Текст книги "Новый потоп"
Автор книги: Ноэль Роже
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
Вскоре она организовала настоящую мастерскую: гувернантка, молодые девушки, крестьянки работали вместе с ней. Сшили несколько одеял и мешков, которые наполнили бараньей шерстью. Сделав, таким образом, матрацы, госпожа Андело стала более предприимчивой. Она скроила нечто вроде одежды, которая надевалась через голову и стягивалась у талии узким и длинным ремнем. Ей удалось даже пришить рукава.
Когда Ева в первый раз примерила эту тунику из козьей шерсти, она глубоко вздохнула.
– Именно то, что я думала, – прошептала она. – Дикарка…
И она с грустью взглянула на свое старое платье последнего модного фасона.
– По крайней мере, тепло! – воскликнула Ивонна.
– Мы улучшим покрой, – обещала госпожа Андело. – Ко дню вашей свадьбы у вас будет воротник из кроличьего меха!
Ее свадьба… Ева ничего не отвечала. В глухом местечке, где ничто не могло заменить ни церковь, ни мэрию, это слово звучало странной иронией. Перед ее глазами мелькнуло платье из белого крепа, кружевная фата, шелковые туфельки. Свадебная процессия!.. Список приглашенных…
Ева отвернулась. День клонился к вечеру. Несмотря на дождь, она, как всегда, пошла навстречу Максу. Как только она приближалась, Игнац скромно отходил в сторону. Опустив свою ношу дров, Макс обнимал свою невесту и искал ее губ. Она отдавалась его сильным объятиям, ловя себя на мысли, что в гостиной отца, во время светского ухаживания Макса, она не знала бы возбуждающей прелести подобных поцелуев. Любовь Макса бодрила ее, давая силу переносить тяжелые дни непосильной работы, лишения.
В сумерках, возвращаясь обратно, он говорил о хижине, которую он строил с помощью Игнаца несколько вдали от других построек, и которая должна была принадлежать им одним. Когда она будет закончена, чего им еще нужно?
– Это правда, – говорила она. – Мы должны были пожениться осенью… Квартира была готова… мебель…
Она мысленно представляла себе обои, – черные с золотом, ширмы китайского лака, диваны, выбранные ею самой, тонкое белье, посуду… ее комнату, светлую и в то же время таинственную, обитую усеянным цветочками кретоном… Она заглушила невольный вздох. Ах! Ласка свежего батиста, мягкие платья, радость наряжаться для того, кого любишь, желание, чтобы все окружающие предметы увеличивали красоту, как гармонирующие звуки…
Макс продолжал говорить об их хижине. Госпожа Андело должна была ее меблировать матрацем из шкур. Там будет очаг из плоских камней с отверстием наверху. В слишком холодные ночи можно будет разжигать огонь…
Ева слушала, слегка краснея, тронутая его заботами. Она чувствовала какие-то смутные угрызения совести. Она не могла совладать с мучившим ее сожалением… И, сравнивая убогое счастье, которое он ей предлагал, с элегантной роскошью ожидавшей ее жизни, она обвиняла разрушившее мир событие в том, что оно испортило также и ее счастье.
Настал день, когда Макс укрепил крышу из молодых стволов, обтесанных Игнацем, покрытых листами сланца и поддерживаемых большими камнями. В этот день он не пошел к Новым Воротам, а работал до вечера, не выходя из хижины. Он вышел, когда было еще светло, и пошел за Евой, чтобы показать ей законченную работу. Он заставил ее сначала полюбоваться дверью, одна половина которой открывалась вовнутрь: это была доска, выуженная Игнацем и снабженная старыми гвоздями. Они сняли с них ржавчину и переделали их в петли. На доске Макс вырезал их инициалы. Он ввел свою невесту в хижину. На вымощенном булыжником полу он постелил две козьи шкуры. Несколько шкур было прибито к стенам. Перед матрацем, набитым шерстью, доска на двух пнях служила скамейкой. Макс устроил даже полку, вставив в промежутки между камнями изогнутый кусок дерева. Букет цветов баранника распространял среди запаха кож свой свежий аромат и казался солнечным лучом в полумраке.
– О Макс! – прошептала Ева, – Макс!..
То, что она увидела, представляло для нее уже не убогое убежище, убранное грубыми шкурами, где должна была протекать ее суровая и монотонная жизнь… Это было проявление бесчисленных забот любящих рук. Каждый предмет являлся живым свидетелем любви, которую несчастье возвеличило, а трудности делали предприимчивой для осуществления скромных чудес…
– Макс!..
Слезы заглушили ее голос.
– О! Макс, ваши руки…
Она держала их в своих руках, не будучи в силах оторвать от них глаз. Ладони, покрытые царапинами и жесткие от мозолей, распухшие пальцы, сломанные ногти… сколько они перестрадали!.. Эти руки, которые она помнила такими тонкими и выхоленными, сколько они перестрадали, работая для нее! И, склонив голову, она прильнула к ним губами, и слезы смочили их потрескавшуюся кожу.
– Они привыкнут, – сказал Макс. – Они уже не так неловки…
– Я нахожу их прекрасными, – прошептала Ева. – Я люблю ваши руки…
– Посмотрите, – сказал он, совладав с волнением, – я приготовил эту полку для вещиц из вашего нессера.
Она посмотрела на полку и сквозь слезы улыбнулась. Миниатюрные предметы из слоновой кости и серебра, щетки, маленькое зеркало были ей дороги, как последние остатки прежней жизни…
– О, благодарю вас, – воскликнула она.
Они обменялись незначительными словами, чтобы побороть то волнение, которое неудержимо влекло их друг к другу…
– Ева, Ева, – промолвил Макс, – вы меня еще любите?.. Ведь я теперь простой оборванец. Пастух баранов стоит гораздо больше моего!
Он взял в руки ее тяжелые косы, спадавшие на тунику из козьей шерсти, и стал их ласкать, покрывая нежными поцелуями.
– А я?.. – повторила она. – Что я такое?
И добавила:
– Но не все ли равно?.. Не все ли равно?
Любовь, – такая же живая и юная, как в первые дни сотворения мира, отрешившаяся от условностей и рутины, от стеснения роскоши и светских приличий, – предстала перед ними во всей своей чистоте, свободная от всякого тщеславия.
Они узрели наконец ее настоящий лик; и уже это одно было лучшей компенсацией за все то, что они потеряли.
– Я больше ни о чем не жалею, потому что ты меня любишь, – прошептала она.
Он подвел ее к порогу и приоткрыл дверь. В косых лучах пылали горные купола, и между голубых стен высоких утесов ледник громоздил одну на другую свои четкие ступени. Заходящее солнце венчало неподвижные вершины золотом и пурпуром, и от них веяло какой-то ликующей нежностью.
– Все неприглядные стороны жизни сгладились, – сказал Макс вполголоса.
– Я не воображала, что все это так прекрасно! Я никогда не видела… Не понимала…
Она чувствовала, что мысль Макса становилась ее собственной, как будто в один и тот же момент ими овладело одно и то же волнующее чувство.
– Макс… Мы начнем теперь настоящую жизнь…
И, склонившись над ней, он шепнул совсем тихо, с трепетом сдерживаемого пыла:
– Завтра!
Макс подошел к де Мирамару. Ученый медленно водил под руку свою безумную жену. Он предупреждал ее о каждом выступе, попадавшемся на том подобии дороги, которая служила им местом прогулки. Она покорно повиновалась его голосу, следуя за мужем своей неуверенной походкой. С длинной бородой, в изодранном костюме, он казался старым бродягой, поддерживающим даму с белыми руками и спокойными чертами неподвижного лица. Несмотря на душевное волнение, Макса охватил прилив бесконечной жалости. Мысль его перенеслась в Пиренеи, к его родителям, которые, быть может, спаслись и представляли собой такие же обломки. Он подошел к ученому.
– Отец, – промолвил он.
Макс впервые называл его так. Де Мирамар остановился. Безумная прислонилась к его плечу.
– Отец, – повторил Макс, – хижина закончена… Она готова принять мою жену…
Де Мирамар стоял неподвижно, в раздумьи склонив свою седую голову.
– Вы имеете в виду женитьбу, – пробормотал он. – Да… Я об этом думал… Следовало бы… я не знаю… подыскать обряд, который мог бы хоть отчасти заменить…
– Зачем? – сказал Макс.
Мужчины смущенно стояли друг против друга. Де Мирамар прервал наконец неловкое молчание.
– Вы же не имеете намерения похитить мою дочь так… совсем просто?..
Макс не решился ответить прямо,
Де Мирамар объяснялся с трудом, колеблясь, подыскивая слова.
– Так как гражданской регистрации больше не существует, то Ева не будет замужем… в общественном смысле этого слова. Но… следовало бы, по крайней мере, объявить об этом… акте перед свидетелями… закрепить подписями. Надо же все-таки предупредить людей…
– Предупредить! – невольно повторил Макс. Они замолчали.
– Я никогда не думал об условностях, – сказал наконец Макс. – Я не стал бы, конечно, и восставать против обычаев своей среды… Но с этого момента, как эта среда больше не существует…
Де Мирамар покачал головой…
– Я подозреваю, что вы слегка анархист, Макс! Я не замечал этого раньше…
И добавил очень серьезно:
– Ваше бракосочетание будет первое, которое мы совершим в Сюзанфе. Мы создадим прецедент. Мы должны обставить его гарантиями и придать ему возможную торжественность. Мы должны спасти понятие семьи, сын мой.
Подняв свои прозревшие глаза к потемневшим вершинам, Макс мысленно ответил: «Мы сохраним семью не установлением обрядности, а примером верной и преданной любви…»
– Мы сделаем то, что вы решите, – проговорил он вслух.
Де Мирамар крепче прижал к себе руку жены и продолжал свою медленную прогулку. Макс шел за ним, опустив голову.
На пороге хижины, которую ученый занимал со своей женой и дочерьми, де Мирамар обернулся к Максу:
– Я слышал о бракосочетании, совершенном Элизе Реклю в своем доме, без священника и мэра. Я разрешу себе дать вам мое благословение в самом тесном, интимном кругу.
Сам того не замечая, он употреблял прежние формулы.
– Хотите… завтра? – спросил молодой человек.
– Я никогда не слышал, чтобы назначали такое близкое число, – вздохнул историк. – Правда, вы уже давно обручены…
На следующий день де Мирамар собрал в хижине свою семью, госпожу Андело, гувернантку, Инносанту и старого Ганса. А Макс привел пастуха, которого он насильно удерживал за плечи.
Ученый открыл свою рукопись на первой странице. Под заглавием «Гибель цивилизаций», которое казалось теперь жалкой иронией, он написал карандашом: «Восьмого октября Макс Денвилль сочетался браком с Евой де Мирамар».
И подписал: «Франсуа де Мирамар, профессор Сорбонны, член Французского Института».
Госпожа де Мирамар послушно поставила свою подпись, не сознавая, что собственно она делает. Ученый протянул карандаш молодым людям. Губерт и госпожа Андело подписались в свою очередь.
Де Мирамар встал очень взволнованный и хотел произнести несколько слов:
– Даю вам мое благословение… И объявляю вас сочетавшимися браком…
Он остановился и добавил:
– Увы! У вас нет даже обручальных колец!..
День выдался теплый, и новобрачные были в своих прежних костюмах. В старой, не раз уже чиненной одежде, они имели вид бедняков. Из рваных сапог высовывались голые пальцы. Вопрос о чулках не поднимался уже давно…
Они ушли рука об руку. Пройдя мимо хижин, они поднялись по направлению к перевалу, и тени их постепенно сливались в одну. Губерт провожал их взглядом. Их силуэты, уменьшенные расстоянием, неожиданно выросли перед его глазами, и ему стало казаться, что их присутствие наполняет всю пустынную долину.
Отвернувшись от медленно удалявшейся молодой четы, Губерт решил взобраться на отвесный сланцевый склон, расположенный над хижинами. Он надеялся, что это усилие отвлечет его от нелепой тоски, которая вдруг сдавливала ему грудь. Но он только напрасно выбился из сил…
Задыхаясь, он упал на жесткую землю…
Число!.. Роковое число вонзилось как острие в его измученное тело.
Восьмое октября!.. Только два месяца!
Он пытался больше не думать. И из души его вырвался болезненный крик:
– Обходиться без необходимых вещей – это еще нетрудно… А вот без ненужных и лишних – это невозможно!
Он ощущал непреодолимое желание выкурить папиросу… О! Этот дым, благодаря которому предметы кажутся не такими скучными… Газета!.. Рюмка все равно чего на столике в кафе… Только бы это было на улице, где толпятся живые существа…
Он закрыл глаза. Перед его взором предстал двойной бульвар, вереница автомобилей, мчащихся сквозь толпу. Сумерки, блеск огней, яркие снопы света, быстрые тени, голоса, крики… Ах! Все, что торопится, что шумит, что трепещет!., и автомобиль, который мчит вас куда-то! Вы принимаете участие в общем трепете жизни! Жизнь!.. Цивилизованная жизнь!.. За час этой жизни он готов был отдать всю вереницу грядущих дней! Один час! Один час этой жизни, которая так недавно утомляла его до отвращения!.. Безжалостное, неотступное видение продолжалось… Ночные рестораны. Столы, уставленные цветами. Загадочный облик входящих женщин. Из-под меховых манто виднеются их светлые платья. Изысканные блюда, которые подаются на блестящем и тонком фарфоре, бургундское вино, которое превращает бокал в темный цветок на хрустальном стебле… И легкое возбуждение, и улыбки, и вскользь брошенные слова, и безобидная философия за десертом… И меланхоличная веселость, очарование окружающей обстановки, и эта любовь на один вечер, которую покидаешь, зная, что из-за нее не будешь страдать… которую забываешь, как розу, аромат которой ты мимоходом вдохнул. И вот без всего этого обходиться всю жизнь!!..
Распростертый на своем сланцевом ложе, лицом к лицу с вершинами, которые давили его’ величием своего одиночества, Губерт ощущал одно желание – покончить с собой.
Шум скатывающихся камней заставил его вздрогнуть. Он услышал за собой быстрые шаги. Поднявшись, провел рукой по лицу… Да, да! Оно было в слезах…
Не успел он вернуть ему равнодушное выражение, как около него оказался Игнац.
– Человек! – кричал он вне себя. – Я видел человека на Круа де Кюлэ!
– Где? – переспросил Губерт, вскочив на ноги.
– На горе с другой стороны долины Иллиэц, на Айернской скале… Человек стоит на маленькой площадке скалы, совсем один…
Губерт хотел в свою очередь взобраться наверх и, несмотря на предупреждение пастуха, стал карабкаться по бесплодному склону, усеянному мелким булыжником…
– Вы ничего не увидите… Это всего лишь точка среди камней…
Действительно, когда Губерт добрался до хребта Шо д’Антемоз и оглядел тот фиорд, которым стала долина Иллиэц, обрамленная цепью миниатюрных островков, – он ничего не мог разобрать. Напрасно вопрошал он один за другим эти островки, казавшиеся плавающими скалами. Только проницательный взгляд Игнаца, привыкший обшаривать склоны гор, мог различить черную фигуру, двигавшуюся на одной из этих треугольных скал.
– Он один? – повторял Губерт. – Несчастный! Это ужасно! Вы уверены, что он один?
– Уверен, – ответил Игнац.
– И мы не можем прийти к нему на помощь…
Губерт напряженно всматривался в пустыню зеленовато-синего водяного пространства. От высокой преграды Белых Зубов, скрывавших поток, до отдаленных вершин, замыкавших Ронскую Долину, вокруг этого невидимого существа зияла огромная сплошная пустота. Унылый пейзаж оживился новой трагедией человеческой жизни…
– Я приду сюда сегодня ночью и разведу большой огонь, чтобы он его видел, – сказал пастух.
– Для чего? – прошептал Губерт, – раз он не может добраться до нас?..
Он с трудом спустился обратно, опираясь на палку; Игнац быстро побежал вперед.
Окутывая вершины гор, спускались сумерки. Долина как будто сжалась вокруг огней, пылавших перед хижинами. Приближаясь, Губерт услышал детские возгласы. Содрогаясь от ночного холода, он думал о жилище, к которому шел, о горячей похлебке, о своем матраце, об одеялах из козьей шерсти, и – больше всего о человеческих голосах, которые будут переговариваться друг с другом. Образ другого человека, одиноко стоящего на своей скале, без огня и крова, заставил дрогнуть его сердце. Приближаясь к убогим хижинам, он почувствовал непривычное облегчение и радость, которую он не ощущал с самого детства – с того времени, когда, возвращаясь из дальних деревень, он испытывал страх перед пустынной дорогой и мраком надвигающейся ночи…
VI
Люди
С этих пор мысль о человеке, обреченном на гибель на узкой скале, омываемой со всех сторон волнами, неотступно преследовала жителей долины Сюзанф. Каждый вечер они спрашивали себя: – Жив ли он еще? – Игнац взбирался на склоны Шо д’Антемоз, и когда он объявлял, возвращаясь: – Он все еще там! Я видел, как он двигается, – у всех вырывался вздох облегчения.
Иногда пастух говорил дрожащим от ужаса голосом:
– Он больше не двигается… Возможно, что он спит… или…
Он не заканчивал фразы. Но при закате солнца он бегом взбирался на крутой склон. Вскоре он уже прыгал по камням, уходящим из-под его ног, и оживленно кричал:
– Я видел, как он ходит на скале!
Губерт спрашивал себя, как могло случиться, что жизнь или смерть этого незнакомца интересовала их до такой степени, после того, как они видели гибель стольких человеческих жизней! Но эта невидимая фигура, появившаяся в долине, вселяла в них какую-то смутную надежду.
Был воскресный день.
Де Мирамар с точностью заносил на гладкую скалистую стену протекшие дни. И молодые люди, безмолвно подражая крестьянам, не работали по воскресеньям!
Макс довел свою жену до перевала Сюзанф. Он любил унылое величие этого сланцевого пейзажа, бесконечную даль, открывавшуюся с Южного Зуба, вертикальную пустыню длинных монотонных склонов, сливавшихся у перевала. Хотя уже был конец октября, но погода стояла теплая. Снег запаздывал, чему Инносанта и старый Ганс крайне удивлялись.
Макс и Ева сели на теплый камень. Они смотрели на пучки травы, усеявшей скаты красными и золотистыми пятнами, которые казались запоздалой тенью солнечных лучей. Они безмолвно мечтали, и их мечты уносились в тишину. Смотря на небо, более голубое, чем небо Адриатики, они думали о давно прошедшем времени летних вакаций, которые они проводили на пляже или в горах в поисках иллюзии свободы, той суровой свободы, прелесть которой они только теперь начинали понимать…
Ева взглянула на Макса и улыбнулась. От легкомысленной, избалованной судьбой девушки ничего не осталось. Она знала теперь, что настоящая любовь требует одиночества и тишины: только тогда она открывает свой таинственный лик и наполняет душу звуками, которые разрастаются в бесконечную гармонию. И этой гармонии было достаточно, чтобы переполнить сердце неиссякаемым блаженством. В их обездоленную жизнь влился чудесный свет, ярче которого не могло быть ничего, ибо он был единственный из всех…
Опасаясь нарушить словами цельность своих переживаний, Ева молчала. Лишь изредка решалась она произнести вполголоса какую-нибудь незначительную фразу, прерывавшую их молчание:
– Я хотела бы подняться с тобой на эти горы, Макс.
Он улыбнулся, разделяя то волнение, которое делало ее такой нежной и трепещущей. И, думая о бесконечном трауре, облекшем весь мир, он удивлялся, что ощущает столько счастья.
– Я всегда любил взбираться на горы, еще будучи школьником, – проговорил он в свою очередь.
Вспоминая в этот расцвет мужества свое далекое отрочество, он испытывал какую-то особенную прелесть. День за днем воскресал в его памяти. Он улавливал все подробности. Вот он спускается по каменистому склону Дофинэ. Воскресный вечер. Вышли на рассвете… Ослепительные вершины гор пробуждают в самых тайниках души какое-то большое и смутное желание. Жаль возвращаться в город. Прыгаешь в обрывы, упоенный силой своих мышц и свежестью своего юного тела, такого же гибкого и так же легко переносящего усталость – как у того, кто спускается там так уверенно и быстро.
– У того, кто…
Макс порывисто приподнялся. Он не понимал, действительно ли это, или продолжение его сна. Он широко открыл глаза, отказываясь верить… Над его ухом раздался задыхающийся шепот Евы:
– Макс!.. Человек!..
Одним движением они вскочили на ноги. Несколько мгновений они стояли неподвижно, устремив глаза на человеческую фигуру, темневшую на залитом солнцем склоне. Инстинктивным движением они бросились ей навстречу. Ноги их подкашивались, и колени тряслись так сильно, что они принуждены были опуститься на плиты. Ева с плачем упала на грудь Макса… Он был и сам не уверен, что сможет сдержать слезы. Но нет! Слезы затуманивают зрение! А он хочет видеть, видеть того, кто подходит к ним все ближе и ближе… Его уже можно разглядеть. За спиной у него рюкзак, в руках палка. Он тоже заметил их. Машет шляпой. Останавливается, как будто тоже не может идти…
Подавив волнение, Макс поднимается на ноги… Ева видит, как он бросается на склон и пробегает его большими шагами. Тот бежит ему навстречу. Оба обнимаются. Они стоят на месте. Незнакомец выше Макса. На нем костюм туриста: стянутые у колен штаны, наколенники, грубые башмаки… Ева различает светлые волосы… Вот они начинают спускаться, не разнимая своих объятий. Они кажутся старыми друзьями… Они приближаются… Но ведь эта походка ей знакома! Она уже видела Макса рядом с этой высокой стройной фигурой…
Ева вскакивает… Кричит…
– Жан Лаворель! Боже мой! Это Жан Лаворель!
Это он… Что-то сдавливает ее горло, она задыхается… Они бегут рядом. Они совсем близко… Вот, добежали…
– Вы?.. Как? Это вы?.. – говорит тихий, надорванный голос, который она с трудом узнает.
Они садятся все трое, Ева – посередине. Она смотрит на Жана Лавореля. Она еще не может произнести ни слова. Его лицо истощено, глаза провалились… Платье порвано во многих местах.
Она рада, что и Макс и она не надели сегодня туник из шкур…
Они молчат… Им слишком много надо сказать друг другу. И вдруг сильное, неудержимое рыдание потрясает Жана Лавореля.
– Лаворель… – говорит ласково Макс. – Ну, Лаворель!
Лаворель овладевает собой. Он смотрит на них глазами, полными слез.
– Как вы исстрадались! – шепчет Ева.
Он тихо говорит:
– Больше, чем вы можете себе представить…
При одном воспоминании его лицо болезненно передергивается…
– Мне хочется встать перед вами на колени и благодарить вас за то, что вы здесь…
Помолчав, он снова говорит, как бы не веря своим глазам:
– Люди, люди! Очутиться снова среди людей!..
– Так вы были один? – прошептала Ева. – Вы тоже!..
В голове ее пронеслась мысль о человеке, затерянном на Айернской скале, такой близкой от них и такой недоступной…
Лаворель провел рукой по лбу, как бы отгоняя от себя кошмар.
– Я расскажу потом, – прошептал он.
– Я уверен, что вы голодны, Лаворель, – сказал Макс. – Идем домой!
Лаворель повторил тихо, как во сне:
– Идем домой…
Они стали спускаться со ската, скользя между плитами. Ева говорила:
– Это отчасти благодаря вам мы смогли спастись. Когда мы решили бежать в горы, то вспомнили деревню Шамери, которую вы упоминали… в тот вечер… вы помните?..
– В тот вечер, – повторил Лаворель. – Вспоминал ли я его? «Я не увижу этого… Но ты – может быть»… – прошептал он, произнося слова Луи Андело.
– Эльвинбьорг приезжал в Шампери, – добавил он вдруг. – Я видел его много раз… до этого… раньше… Мне кажется невероятным, чтобы такой человек, как он, не мог спастись!
– А вы знаете! – продолжал он с возрастающим возбуждением. – Есть еще люди, которые спаслись… Я видел людей в долине Суа. Но я не мог к ним подойти… Это ряд отвесных стен… Я спускался в Сюзанф, имея в виду их встретить, когда обойду горы через Шо д’Антемоз. Мы пойдем их искать вместе, Дэнвилль!
– Да, – сказал Макс. – Мы пойдем…
Ева вздрогнула, но у нее не нашлось силы их удержать.
Они спускались большими шагами в долину, освещенную косыми лучами заходящего солнца. Вдруг Лаворель остановился. Он заметил хижины, уже окутанные тенью и выделявшиеся на фоне скал. Их заволакивал дым. Кое-где мелькал огонь. Раздавались крики детей.
– Хижины! – прошептал он. – Дети!
Навстречу приближалась энергичная фигура: широкие мужские штаны, красный платок, а под ним пожилое женское лицо.
– Инносанта Дефаго!.. Ах! Инносанта, мы возвращаемся к Южному Зубу!
Он смеялся, пытаясь справиться со своим волнением.
– Один из моих иностранцев! – воскликнула она в изумлении.
– Ах, – промолвил Жан, – жить вместе с другими людьми – ведь это же земной рай!
Вечером, сидя у огня вместе с Максом, Губертом и госпожей Андело, Лаворель вдруг сказал:
– Я был с моим другом… Морисом Колоньи… на самых вершинах… около План-Нэвэ… Он погиб… Вот уже три дня…
Наступило молчание. Жан добавил вполголоса:
– Он покончил с собой…
– Лаворель, – сказал Макс едва слышно, – вы расскажете нам об этом потом… Идите отдыхать.
Но Жан покачал головой.
– Нет, – сказал он, – я больше не сплю… И вы мне сегодня так близки…
Госпожа Андело глядела на него с состраданием.
– Мы вышли вместе, как мы это часто делали. Морис и я, с веревкой, провизией, одеялами…
Это было в начале августа. Газеты пестрели сообщениями о катастрофах, ураганах, кораблекрушениях, землетрясениях… Но они не обратили на это никакого внимания.
– С неделю мы жили на бивуаке в скалах. Только взойдя на Желтый Зуб, мы увидели… Да, именно там, на этой головокружительной высоте, которая парит над зияющей пустотой, мы увидели прорвавшуюся воду, ползущую к деревням, и постепенно исчезающие города… Мы представляли себе беглецов, настигнутых волной… поглощенных одним ее взмахом… Я помню стадо овец, столпившееся на скалистом островке, падавших одна за другой, как дозревшие фрукты…
Он замолчал. Никто не шевельнулся. Ужасы прежних картин снова вставали перед ними.
Жан тихо продолжал:
– Мы хотели добраться до перевала. Мы были перевязаны веревкой и перебирались, вися на стене. С вершины оторвался камень… Толчок… Мне удалось удержаться на своей привязи. Морис крикнул: – Я ранен! Я подошел к нему по узкому карнизу. Берцовая кость была переломлена у него в двух местах. Я развернул свои обмотки, вытянул его ногу вдоль моей палки и перевязал как можно туже.
Вы представляете себе дальнейший спуск? Он тащит за собой ногу, я его несу, а иногда оставляю висеть на конце веревки… Да еще в том состоянии ошеломленности, в котором мы находились…
– Это ужасно, – прошептала госпожа Андело.
– Мы оставались там наверху… Сколько дней? Считайте сами… Морис не поправлялся. У меня почти ничего не было, чтобы его лечить!
– Как вы не умерли с голода? – воскликнул Макс.
– Мы были на краю гибели, – ответил Лаворель. – Запасы истощились… На второй день мы увидели заблудившуюся козу, которая, отстав от своего стада, не знаю каким образом забрела туда. Она спала посередине между нами. Я отнес Мориса под Восточную Вершину, у ледника План-Нэвэ. Огромная скала защищала нас от ветра. Утром коза спускалась в поисках мха для жвачки. И мы каждый раз боялись, что она не вернется; но она слишком плохо питалась, молоко ее делалось все более и более жидким. Морис беспрестанно повторял: – Оставь меня! – Ах! Какое мужество он выказал в своих страданиях! У него был сложный перелом… Мы приходили в отчаяние…
Голос Лавореля оборвался. Он докончил одним духом:
– Однажды вечером, в его последний вечер, он мне сказал: «Надо жить… Надо, чтобы ты жил… Непременно…» – Он, как всегда, пожал мне руку, и мы заснули друг возле друга. Мне показалось во сне, что он ходит. Когда я проснулся – я был один…
Наступило молчание. Жан добавил:
– Должно быть, он дотащился до перевала… Этот перевал возвышается совсем отвесной стеной, а внизу вода…
– Что же вы делали дальше? – спросил Макс.
– В течение двух дней я лежал неподвижно. Я не мог сделать ни шага… Потом я решил последовать желанию Мориса и спастись. Его воля служила мне приказом, который я все время ощущал… Надо было прежде всего обогнуть острый склон, прозванный Перстом, и следовать по краю до Верхней Вершины. Я бросил веревку… Как я перебрался через всю цепь опасных переходов, я не помню. Я шел в каком-то кошмаре… Даже коза не рискнула следовать за мной. Она остановилась у стены, за которую я цеплялся, и грустно блеяла. Потом она повернула назад и скрылась с моих глаз… А я… я заплакал.
Наступило молчание.
– Это неслыханно, – прошептал Губерт. – Что только может вытерпеть человек!
Жан ничего не ответил.
Они забыли подложить дров в потухающий огонь, и их охватил режущий холод осенней ночи. Подняв глаза, они увидели, как на небе, черном и холодном, как неподвижная вода, сверкали звезды.
– Я не дам вам спать одному сегодня, старина, – сказал Губерт, хватая Лавореля за плечи. – Вы разделите со мной мой матрац…
– Как вы его любили, вашего друга! – прошептала госпожа Андело.
Жан ответил.
– Как брата…
Что-то в его интонации заставило их замолчать. Они встали, окружая Жана Лавореля. Его высокая фигура ярко освещалась отблеском горящих угольев. Он поднял голову и воскликнул:
– Там наверху – люди. Надо идти им на помощь! Завтра же… Хорошо?
– Вы еще слишком измучены, – тихо проговорил Макс. – Это очень длинный переход. Подождем день или два…
– Тогда послезавтра, – ответил Жан.
Жан, Макс и пастух шли с самой зари. Поднявшись на Шо д’Антемоз, они спустились по другому его склону, чтобы обогнуть массив Южного Зуба. Над ними возвышались сплошные стены. Надо было взбираться на каждый уступ и двигаться по отвесным краям, которые терялись в зияющей бездне. У их ног спокойным морем расстилалась долина Иллиэц, пересеченная длинными правильными бороздами.
Они перешли наконец Суасский хребет, опирающийся на последнюю вершину, «Крепость», и представляющий собой редут из скал, возвышающихся к самому небу. Достигнув вершины, они сделали привал. Взоры их обратились к долине, где тесные потоки мелких камней казались окаменевшими реками. Они увидели узкий ледник, висевший над выступами «Крепости», а ниже – голубое озеро, которое трепетно блестело, как живое око на неподвижном лике лунного пейзажа. Лучи солнца угасли на склонах. Воздух приобрел ту холодную ясность, которая предшествует сумеркам.
– Игнац!.. Ты их не видишь? – спрашивал Макс, склонясь над пропастью.
Пастух качал головой… Набравшись духу, он изо всех сил испустил крик, который когда-то собирал его баранов, рассеянных у подножия Белых Зубов. Это была пронзительная и меланхолическая модуляция, бесконечная призывная песнь. Эхо подхватило ее и разбросало во все стороны. По всему массиву гор слышался только этот человеческий голос, который спрашивал, настаивал…
Игнац, задыхаясь, остановился. И из долины послышался в ответ подобный же призыв, ослабленный расстоянием и постепенно замиравший вдали.
– Один из здешних! – воскликнул пастух.
Он повторил свой клич. И оба голоса, окрепнув, шли друг к другу в трепетном ожидании встречи…
Почти тотчас же на белой земле показались три темные фигуры. Они, казалось, ползли среди скал, взбираясь на Суасский хребет.
– Скорей! – крикнул Жан.
Они начали сбегать по склону и подошли к пологому склону долины. Обе группы приближались друг к другу. Чей-то голос внезапно крикнул по-французски:
– Добро пожаловать!
Один из людей опередил своих двух спутников и бросился к ним с распростертыми руками.
Маленького роста, плечистый, с длинной седеющей бородой и растрепанными серебристыми волосами, он был в разодранном пиджаке, с розеткой Почетного Легиона в петлице. Он был бледен, как полотно, и его истощенное лицо было искажено волнением.
