Текст книги "Новый потоп"
Автор книги: Ноэль Роже
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Три, четыре дня агонии. Крики умолкали и возобновлялись с новой силой… Все удивлялись, как мог этот тщедушный организм так долго сопротивляться… Затем крики перешли в жалкое всхлипывание ребенка, который, не находя сна, теряет терпение. Наконец, наступила тишина… У матери уже воскресала надежда: мальчик улыбался и говорил: – «Мне хорошо…» – Успокоившись, он заснул. Его лицо с заострившимся носом как-то сразу постарело.
Под шапкой жестких темных волос выступила необычайная бледность… И в течение всей ночи другой крик надрывал тишину, ужасный вой самки, у которой отняли ее детеныша.
Подымая один за другим тяжелые камни, старый Ганс, Жоррис и Франсуа вырыли у подножья сланцевого склона глубокую яму. Все жители долины Сюзанф собрались вокруг могилы. Ребенка положили на ложе из рододендронов, и мелкая листва покрыла его восковое лицо. Могилу засыпали булыжником и заложили большими камнями. Жалобный плач матери казался каждому из присутствующих собственным стоном. Они стояли неподвижно, в глубоком молчании, и никто из них не решился вымолвить слово. Даже дети были охвачены жутким оцепенением.
В долине дул ледяной ветер, погоняя, точно стаю злых зверей, тяжелые облака. Низкое небо свинцом нависло на скалы, казавшиеся в сумрачной полутьме еще более мрачными и суровыми..
Все чувстве вали себя беззащитными и ощущали над собой вечную угрозу болезней и физических страданий, которые они больше не умели облегать, и смерти, которую ничто не могло предотвратить. На них надвигались вражеские силы зимы и все ужасы горной жизни. Они чувствовали вокруг себя присутствие целого ряда темных сил, упорно старавшихся их уничтожить. До мозга костей ощущали они беспомощность своего существования. Жалкое, осажденное со всех сторон человечество содрогалось от страха перед первым же трупом. И, считая себя обреченными на проклятие, они готовы были завидовать тем, кто был захвачен в расцвете жизни и покоился теперь на дне нового моря.
– Пойдем, – сказал Макс.
Он взял под руку плачущую Еву, и они стали медленными шагами спускаться в долину. Несчастная мать была в полусознательном состоянии и не могла оторваться от могилы. Госпожа Андело помогла ей подняться, и, поддерживая ее за талию, увела с собою. Остальные машинально последовали за ними. Они шли, низко опустив головы, с невидимой тяжестью в груди.
В этот день Франсуа де Мирамар и Жорж Гризоль спустились к Новым Воротам навстречу молодежи.
Первый снег растаял. Серое небо предвещало буран. Снова дул ледяной ветер. Они увидели издали ботаника из Базеля, собиравшего растения.
– Он, по крайней мере, нашел применение своим знаниям, – вздохнул романист.
Они подошли к подножию склона, выступавшего над самой водой, и стали наблюдать за кучкой людей, вылавливавших обломки.
По воде беспорядочно плыло множество стволов. Окружающие леса опустели без своих столетних хозяев – мертвых деревьев, валявшихся во мху, и гигантских елей с черными следами от ударов молнии. Подхваченные волной, они двигались теперь по долине Иллиэц, – единственные путники, проходившие мимо немых берегов. Каждый прилив заносил их в темный фьорд, бывший когда-то ущельем Бунаво. Сплетаясь своими сухими ветвями, они образовывали плавучие острова, задерживая доски, столбы, снесенные ветром, и запасы дров, смытые волнами из разрушенных сараев. Согнувшись над водой, Жоррис длинным шестом останавливал плывшие мимо деревья и зацеплял их веревкой. Остальные перехватывали их от него и крепко обвязывали. Общими усилиями выловленные стволы вытаскивались на берег и нагромождались вдоль склона, откуда их поднимали и переносили в более удобное место.
– Нечего оберегать их от воров! – восклицал Орлинский. – Нет больше воров!
Раздался его юношеский смех.
– Он еще весел! – пробормотал Гризоль.
Макс и Лаворель, которые возвращались к вновь прибывшим, ответили в один голос:
– Нет… Веселиться не приходится.
У обоих были бледные лица. Макс добавил:
– Человек с Айернской скалы – исчез…
Наступило молчание. Жорж Гризоль заметил:
– Этого надо было ожидать… не сегодня, так завтра. При таком холоде…
– Мы к нему так привыкли! – воскликнул Макс. – Это был необыкновенный человек! Выдержать почти три месяца… совсем одному…
– Да, – подтвердил Лаворель, – это был необыкновенный человек.
Испытанное им чувство тяжелого одиночества усилилось. Опустошение казалось еще полней… Айернская скала, представлявшаяся ему живой крепостью, превратилась в могилу. И эта бесконечная вереница вершин, поднимавшихся над морем и сверкавших под первым снегом, была, конечно, такими же могилами…
Они спустились к берегу и вновь принялись за работу.
Игнац и Жан неожиданно подняли глаза и, привстав, застыли на месте.
– Смотрите! Туда!.. Туда!.. – пробормотал Игнац сдавленным голосом.
Все наклонились вперед. Глаза с беспокойством следили по направлению его протянутой руки.
У входа в ущелье, на обломке, который медленно относило от того берега, показалась человеческая фигура.
– Он! – крикнул Жан.
– Это он! – шептал Макс. – Он сумел уйти со скалы!
Безмолвно, задыхаясь от волнения и не будучи в силах двинуться с места, они уставили глаза на этого человека.
Он стоял на ногах, держа в руках вместо весла длинный шест. Прилив, поднимаясь, толкал его вперед. Доплывет ли до берега его утлая ладья, дававшая, по-видимому, течь со всех сторон? Удастся ли ему уцелеть и, не разбившись о скалы, причалить к травянистому склону Новых Ворот, единственному доступному для причала месту?
– Наклонитесь! – шептал Жан. – Не привлекайте его внимания. Это может его погубить…
А лодка, между тем, приближалась. На носу ее виднелась черная собака и белая коза. Человек ловко отпихивался от выступающих скал. Уже можно было различить его лицо. Он вошел в пространство, заполненное плавающими стволами деревьев.
Подняв глаза, он внезапно увидел над собой ряд лиц, искаженных мучительной тревогой. Сбросив обувь, Лаворель готовился уже броситься вплавь. Улыбнувшись, незнакомец сделал рукой успокоительный жест. Стараясь избегать водоворотов, которые кружили ~ ели, он искал прохода, предупреждая шестом толчки крутившихся вокруг него обломков. Течение волны открыло узкий проход между стволами. Тяжелая лодка осторожно вошла в него, лавируя, выжидая каждое препятствие, пользуясь всякой минутой попутного волнения, которое удаляло пни, загромождавшие ее путь. Последним усилием, от которого окончательно развалились еле державшиеся планки, челн садится наконец на травянистую мель. Раздается общее восклицание. Волнение сдавливает голоса.
Мужчины бегут навстречу незнакомцу, который в сопровождении козы и собаки спокойно взбирается на крутой берег. Макс и Жан останавливаются. У обоих вырывается изумленный крик:
– Эльвинбьорг!..
VIII
Строители
– Посмотрите, – говорил академик, указывая на жалкую группу людей, собравшихся на пороге хижины: Джон Фарлэн лежал неподвижно и едва приподнялся, чтобы бросить на вновь прибывшего безразличный взгляд; госпожа Андело нагнулась над безумной; Ивонна повернула свое худенькое личико, которое бледнело с каждым днем, а в стороне стоял злобно сумрачный Добреман.
– Вы думаете найти здесь людей?.. Не стройте себе иллюзий. Мы спасли только наше тело… Но и это было тяжело… Только тело…
Эльвинбьорг обвел всех своими задумчивыми глазами.
– Надо спасти и души… – сказал он.
И в его глубоком и мягком голосе звучала уверенность. Послышался насмешливый голос Добремана:
– О! Наши души!..
Склонившись к госпоже Андело, Ивонна повторила с нежной улыбкой, от которой ее исхудалое лицо сразу расцвело:
– Наши души!..
Инносанта, приготовлявшая на некотором расстоянии обед, поднялась и подошла к огню, чтобы бросить в него охапку еловых дров. Колеблющееся пламя затрепетало и весело взвилось среди серых сумерек, бросая яркий отблеск на безмолвные лица, обращенные к огню.
Они собрались в центральной хижине, самой просторной из всех. Ряд пней, уставленных вдоль стен, служил скамейками. На очаге из плоских камней все время поддерживался огонь. Кожух, слепленный из глины старым Гансом и Жоррисом, вытягивал дым наружу.
Эльвинбьорг отказался от жареного мяса и удовольствовался кружкой козьего молока.
Все взоры были устремлены на него.
Его лишь слегка похудевшее лицо сохранило обычное выражение ясного спокойствия. Во время своего долгого одиночества он привык к молчанию и говорил отрывисто.
– Я не могу понять, чем вы кормили свою собаку и козу, – удивлялся де Мирамар. – Ведь на этой скале вы были лишены решительно всего…
– Разве вы не заметили, – тихо сказал Эльвинбьорг, – что, спасаясь от воды, маленькие грызуны чрезвычайно быстро размножаются на новых местах? Моя собака охотилась за ними… А в первые дни она еще ловила рыбу. Вокруг нас плавало множество рыбы, отравленной соленой водой. Иногда, впрочем, бедному псу приходилось довольно туго!
– А коза?
– Айернская скала, разделяющая две долины, омывается несколькими течениями, и расположение ее крайне благоприятно в смысле прибиваемых к ней обломков, – сказал Эльвинбьорг. – Груды сена, уже связанного в снопы и оставленного на произвол судьбы, выбрасывались на мель у самой скалы. Таким же путем сегодня утром мне была доставлена моя жалкая ладья.
– Как вы должны были страдать! – воскликнула Ева. – Совсем один!.. Так долго! Как вы могли это перемести?..
Наступило молчание. Перед ними пронеслась бесконечная вереница дней и ночей, где только биение волн отмечало час за часом, да озлобленный вой голодной собаки.
– Вот у кого крепкое сердце, – пробормотал Жоррис, наклоняясь к Гансу.
Молодой пастух кивнул головой.
В голове смотревшего на Эльвинбьорга Лавореля пронеслось:
– Настоящее одиночество – это то, от которого страдают среди людей…
– Да, – сказал романист, отвечая собственным мыслям. – Остаться одному, когда собираешься творить, это – превосходно!.. Но, там, наверху, у вас тоже нечем было писать…
Лицо Эльвинбьорга озарилось улыбкой, но улыбка эта не относилась к его собеседникам и казалась отблеском какого-то глубокого переживания.
– Нет, – повторил он, – мне нечем было писать…
Не отрывая от него глаз, Лаворель невольно прошептал:
– Есть подвиги, которые и не нуждаются в словах.
Эльвинбьорг решил спать в хижине Игнаца вместе со старым Гансом, Жоррисом и Франсуа.
На заре он пошел с ними к Новым Воротам и, не сказав ни слова, впрягся в веревку между Максом и пастухом.
Дни были коротки, а дело неотложно. Они ели тут же и возвращались лишь к концу дня. Их трапеза оживилась неожиданным появлением солнца. Молодые люди растянулись на траве вокруг Эльвинбьорга. Жан Лаворель чувствовал, как неведомая бодрость расширяла его грудь.
– Как благотворно действует физический труд после целых годов бездействия! – воскликнул он.
– Вы ведь перенесли самое тяжелое испытание! – тихо сказал Эльвинбьорг.
Жан оставался некоторое время безмолвным.
– Мне кажется – проговорил он вполголоса, – что я сегодня возрождаюсь… Никогда я не испытывал такого удовольствия вытянуться на солнце, на этом последнем перед зимой солнце… вновь увидеть землю…
Собрав щепотку верной рыхлой земли, он нюхал ее, как цветок.
– Мы прилагав много труда, – воскликнул Макс, – но зато у нас есть все, что нужно…
– Все, что нужно, – повторил Жан. – Друзья… дети… природа… спасшие нас горы…
Он поднялся одним прыжком и схватил веревку, лежавшую у его ног. Он испытывал непонятное чувство, которое его воодушевляло, порыв всего существа к бесконечным возможностям, – как прежде, когда он еще школьником мечтал изгнать из мира болезнь и страдание.
– Мы их всех излечим! – воскликнул он.
В течение двух недель не переставал идти снег. Затемняя свет, он падал густыми хлопьями. И этот белесый мрак давил еще сильнее, чем полная тьма. Существовал ли еще там, за беспрестанно крутившимися хлопьями, какой-либо внешний мир? Исчезли вершины гор, ледник, долина Сюзанф. Все заполнили белые волны, которые без отдыха сменяли одна другую, превращая дни в однообразные сумерки.
Люди, дрожа, укрывались в своих хижинах. Старики дремали или с открытыми глазами тоскливо вспоминали о прошлом. Госпожа Андело работала. Под ее руководством крестьянки сортировали кожи, прокалывали их, соединяли, изготовляли туники, обувь, мешки. Молодежь выбегала из хижин, чтобы размести снег, расчистить дороги, принести воды, возобновить запас дров, которые складывали в глубине хижин. Эльвинбьорг всегда их сопровождал. Иногда он удалялся один, отсутствовал целый день и возвращался к вечеру с хлопьями снега в волосах.
– Он не страдает, как мы! Он любит снег, – вздыхал де Мирамар.
Спускалась ранняя ночь. Люди собирались вокруг огня в центральной хижине. Наступал час, когда вспоминалось былое…
Кто-нибудь говорил:
– Прошлой зимой…
Какой казалась она далекой, эта «прошлая зима»! Освещенные и теплые дома, шумные улицы, автомобиль, поезд, соединяющий вас со всей Землей… книга… газета… все, что знали, чем обладали и что оживало в воспоминаниях, как отблеск утерянного рая…
Но среди молодежи кто-нибудь всегда бросал с бодрой надеждой:
– Мы – здесь!.. Мы еще живем!.. Мы будем жить!..
Они оглядывали теплую хижину, устланную мехами, и огонь в углу, освещавший трепетным светом склоненные лица. Было хорошо. Снаружи доносился свист ветра, а здесь напевала свою песенку кипящая в котелке вода. Пробуждалось новое чувство, которое они еще не совсем ясно сознавали: инстинкт племени, какой-то более широкой семьи объединял вокруг этого очага всех этих людей.
Сидя рядом друг с другом на шерстяном матраце, оба старика удивлялись, до какой степени облегчилось их страдание. В первое время они даже возмущались таким быстрым примирением со своей судьбой.
– Подумать только… – сказал однажды вечером романист. – От целого мира идей, витавших вокруг нас, от сокровенных тайн мировой лаборатории, работавшей с таким совершенством, от всей сокровищницы нашего разума, от всего искусства не осталось ничего!.. Когда мы исчезнем, то не останется даже образа того, что мы видели, что мы трогали нашими руками… Н-и-ч-е-г-о!.. Мы не передадим н-и-ч-е-г-о!
Лаворель ответил:
– Передают не только путем книг. Дети являются живыми страницами хроники. Запечатлим в них нашу неистребимую надежду.
Де Мирамар склонил голову и, устремив глаза вниз, тихо сказал:
– Мы можем дать им лишь неясную уверенность в существовании золотого века, точное воспоминание о котором погибло… Они, в свою очередь, передадут ее дальше, и из поколения в поколение уверенность эта будет становиться все более и более бледной и туманной… Сожаление о золотом веке – вот все, что пережило тысячелетние катастрофы, что переживет и завтрашний день…
– Но это сожаление не есть ли уже бессознательная надежда? – воскликнул Лаворель. – Надежда на прогресс, который может снова начаться?
– На что надеяться? – спросил де Мирамар. – Людям понадобятся тысячи и тысячи лет, чтобы исправить то, что уничтожено… Даже предположив, что где-нибудь, на другом конце света, очаги цивилизации остались невредимыми, подумайте о времени, которое потребуется, чтобы снова вспыхнуло пламя, чтобы прогресс огня передался по всей Земле, чтобы люди, живущие на скалах, столкнулись со своими собратьями…
– Что значит время? – тихо сказал Эльвинбьорг. И тут же спросил:
– Почему цивилизации вымирают периодически?
– Почему? – повторил де Мирамар. – Это вопрос, который я себе задаю вот уже тридцать лет!
– Не получили ли вы теперь на него, ответа? – задумчиво заметил Эльвинбьорг.
Он с минуту помолчал и добавил вполголоса:
– Столетний дуб сломился… Но желудь еще живет… Желудь, это – гот же могучий дуб… еще прекрасней, быть может… Надо, чтоб он уцелел… И именно нам надлежит внести в мир развеянные идеалы умершего общества…
– Общества, которое продало свою душу… – совсем тихо сказал Жан Лаворель.
– Как Содом и Гоморра Они тоже продали свою душу, – прошептала госпожа Андело.
– Так вы думаете, что это – божья кара? – усмехнулся Добреман.
Все обернулись к нему. Он лежал у огня, и на его лице играла недобрая усмешка.
– Нет! – сказал Эльвинбьорг. – Это – начало новой жизни!..
– Как же вы хотите их учить? – спросила гувернантка, видя, что Эльвинбьорг собирает детей. – У нас нет книг!
– На что нам книги! – ответил он.
Начинающийся день понемногу становился светлей, и сквозь движущуюся завесу снега можно было различить бледные тени гор.
Послушные мальчуганы Бармаца и маленький Поль уже бежали на зов Эльвинбьорга. Девочки следовали за ними. Старшая из них, Аделина, шла первой. Ее веселая рожица, окаймленная каштановыми локонами, была усеяна веснушками.
Дети были одеты в туники из шерсти, а ноги были тепло закутаны в высокую и мягкую обувь, подбитую козьей шерстью и перевязанную у икр длинными узкими ремешками. При бледном свете, скупо проникавшем из отверстия, оставленного между слоями сланца, на лицах их заиграла целая гамма розовых оттенков. Темная хижина как будто озарилась. Дети уселись вдоль стен на еловых пнях.
– Доктор Лаворель расскажет вам интересные вещи! – сказал Эльвинбьорг. – Он объяснит вам, из чего состоит ваше тело, и научит вас, как сделать его сильным.
Фигуры мальчиков и девочек, ставшие такими похожими друг на друга, замерли. Стоя возле своего друга, Жан начал:
– Дети!.. В долине Сюзанф надо быть сильными.
На следующее утро Жан заметил, что его аудитория увеличивается. Пришли: Игнац, Инносанта, Макс, Губерт, а скоро и сам де Мирамар и романист.
После лекции Лавореля ботаник стал описывать жизнь растений.
– А вы, господин де Мирамар, могли бы напомнить нам примеры первых людей! – предложил Эльвинбьорг.
Де Мирамар улыбнулся, соблазненный открывавшейся перед ним перспективой.
В течение нескольких дней он собирался с мыслями, отгоняя назойливые воспоминания о своих докладах в Сорбонне, упрощая свою науку и доводя ее до степени понимания новой аудитории. Он сам удивлялся, как этот мыслительный процесс постепенно выводил его из апатии.
Дрогнувшим голосом он вызывал из мрака веков картины скалистых убежищ, где первобытная человеческая жизнь вела свою однообразную борьбу. Прошло тысячелетие, еще тысячелетие… десять тысяч лет… И ничего не изменилось, кроме насечки кремневого орудия… Еще десять тысяч лет… Люди становились культурнее, видоизменяли свои инструменты, стали пользоваться золотом и слоновой костью, научились высекать изображения, лепили тела животных, покрывали живописью стены пещер… Как они умели здраво смотреть на жизнь! Как они любили ее! Малейший оставленный ими рисунок говорит об их любви ко всему живому… А потом… больше ничего… Молчание…
Пришли другие… Это было то время, когда люди селились на озерах, вбивали в их дно, для поддержания помостов, бесчисленные сваи, а на помостах строили свои хижины и защищались в них, крепко держась друг за друга. Они уже не умели ни рисовать, ни лепить. Но они обжигали глиняную посуду, возделывали злаки, приручали животных, строили челноки…
Позднее они научились плавить металл. Еще позднее стали выделывать бронзовые орудия, ковать браслеты и ожерелья… Проходит еще пять тысяч лет…
Загоревшие лица крестьян выражали непомерное удивление. Прошлое отходило от них в бесконечность… Уничтожение призрачной цивилизации становилось естественным событием. В неизмеримой цепи людей, скал и воды люди снова заняли свое исконное место, борясь за свое жалкое существование и переступая одну за другой суровые ступени жизни под мерное течение равнодушных тысячелетий…
Временами голос де Мирамара дрожал. Никогда он не чувствовал свою далекую науку такой близкой. Ему казалось, что в этой строгой рамке убогих хижин и суровых скал она впервые открылась ему во всех своих живых и мучительных переживаниях, перегруженная человеческими страданиями и обилием наглядных уроков. Ученый догматизм, который раньше его прельщал, казался ему теперь бессмысленной игрой. Первые люди! Но он знает теперь, как они живут; он их видел, он приобщился к распыленным тайникам их души, не прекращавшей своего существования…
Он удивился, когда его собственный голос заключил лекцию словами:
– Люди, жившие на скалах, не могли защищаться от диких зверей, а люди озер, со своими убогими орудиями, не могли строить городов, не объединившись в упорном терпении и усилиях, – в усилиях всей коммуны… И они подают нам пример…
Он остановился и встретил глаза Женевьевы. И эти глаза, расширенные от изумления, были полны слез.
Иногда Эльвинбьорг говорил сам. Он вызывал образ какого-нибудь героя или ученого.
Дети сидели, затаив дыхание. И все поддавались обаянию его проникновенных слов.
– Ах, Фортинбрас! – шептал Губерт. – Фортинбрас, появляющийся среди мертвых тел… и приносящий с собою жизнь, надежду, свет… Фортинбрас! В чем твой секрет?
Лаворель молчал. Перед ним проносился лучезарный образ норвежского героя, сопровождаемого светлой толпой воинов в блестящих туниках и склоняющегося над скорбными останками Гамлета.
– Я представляю себе его именно таким… – прошептал он. – Мне кажется, что этот человек, самый молчаливый из нас и самый одинокий, – никогда не бывает один.
– У нас нет музыкальных инструментов, – сказал Эльвинбьорг. – Но нельзя забывать музыку!
Он застал как-то Орлинского распевающим русские песни. Благодаря своему приятному тенору, тот пользовался в Петрограде большим успехом. Эльвинбьорг подал ему мысль обучить этим мелодиям детвору. Вскоре к детям присоединились Игнац и крестьяне со своими пастушьими напевами.
По вечерам Орлинский управлял хором. Комната освещалась капризным пламенем, и тени певцов беспорядочно плясали по стенам. Странную картину представляли собой эги детские личики рядом с суровыми лицами крестьян в хижине, устланной шкурами и напоминавшей Орлинскому избы его родины!
Мало-помалу песни перестали выражать тоску русской души, разрываемой смутными и волнующими желаниями. Они становились сильными и бодрыми. Юные, энергичные голоса придавали жалобным напевам веселый ритм. Жан Лаворель переложил для них слова, воспевавшие долину Сюзанф, свободу гор, работу, повседневные мелкие радости. Затем Орлинский принялся сочинять новые мелодии. Даже старики, слушая хор, чувствовали, что поддаются какой-то смутной надежде…
Снова заиграло солнце. Снова показались ряды вершин, отливавших блеском нового снега. Они сияли на голубом небе, которое даже в июне не могло бы быть таким ярким.
Из заостренных дощечек Эльвинбьорг и Лаворель соорудили себе лыжи. Быстро и легко скользили они по склонам, вытянув вперед руки, и казались бесплотными существами, которые владели всем пространством.
– Завтра мы пойдем дальше, – заявил Эльвинбьорг.
Лаворель следовал за Эльвинбьоргом через перевал Сюзанф. Свежий морозный воздух щипал ему лицо. В этом пространстве, то золотившемся на солнце, то отливавшем лазурью, он ощущал опьянение от окружавшей его белизны и света. Достигнув вершины, они увидели перед собой тенистый скат противоположной долины, на дне которой сверкало неподвижное озеро. Высоко вздымались цепи соседних гор, грозная Башня Саллиэр прорезала небо своими сверкающими зубцами. В радостном возбуждении Лаворелю хотелось кричать, но он мог только произнести:
– Какая красота!.. Как хорошо!.. Каким себя чувствуешь свободным!
Они начали спускаться по склону Саланф, описывая длинные зигзаги. Лыжи поднимали снежную пыль. Жан следил за тем, как бежал Эльвинбьорг. Его фигура изгибалась, следуя выступам склонов, задерживалась на плоскостях и снова продолжала свой, головокружительный бег… В этом безмолвном скольжении Жан терял сознание быстроты и времени и думал, что пробегает огромные небесные пространства, огибая белые округленные облака. Ему хотелось бесконечно скользить по легким следам того, кто вел его с такой спокойной уверенностью.
Когда он увидал, что снег между расширяющимися тенями алеет, он подумал:
– Уже?.. Неужели день подходит к концу?..
В солнечные дни историк и романист прогуливались осторожными шагами по тропинке, расчищенной Максом. Они опирались на палки и нащупывали ими снег, боясь провалиться. Они улыбались солнцу, так быстро угасавшему среди длинных холодных теней. Проходя мимо центральной хижины, они услышали голоса женщин, выделывавших и собиравших шкуры. Иногда до них доносились возгласы или смех Игнаца, Макса и маленького Поля, упражнявшихся на лыжах.
– Можно подумать, что они уже забывают… Так скоро… – шептал Гризоль.
– Что же вы хотите, мой друг! – вздыхал Франсуа де Мирамар. – Надо же, чтобы они начинали все сначала!
Они продвигались друг за другом между стенами розовеющего снега. Иногда шедший впереди Жорж Гризоль останавливался, оборачивался к своему спутнику и обменивался с ним меланхолическими словами. Они не могли без горечи оторваться от прошлого и чувствовали себя одинокими.
– Раньше создавалось впечатление, – сказал Гризоль, – что мы жили среди тайны, которая постепенно раскрывалась. Говорили: через двадцать лет… через пятьдесят… люди, может быть, начнут сообщаться с планетами, найдут средство от всех болезней, продлят существование, разрешат такую-то проблему… Здесь, среди льда и скал, нет больше тайн!
– Да, – ответил ученый, – люди уже достигли той точки, когда открытия шли одно за другим и становились все многочисленней. Можно подумать, что какая-то завистливая сила останавливает человеческий разум: больше ни шагу!..
Романист поскользнулся на блестящем льду, и его спутник удержал его за руку.
– Осторожно! Не сломать бы ногу!
Они подошли к концу расчищенной дороги и остановились перед горами нетронутого снега, на которых постепенно умирали последние лучи солнца.
– Вы заметили, как теперь трудно найти выражение для отвлеченной мысли? – спросил Гризоль. – Не хватает слов. Это тоже у нас отнимется!
– Наша последняя роскошь, – вздохнул де Мирамар.
– Ах! – воскликнул романист после долгого молчания. – Моя белокурая внучка, которая входила тихими шагами в мой рабочий кабинет… Я отсылал ее к игрушкам… Ради бесполезного марания бумаги я лишал себя ее поцелуев, ее рук, – обвивавших мою шею. Моя внучка! Этому горю нельзя помочь!
– Да… – прошептал Франсуа де Мирамар, думая о любимом ребенке, упавшем в пропасть.
Они замолчали. Подул резкий вечерний ветер. Они вернулись медленными шагами к своим хижинам, боязливо переставляя по скользкому снегу свои старческие ноги. Временами они подымали глаза к пылающим вокруг голубоватой чаши Сюзанфа вершинам. Романист заговорил изменившимся голосом:
– С тех пор как я не ищу новых психологических проблем и не анализирую каких-либо исключительных чувств, способных потрясти нервы моих читателей, – люди в своей сложной реальности представляются мне совсем иными. Они интересуют меня уже не с точки зрения произведения, которое надо написать, а ради самих себя. Я наблюдаю за ними с нежным беспокойством. Я ловлю себя на том, что люблю их… Ваш Губерт, измученный горечью, Макс, Ева, пастух, такой невежественный и чуткий; Инносанта, вмещающая в себе столько нежности, и этот странный Лаворель, весь поглощенный другими, и этот загадочный Эльвинбьорг, о котором мы так мало знаем, но без которого мы не могли бы жить…..
Гризоль остановился и, повернувшись, посмотрел в лицо своему другу:
– Я жаловался, что эти скалы лишены тайны. Я был неправ. Тайна всюду. Тайна начинается там, где существует живое человеческое существо.
Историк размышлял, опустив голову и уже не чувствуя холода.
– Эльвинбьорг помогает нам жить, потому что он сохранил свою надежду, – сказал он наконец.
– Больше, чем надежду, – уверенность. Чудо в том, что он сохранил эту уверенность! – откликнулся Гризоль.
Он смотрел на белые холодные дали, в которых тонули скалы.
– Каким убогим кажется мне сегодня это так называемое знание человеческой души, которое восхваляли в моих романах… Мне кажется, что открывается новый порядок… Я смутно вижу глубины, о которых никогда не помышлял…
Они продолжали ходить, не говоря больше ни слова. Под их ногами скрипел снег.
Между тем доктору Лаворелю не удавалось излечить ни англичанина, ни безумную.
Когда в устремленных на него бессмысленных глазах госпожи де Мирамар пробегала искра сознания, ее муж восклицал:
– Если бы вы могли вернуть нам ее, – и тотчас же спохватывался:
– Для чего? Вылечить ее, это значит – вернуть ее к страданию…
– Разве у ней не остается ничего, чтобы создать себе счастье? – спросил Жан.
Он указал на Еву, которая, склонившись на плечо Макса, прогуливалась на солнышке.
– Но сколько тревоги! – вздохнул господин де Мирамар.
Он повернулся к Ивонне, лежавшей на своих шкурах. Она не поправлялась от острого бронхита, кашляла, худея с каждым днем. Лаворель лечил ее настойками горных трав и всячески старался пробудить в ней энергию.
Она смотрела на него и улыбалась.
– Я хорошо знаю, что вы правы, доктор… Но у меня нет сил, нет мужества.
Однажды он застал ее совсем одну. Закрыв лицо руками, она плакала потихоньку, как ребенок., который таит свое горе. При шуме его шагов она вздрогнула.
– Почему вы плачете?
Она дала неожиданный ответ:
– Потому что никогда больше не будет роз…
Задумавшись, он на минуту замолчал, потом тихо возразил:
– Вы еще не представляете себе красоту гор, когда они в цвету. Нельзя думать о розах, когда видишь поле рододендронов!
Тяжеловатый, но полный добродушия голос подходившего ботаника добавил:
– Самая прекрасная из роз привита от альпийской розы, у которой нет шипов.
Но Ивонна покачала головой.
– Я не могу удержаться… – шептала она. – Как только я подумаю об этих словах: «букет роз»… слезы льются сами собой…
Жан молча смотрел на нее. Он хорошо знал, что она плакала не только о розах.
С каждым днем жажда жизни уходила от нее.
– Здесь слишком сурово, слишком холодно… Я никогда не смогу…
Эльвинбьорг сказал Игнацу, следовавшему за ним в его длинных переходах:
– Эту девушку спасти должен ты!..
Игнац круто остановился, взглянул на того, который произносил только правду, и промолчал…
Оттепель подошла как-то сразу. Южный ветер наполнял долину своими теплыми порывами. Снег таял. Все горы, казалось, истекали ручьями. Слышался нескончаемый гул лавин. Со снежных склонов поднимался пар, устремляясь к какой-нибудь невидимой пропасти, откуда раздавались громовые удары, разносившиеся по окрестным скалам. На глазах людей буйно наступала весна.
Снова показалась трава. Видно было, как с каждым днем расширялись пожелтевшие пласты, тотчас же покрываясь круглолистниками.
– Никогда еще не было такой ранней весны! – удивленно говорил Жоррис.
– После такой легкой зимы! – отозвался старый Ганс.
– Будущая зима будет еще мягче, – утверждал Эльвинбьорг. – Присутствие моря, скопляющего тепло, постепенно изменит климат Альп. Леднику суждено исчезнуть…
