу. Мы трудимся, обливаясь потом, и все напрасно.

– А ну, вылезайте-ка, мазурики! – неожиданно раздается голос снаружи.

В воротах стоит тот самый хозяин висуль Тимоха. Только палка в его руках кажется мне на этот раз значительно более толстой, чем тогда, при первой нашей встрече.

– Вылезайте, а то хуже будет, – говорит он, и это звучит настолько убедительно, что Витька немедленно сползает к воротам, а за ним и я.

Тимоха бросает палку и ловит за ухо Витьку, потом таким же точно манером – меня.

– Рыболовы! Чужие висули проверяете, – говорит он, продолжая подтягивать нас за уши, – а теперь за колхозный сарай принялись? Вот я вас в этаком виде представлю на мельницу к деду Никанору.

Боль становится невыносимой. Я впиваюсь зубами в Тимохину руку. Вырываюсь, хватаю корзину с грибами и бегу. Но в следующую секунду с размаху шлепаюсь на землю. Корзинка летит вперед, грибы скачут в разные стороны.

Тимоха успевает поймать меня за щиколотку и теперь давит коленкой на спину. Он наносит мне удары ладонью и в такт приговаривает, словно спрашивая меня:

– Гудит ли земля, бодит твое масло?..

Он несколько раз повторяет эту бессмысленную фразу. Наконец мне кажется, что земля действительно гудит. Я реву не столько от боли, сколько от обиды.

– Что орешь? – спрашивает меня Тимоха.

Он отпускает меня и усаживается на пороге сарая. Я всхлипываю и продолжаю лежать, осторожно осматриваясь. Витьки не видно. Когда Тимоха занимался мной, Витька сумел благополучно улизнуть. Пострадал, таким образом, я один. Моя корзина лежит на боку, грибы разбросаны вокруг.

– Ну, что орешь? – повторяет вопрос Тимоха. – Сам нашкодил и еще орешь…

Я продолжаю лежать ничком на земле, плачу и обдумываю свое положение.

– Зачем сено из сарая выкидывали? – кричит Тимоха.

– Но-о-о-жик потеря-а-ал, – отвечаю я сквозь слезы.

– Какой ножик?

– Перочинный…

– Где потерял?

– В сарае.

– Хороший ножик?

– Хороший.

– Врешь, поди, железка какая-нибудь, – сомневается Тимоха.

Вижу, что он уже не злится, смелею, сажусь на землю, размазывая слезы по щекам.

– Да, железка… Спроси у Сеньки, – ссылаюсь я на друга, – сталь настоящая…

– У какого Сеньки?

– У еремовского…

– У Федотова, что ли?

Я утвердительно киваю головой.

– Нешто его найдешь, ежели в сено уронил, – сочувственно говорит Тимоха, имея в виду мой ножик. – Хоть сто раз весь сарай перетряхивай, а не сыщешь. Это все одно, что иголку искать…

Он хватает охапку сена и закидывает в сарай, потом набирает следующую охапку. Я встаю и подхожу к Тимохе.

– Ладно уж, иди, – говорит он, – я сам…

Я собираю свои грибы, беру Витькину корзину, которую он в спешке оставил на месте происшествия, и направляюсь к мельнице.

16. ЛИНИЯ ОБОРОНЫ

Четвертую неделю стоит жаркая погода. Листья деревьев и трава потускнели и устало никнут, изнывая от жажды. Даже ветер, временами пролетающий над землей, не приносит облегчения. Он передвигает тот же горячий воздух, только еще добавляет к нему мельчайшую пыль. Сквозь эту пыль, высоко поднявшуюся в небо, глядит солнце, тускло-красное, неласковое.

Бабка Аграфена то и дело вздыхает и охает:

– Все начисто попалит, как есть попалит! Пропадет хлебушко!..

Часто бабка накидывалась на нас и заставляла носить воду из реки на огород, поливать гряды с огурцами, свеклой, луком и морковью. Хорошо, что еще капуста и картошка росли прямо на берегу за баней, – вода близко. Зато на огород за домом пока воды натаскаешь, так и рук не чувствуешь. Тащишь ведро на гору и, того гляди, выронишь, немеют пальцы, ноги подкашиваются в коленках.

Руки наши с непривычки покрылись волдырями, волдыри лопнули, и образовались твердые мозоли. Бабка попробовала обучать нас носить воду на коромысле, но из этого ничего не вышло: мы обливались с ног до головы и уставали еще хуже, чем без коромысла.

В один из таких дней, когда мы с Витькой совершали примерно двенадцатый или пятнадцатый рейс от реки на огород, из мельничного сарая вышел дед Никанор и, поворачиваясь в разные стороны, стал принюхиваться.

– Ну-ка, ребятишки, у вас чутье получше. Вроде бы гарью пахнет? – обратился он к нам.

Мы потянули носами. Я действительно ощутил горьковатый запах гари, хорошо запомнившийся мне еще с того похода за колосовиками.

– Вроде бы пахнет, – произнес я, правда не очень уверенно.

– А ты не чуешь? – спросил старик у Витьки.

– Вроде бы чую, – ответил тот тоже довольно уклончиво.

– Серега, залезь-ка на дерево, посмотри кругом, – предложил дед Никанор.

По тону и по нахмуренному лицу деда я понял, что он озабочен и совсем не склонен шутить. Выбрав самую высокую сосну из тех, что росли тут же, возле дороги, я с помощью Витьки добрался до первых нижних сучков, а дальше быстро полез к вершине.

– Гляди, может, где дым видать! – кричал снизу дед Никанор.

Прикрывая глаза ладонью, я осмотрел луга и лесные массивы. Одинаково сизая дымка висела вдали, красное солнце отбрасывало на деревья, на травы, на реку огненные блики. И казалось, будто всюду таился, тлел пожар и только ждал удобного момента, чтобы вырваться огромными жаркими языками пламени. Но пока пламени нигде не было, не видно и темных клубов дыма, хотя здесь, наверху, запах гари чувствовался еще настойчивее. Я сообщил обо всем деду, и он велел мне слезать.

Мы опять таскали воду, дед возился на мельнице. Но я видел, как он часто выходил на улицу, нюхал воздух, что-то сердито бормотал под нос и уходил обратно на мельницу. Мы с Витькой тоже ясно распознавали запах дыма, приносимый чуть заметным горячим ветром с той стороны реки.

До обеда мы едва успели натаскать воды и выкупаться. В такую жару и купание не приносит облегчения. Пока сидишь в воде, чувствуешь прохладу, а вылезешь на берег – снова душно и жарко.

– Вот так-то перед той еще войной, в голодный год было, – мрачно ворчит бабка Аграфена у печки, когда мы молча сидим у стола в ожидании обеда.

Появляется борщ, красный, душистый. Но он не вызывает аппетита. Я только чувствую усталость от духоты и больше всего жажду забраться куда-нибудь в холодок. Но где его найдешь, этот холодок? Даже в прибрежных кустах – словно в парной бане.

– Не спи за столом! – прикрикивает на меня дед, так как я опустил ложку в миску и застыл в такой позе.

– Все начисто попалит, все как есть попалит, – причитает бабка Аграфена.

Но дед вдруг резко перебивает ее:

– Постой-ка! – Он прислушивается, наклоняется к окну, а потом спрашивает нас: – Ничего не слышите?

Мне кажется, что я улавливаю однообразный монотонный звон. А может быть, это мне только слышится?

– Выйди-ка на крыльцо, послушай, – говорит дед.

И мы оба с Витькой выбегаем из избы.

На улице отчетливо слышны отдаленные удары в колокол. Я сообщаю об этом, и старики выходят на крыльцо.

– У Покрова звонят, – говорит бабка.

– Там, – соглашается дед.

Потом все снова возвращаемся в избу и продолжаем обед. Мне кажется странной такая безучастность стариков во время пожара. Пусть горит даже где-то далеко, в каком-то Покрове, но мы не можем сидеть сложа руки! С другой стороны, я представления не имею, где горит и что надо делать. Собираюсь обсудить эти вопросы с Витькой по окончании обеда, но не успеваю. Как только сковородка жареных грибов с картошкой полностью очищена, дед встает и говорит:

– Серега, возьми под навесом у стены багор, ты, Витюшка, заступ, он там в сараюшке, сразу как войдешь, за дверью налево. А ты, старая, собери нам чего перекусить в корзинку. Может, сегодня и не вернемся…

Через полчаса мы идем по тому самому пути, по которому шли тогда за грибами с дядей Васей. У деда Никанора за ремнем топор, на руке – корзинка, у Витьки на плече заступ. Я тоже было попробовал нести багор на плече, но вынужден был отказаться и взять длинный, довольно тяжелый шест наперевес.

Подходим к лесу. Навстречу выскакивают два зайца. Метрах в тридцати оба садятся, словно по команде поворачивают головы и, заметив нас, прыгают далеко в сторону, скрывшись в кустах.

– Пожар почуяли, к реке бегут. Малый зверь, а жизнь знает, – с улыбкой смотрит вслед зайцам дед Никанор. – Там, поди, жарко, моментом шубу припалишь…

В бору неистово стрекочут сороки и, перелетая с дерева на дерево, тревожно посвистывает дятел. Все настойчивее и настойчивее слышится запах гари.

По проселку, на который мы выходим, миновав лес, идут люди. Здесь и мужчины и женщины, пожилые и молодые, мальчишки и девчонки. Все, так же как и мы, несут в руках лопаты, топоры. Только один я с багром. Дед, сняв фуражку, здоровается с седобородым пожилым человеком.

– Не слыхал, Иван Андреич, где началось? – спрашивает он.

– В сельсовете сказывали, будто с Мостища и правой стороной пошло прямо на Яхино…

– Вот ведь скажи ты! – сокрушенно качает головой дед Никанор. – Опять, должно, пастушата костром баловались. Долго ли до беды в этакую жарынь…

– У вас всегда только и есть – пастушата виноваты! – вступилась высокая худощавая женщина. – Небось кто из трубокуров окаянных, цигарку бросил, вот и пошло.

– Да, оно верно, – соглашается седобородый, – сушь кругом, словно порох, и цигарки хватит…

Сзади фырчит автомобиль. Я оглядываюсь: несколько человек забираются в кузов. Может быть, и нас посадят? Но полуторка – «газик», – набирая скорость, проходит мимо. Из кабины нам кричат:

– Там еще машины, всех подберут!

Нас подбирает четырехтонный грузовик. В кузове, кроме нас, человек десять рабочих, едущих на пожар из районного центра. У заднего борта – лопаты, пилы, топоры и короткие пожарные багры. К ним прибавляется наш инструмент. Мой багор не входит в машину, и конец шеста торчит сзади.

Едем быстро. Обгоняем несколько подвод, два гусеничных трактора.

– Видать, сильный пожар, – говорит один из рабочих, степенного вида, поглядывая на мощные тракторы, торопливо расстилающие гусеницы.

– Председатель исполкома и секретарь райкома оба тут, значит пожар серьезный, – отвечает рабочий помоложе.

– Знамо, ежели его не задержать, так он верст сто прочешет, – со знанием дела заявляет наш седобородый.

– Сто не сто, – возражает пожилой рабочий, – а до реки весь этот клин выгореть может…

– А в ем, в клину-то, почитай, пять деревень: Яхино, Юхино… – снова говорит седобородый и перечисляет деревни, загибая пальцы. – Яхино да Юхино, поди, уж и пожитки в поля повывезли…

– Его бы на Марьином ручье перехватить, – перебивает дед Никанор.

Возле мостика через ручей, где мы когда-то с Витькой отдыхали, навстречу нам выезжает открытая легковая машина. Человек в полувоенной форме поднимается и, не вылезая из автомобиля, объясняет шоферу, куда ехать. Наша четырехтонка бежит по дороге направо. Теперь не только чувствуется запах гари, но виден и сизый дым, повисший над низкорослым молодым сосняком.

Разгружаемся прямо на дороге среди леса. Белые хлопья дыма путаются между ветвями сосен и елей, хотя пламени по-прежнему нигде не видно. По обе стороны небольшого проселка люди валят деревья. Тракторы и подводы оттаскивают их куда-то в глубь леса. На образующейся широкой просеке роют канавы. То и дело с разных сторон несутся громкие предупреждающие возгласы:

– Бойся!

Вслед за возгласом слышится свист воздуха, треск подламывающихся сучьев и сильный удар о землю могучего ствола сосны или елки.

– Тащи к оврагу! – слышу я знакомый голос Василия Никаноровича, старающегося перекричать шум тракторов.

Нахожу глазами дядю Васю. Он кричит что-то трактористу, машет рукой, видимо показывая, куда надо тащить огромную сосну, привязанную к концу троса. Потом бежит дальше.

Все люди кругом заняты каким-нибудь делом. Даже Витька и тот давно ковыряется лопатой в канаве. Один я стою со своим длинным, нескладным багром и не могу сообразить, как употребить его в дело. Колупать землю им невозможно, пилить или рубить тоже. Бросить бы его, да, боюсь, влетит от деда Никанора. Стою в растерянности и не знаю, как быть, но тут слышу голос:

– Эй, парень с багром, иди-ка сюда!

Двое пареньков немного постарше меня с двуручной пилой в руках склонились возле ствола небольшой сосны. Один из них машет рукой и кричит:

– Подопри багром, а то пилу зажимает!

Только после энергичных объяснений паренька я понимаю, что от меня требуется. Потом пошло: ребята пилят, а я, воткнув острие багра в ствол, отжимаю дерево, наваливаясь всей тяжестью тела на шест.

– Бойся! – кричу я, когда пропил подходит к концу и дерево готово упасть.

Пусть наша сосна не такая большая и, конечно, никого не заденет, но мне нравится моя работа, нравится кричать короткое слово, как это делают лесоповальщики. Я только вошел во вкус, но тут один из пареньков разгибает спину и показывает на рукоятку пилы.

– Подергай-ка, а я передохну, – говорит он, забирая из моих рук багор.

Делать нечего. Поплевав на руки, берусь за пилу. С первых же движений понимаю: этот инструмент не так прост, как кажется. Я то валюсь вслед за пилой, когда партнер дергает ее на себя, то не могу выдернуть, когда приходит моя очередь тянуть к себе.

– Димка, – кричит мой напарник, – забери у него пилу, а то с ним мука!..

Димка и сам видит. Забирает рукоятку, а я снова хватаюсь за багор.

– Ты, видать, никогда не пиливал? – спрашивает он.

Я киваю головой.

Мне так стыдно за свое неумение, что я стараюсь не смотреть на ребят и отвожу глаза в сторону. «Путешественник!» – ругаю я себя в душе. И тут же в голову мне приходит мысль, что нам с Витькой обязательно надо поучиться пилить, поучиться рубить топором.

Теперь я с нескрываемой завистью слежу за моими товарищами. Пила размеренно поет, будто радуется, что избавилась от меня и снова попала в хорошие руки. Я изо всех сил наваливаюсь на багор. Раздается хруст, сосна накреняется, трещат сучки. Какая-то женщина подъезжает с лошадкой, накидывает веревочную петлю на комель спиленного дерева.

– Но-о-о! Вислоухая! – грубоватым голосом кричит женщина.

И лошадка, напряженно упираясь ногами, тащит сосну.

Деда Никанора я не вижу. Витьку тоже. Они, видимо, остались где-то сзади. Лесоповальная группа продвинулась далеко вперед, так как на протяжении километра по сторонам дороги рос мелкий осинник, в нем остались рабочие с топорами. Мы перешли в еловый лес. Здесь темнее, мрачнее и, наверное, больше дыму, так как у меня сильнее ест глаза и першит в горле.

– Эй, ребята! – раздается звонкий голос недалеко от нас. – Товарища Колосова не видели?

– Сенька! – радостно кричу я вместо ответа.

Приятель сидит на спине лошади без седла, без стремян. Он дергает поводьями, ударяет по конским бокам пятками и подъезжает ближе.

– Здорово, Серега, – подает он мне руку, не слезая с лошади.

Потом здоровается с моими товарищами, называя каждого по имени.

– Не видали, где Василий Никанорович? Меня к нему послали. Туда трактор с плугом просят. – И Сенька машет рукой в сторону пожара.

– А как там-то? – спрашивает Димка.

– Тепло, – улыбается Сенька в ответ.

Я только сейчас вижу, что лицо у него красное, словно воспаленное, во многих местах испачкано сажей. Ресницы и брови порыжели, прихваченные огнем.

– Чешет? – говорит наш второй паренек.

– Справа-то мы его по самую еськинскую дорогу к ручью прижали. А слева он верхом через ручей перекинулся и пошел, – поясняет Сенька.

– Тогда нипочем пожара не остановить, – решительно заявляет Димка, – раз он верхом пошел. А по ельнику вниз спустится…