Текст книги "Во власти греха 2 (СИ)"

Автор книги: Ния Экс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Я стою, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и понимаю, что Вадим только что пересёк черту. Или нет? Или это я её пересекла?

* * *

Я не знаю, что происходит. Одна секунда – и мы танцуем, и Вадим держит меня за талию, и в его глазах – та самая озорная искра, от которой у меня кружится голова. А следующая – и я вижу Демьяна. Он стоит в дверях лифта, и его лицо… я никогда не видела такого лица. Не на людях. Не при свидетелях. Его передёргивает. В прямом смысле – плечи дёргаются, кулаки сжимаются, и я вижу, как в его глазах гаснет всё человеческое. Остаётся только зверь.

– Демьян… – начинаю я, но он уже не слышит.

Он подлетает к Вадиму. Буквально подлетает – за секунду преодолевает расстояние через весь зал. Я не успеваю моргнуть, а он уже бьёт. Первый удар – в челюсть. Вадим не ждал, не успел увернуться. Он падает на пол, увлекая за собой стул, и я слышу, как трещит ткань его пиджака.

– Демьян! – кричу я. – Прекрати!

Он не слышит. Он бьёт снова. И снова. Вадим пытается закрыться, но Демьян тяжелее, злее, и каждый удар – как выстрел.

– Зачем ты трогаешь её? – рычит Демьян, нанося удар за ударом. – Зачем? Она моя! Моя!

Гости вскрикивают, кто-то отодвигает стулья, кто-то пытается вмешаться. Но Демьяна не остановить. Греховный как машина для убийств. Совершенно слетел с катушек!

– Демьян! – голос Руслана Фаритовича перекрывает шум.

Я не видела, как его отец подошёл. Одна секунда – и он уже рядом. Холодный, расчётливый, как всегда. Он перехватывает руку Демьяна в воздухе, выкручивает её за спину. Демьян дёргается, пытается вырваться, но отец сильнее. Второй рукой Руслан Фаритович хватает сына за волосы, запрокидывая голову.

– Ты как всегда позоришь меня, Демьян! – голос отца – ледяной, даже не громкий, но все слышат.

– Так нехуй звать позорного сына на свадьбу! – Демьян не сдаётся, дёргается в хватке, и я вижу, как его лицо искажается ненавистью. – У тебя теперь новый – милый и пушистый, вот пусть он тебе в старости стакан воды и подаёт! Пусть он в твоей компании ебаной работает! А от меня отъебись, понял?!

– Демьян! – я пытаюсь подойти, но кто-то удерживает меня за плечи.

Анжелика Львовна подходит к Вадиму, который пытается подняться с пола. Она не плачет, не кричит. Просто молча отряхивает его пиджак, поправляет ворот рубашки. На её лице – грусть. Такая глубокая, что у меня сжимается сердце.

– Брат, – Вадим поднимает руки, показывая, что не хочет драться. – Пойдём выйдем, я прошу тебя.

– Завались! – Демьян вырывается из хватки отца, делает шаг к Вадиму. – Завались, я сказал! Не смей называть меня братом! Ты мне – никто, услышал меня?! И не смей трогать мою девушку, сука!

– Демьян! – уже кричу я, ошарашенная его ужасным поведением. – Прекрати! Мы просто танцевали!

– Я видел, как вы танцевали! – он оборачивается ко мне, и его глаза – бешеные, дикие – пугают меня до дрожи. – Не лезь!

– Ты псих! – выпаливаю я. – Настоящий псих!

Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент между ними входит кто-то ещё.

Молодая девушка с огненными волосами. Я её раньше не видела – наверное, организатор или куратор свадьбы. В руках у неё аптечка – белая, с красным крестом. Она не обращает внимания на Демьяна, не смотрит на отца. Она подходит к Вадиму и склоняется над ним.

– Позвольте, я помогу, Вадим Евгеньевич, – говорит она тихо, и в её голосе – спокойствие, которого так не хватает в этом зале.

Вадим ошарашено смотрит на неё, пытаясь прийти в себя. Его губа и переносица разбита, из носа хлещет кровь, но он улыбается. Криво, с болью, но улыбается.

– Спасибо, – говорит он. – Я в порядке.

– Вы не в порядке, – она открывает аптечку, достаёт вату, перекись. – У вас может быть сотрясение…

– Я привык, – он косится на Демьяна. – Это не в первый раз.

Демьян стоит, тяжело дыша, сжимая кулаки. Руслан Фаритович не отпускает его плечо. Анжелика Львовна смотрит на сына, и в её глазах – невыносимая боль.

– Уходи, – говорит она тихо. – Пожалуйста, Демьян. Уходи.

Он смотрит на неё. На отца. На Вадима, которому рыжая девушка уже обрабатывает рану. На меня.

– Соня, – он протягивает ко мне руку. – Пойдём.

– Нет, – я делаю шаг назад. – Ты… ты мне противен.

Его лицо меняется. Бешенство уходит, остаётся растерянность. Боль. Но я не хочу это видеть. Не сейчас.

– Соня, прости, я…

– Извинись перед братом, – перебиваю я. – Перед отцом. Перед Анжеликой Львовной. А потом… потом я подумаю, о чем с тобой разговаривать.

Он молчит. Стоит, смотрит на меня, и я вижу, как его челюсть сжимается.

– Не стану, – твердо говорит он. – Он трогал тебя за бедра. Я видел.

– Мы танцевали! – я чувствую, как слёзы подступают к горлу. – Это был просто танец!

– Он держал тебя за задницу!

– Это был медленный танец! – я уже кричу. – Ты что, не понимаешь? Ты устроил скандал на свадьбе твоего отца! Из-за того, что я танцевала с твоим братом!

– Он – не брат мне! – Демьян снова повышает голос. – Не брат!

– Демьян, – голос Руслана Фаритовича – тихий, но в нём столько стали, что все замолкают. – Выйди вон. Сейчас же.

Демьян смотрит на отца. Секунду – две – три. Потом разворачивается и бежит к выходу. Не оглядываясь.

Я стою, чувствуя, как дрожат колени. Платье шуршит, в ушах звенит от гомона. Гости шепчутся, кто-то пытается успокоить Анжелику Львовну, кто-то помогает рыжей девушке обрабатывать ссадины Вадима.

– Простите, – говорю я. – Простите, пожалуйста. Я не знаю, что на него нашло.

– Это не твоя вина, Сонечка, – Анжелика Львовна обнимает меня. – Он всегда был таким. Вспыльчивым, но добрым. Сегодня… сегодня просто что-то сломалось.

– Я не могу, – я вытираю слёзы. – Я не могу больше. Он… он псих. Настоящий псих.

– Иди, милая, – она отпускает меня. – Иди, отдохни. Мы всё уладим.

Я смотрю на Вадима. Он сидит на стуле, и девушка администратор аккуратно накладывает пластырь на его бровь. Вадим внимательно смотрит на неё, и я вижу, как его лицо постепенно успокаивается.

– Вадим, – говорю я. – Прости.

– Не извиняйся, Софушка, – он улыбается, но улыбка выходит кривой. – Ты не виновата.

– Тебе помочь?

– Не стоит. Ксения, – он кивает в сторону рыжеволосой, убирающей чемоданчик со стола, – уже залатала меня. Я наберу тебе попозже. Тебе вызвать такси?

Я отрицательно киваю, разворачиваюсь и бегу к выходу. Платье шуршит, каблуки стучат по паркету, и я чувствую, как слёзы текут по щекам, размазывая тушь. В холле ресторана я скидываю туфли, хватаю их в руки и бегу дальше – к лифту, к выходу, к свободе.

Я больше не хочу иметь ничего общего с Демьяном. С этим психом. С этим человеком, который готов уничтожить всё вокруг, потому что ему показалось. Я люблю его. Но этой любви слишком мало, чтобы закрывать глаза на такое зверство.

* * *

На улице жутко холодно. Я стою в кремовом платье, босиком, с туфлями в руках, и смотрю на огни Москвы-Сити. Этот город невероятно красив, но такой же жестокий для влюблённых в него. Я достаю мобильник. Звоню маме дрожащими руками.

– Алло? – она сонная, не понимает, что происходит.

– Мам, забери меня, пожалуйста, – я стараюсь, чтобы голос не дрожал, но слёзы не утихают. – Я у ресторана. Приедешь за мной?

– Соня? Что случилось? Ты плачешь?

– Мам, пожалуйста, – я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. – Не сейчас. Просто забери меня.

– Еду, доченька, – она бросает трубку.

Я сажусь на скамейку, поджимаю ноги, укутываюсь в платье. Оно тонкое, кружевное, и ветер пробирает до костей. Но холод снаружи – ничто по сравнению с холодом внутри.

Я думаю о Демьяне. О том, как он смотрел на меня в тот первый раз, когда пришёл в маске. О том, как он сказал: «Я люблю тебя». О том, как он настойчиво лез в окно, чтобы помириться. И о том, как он яростно бил Вадима. Своего брата. Человека, который просто хотел меня защитить и осчастливить.

– Ты дура, Соня, – шепчу я себе. – Дура, что вообще связалась с ним.

Но внутри, где-то глубоко, теплится надежда. Что он изменится. Что он попросит прощения. Что всё наладится. Я знаю – не наладится. Он не изменится. Он всегда будет таким – вспыльчивым, ревнивым, опасным.

Но я всё равно его люблю.

И это – самая большая глупость в моей жизни.

Глава 12. Холод на автостраде

Демьян

Сколько бы я ни звонил – тишина. Короткие гудки, бездушный голос автоответчика, красный значок «недоступно» на экране. Я наворотил дел, Софья. Столько дел, что обратного пути нет. А ты теперь не отвечаешь. Просто вычеркнула меня. Как будто меня никогда не существовало.

Я сижу в баре. В каком – не помню. Как сюда попал – не помню. Помню только, что глотаю всё, что горит. Виски – залпом, текилу – с солью и лаймом, хотя лайм давно кончился, а соль я сыплю прямо на стойку. Коньяк – дешёвый, с привкусом подгоревшего сахара, от которого саднит горло. Бармен – молодой парень с татуировкой на шее – уже косо смотрит, но мне плевать. Я плачу за всё, и я хочу забыться. Стереть этот день. Стереть её лицо, когда она смотрела на меня с отвращением. Стереть то, как она сказала: «Ты мне противен». Стереть её слёзы, которые она не прятала. Потому что они были не за меня. Они были за неё. За ту надежду, которую я убил.

На сцене – какая-то полная женщина в красном платье с блёстками. Она уже третий раз поёт «Шальную императрицу». И голос у неё – как у кошки, которой наступили на хвост, но она всё равно продолжает. Потому что кто-то же должен петь. Кто-то же должен делать вид, что всё в порядке. Я смотрю на неё и понимаю: мы с ней похожи. Мы оба поём одну и ту же песню по кругу, надеясь, что в этот раз нас услышат. Но нас не слышат. И не услышат.

Я делаю ещё глоток. Виски обжигает пищевод, и я чувствую, как тепло разливается по груди. Но оно не согревает. Ничто не согревает. Даже воспоминания о её руках – о том, как она гладила мои татуировки, водила пальцами по линиям, будто читала шрифт Брайля. Я тогда спросил: «Что ты ищешь?» А она ответила: «Тебя. Настоящего». И нашла. А потом потеряла. Потому что я – мастер терять.

В кармане вибрирует телефон. Вадим. В пятый раз за час. Я сбрасываю. Он звонит снова. Сбрасываю. Пишет сообщение. Экран загорается в темноте бара, и я вижу: «Где ты есть?»

«Это тебя ебать не должно», – печатаю я дрожащими пальцами.

Ответ приходит через секунду. Он ждал. Он всегда ждёт, когда я сорвусь.

«Демьян, ты меня уже конкретно заебал, я в который раз тебе повторяю. Ты где?»

Не отвечаю. Что я могу сказать? Что я сижу в какой-то дыре, пью один, и единственная женщина, которая меня когда-либо любила, сейчас, наверное, плачет в подушку и проклинает тот день, когда я влез в её окно? Он звонит. Я сбрасываю. Снова сообщение:

«Если ты не будешь рядом с Софьей, значит, с ней будет кто-то другой».

Я сжимаю телефон так, что трещит защитное стекло. Оно режет палец, появляется капля крови, но я не чувствую. Внутри всё закипает – ревность, злость, бессилие. Как тогда, когда я увидел его руку на её талии. Как тогда, когда отец выкручивал мне руку на собственной свадьбе. Как тогда, когда мать сказала: «Твой отец больше не придёт». Я всегда реагирую одинаково – я бью. Бью того, кто рядом. Бью того, кто слабее. Бью, потому что не умею плакать.

«Угрожаешь, братишка?» – пишу я.

«Предупреждаю. Она не будет ждать вечно. Ты видел её сегодня. Она плакала. Она ушла. Ты что, хочешь потерять её?»

Я смотрю на эти слова, и они врезаются в грудную клетку, как осколки. Потерять её. Я уже потерял. Я знаю. Я чувствую каждой клеткой, каждой татуировкой, каждым шрамом, который остался после неё. Но признать это – значит承认, что я никчёмный. Что я не достоин даже того, чтобы она вспоминала моё имя.

«Демьян, ты идиот, – пишет Вадим. – Самый большой идиот из всех, кого я знаю. Она танцевала со мной, потому что ты курил на улице. Потому что ты не подошёл к ней. Потому что ты вечно ноешь про отца, а когда она рядом – ты отстраняешься. А потом бьёшь меня, как животное. За что? За то, что я был рядом? За то, что я поддержал её, когда ты сбежал?»

Я перечитываю это сообщение раз за разом. И понимаю: он прав. Чёрт возьми, он абсолютно прав. Я сбежал. Я всегда сбегаю, когда становится страшно. Когда она говорит «я люблю тебя» – я молчу. Когда она смотрит на меня с нежностью – я отвожу взгляд. Когда она нуждается во мне – я нахожу повод уйти. Потому что боюсь. Боюсь, что она увидит меня настоящего. Не того, кто качает железо и набивает татуировки, а того, кто всё ещё ждёт звонка от отца. Кто всё ещё помнит, как мать плакала по ночам. Кто всё ещё верит, что любовь – это боль.

«Не твоё дело, – пишу я. – Оставь меня в покое».

«Ты как ребёнок, ей-богу, – отвечает Вадим. – Возвращайся домой. Мы поговорим. Утром. Когда ты протрезвеешь».

«Не вернусь».

«Тогда я приеду за тобой. Скажи адрес».

«Не скажу».

«Найду. У меня есть твои геолокации. Ты забыл, я админ в нашей домашней сети».

Усмехаюсь. Вот же сука. Всегда на шаг впереди. Всегда знает, где я, даже когда я сам не знаю. Всегда заботится, даже когда я отталкиваю. Я не заслужил такого брата. Не заслужил ни его, ни Соню. Никого.

«Не надо приезжать, – пишу я. – Я сам приду. Позже».

«Жду. И, Демьян…»

«Что?»

«Ты не псих. Ты просто дурак. И я тебя прощаю. Но если ещё раз ударишь – я отвечу так, что ты не встанешь».

Я убираю телефон, заказываю ещё виски. Женщина на сцене наконец замолкает – то ли устала, то ли поняла, что её никто не слушает. В баре становится тихо. Только музыка – какая-то грустная, тягучая – течёт из колонок, обволакивая меня, как холодная вода.

Я смотрю в свой стакан и вижу её лицо. Соня. Её глаза, когда она впервые вошла в мою квартиру. Её улыбку, когда я кормил её круассанами. Её слёзы, когда она сказала: «Ты мне противен». Как же больно. Как же невыносимо больно.

Я звоню матери. Поднимаю трубку, слышу её голос – сонный, встревоженный.

– Демьян? Ты в порядке? Что случилось?

– Всё нормально, мам, – говорю я, и голос звучит чужим. – Как ты?

– Я нормально. Деньги пришли, спасибо. Ты когда навестишь?

– Не знаю. Скоро. Я позвоню.

– Демьян, ты пьян?

– Немного. Не волнуйся.

– Как я могу не волноваться? Ты звонишь в четыре утра и говоришь, что всё нормально.

– Правда, мам. Всё хорошо. Просто… соскучился.

Она молчит. Я знаю, что она не верит. Но она не спрашивает. Потому что мы оба привыкли не спрашивать. Привыкли делать вид, что всё в порядке. Что разлука – это нормально. Что деньги могут заменить присутствие.

– Береги себя, сынок, – говорит она наконец.

– И ты себя береги, мам.

Я кладу трубку и чувствую, как пустота внутри становится ещё больше. Я не могу дать ей то, что она хочет – себя. Я могу только скидывать деньги и изредка звонить. Потому что боюсь увидеть в её глазах разочарование. Такое же, как у Сони. Такое же, как у отца, когда он смотрел на меня на свадьбе.

– Бармен, – зову я. – Ещё.

– Мужик, тебе хватит, – он убирает бутылку. – Езжай домой. Проспись.

– Не указывай мне.

– Я не указываю. Я советую. Твоя девушка будет плакать, если увидит тебя в таком состоянии.

– Нет у меня девушки, – горько усмехаюсь я.

– Тогда тем более. Кому ты нужен пьяный в стельку?

Он прав. Никому. Я никому не нужен. Отец меня бросил. Мать я бросил сам. Вадим терпит меня только потому, что мы живём в одной квартире. А Соня… Соня меня разлюбила. Или не любила никогда. Или любила, но я убил эту любовь собственными руками.

Я достаю телефон, смотрю на её аватарку. Фото с котом на голове. Она смеётся, запрокидывая голову. Я помню этот день. Мы были в парке, она кормила уток, и кот вылез из кустов и запрыгнул ей на голову. Она визжала, но смеялась. А я успел сделать фото. Она потом сказала: «Ты шпион?» А я поцеловал её и сказал: «Твой шпион». Господи, как же глупо всё вышло. Как же глупо и больно.

Я набираю её номер. Гудки. Один. Два. Три. Четыре.

– Абонент временно недоступен, – говорит механический голос.

Она заблокировала меня. Или выключила телефон. Или просто не хочет говорить. Я пишу сообщение, хотя знаю, что она его не прочитает: «Соня, прости. Я дурак. Пожалуйста, дай мне шанс».

И вдруг – ответ. Через минуту, через вечность – я не знаю. Экран загорается, и я вижу: «Не пиши мне больше. Я не хочу тебя видеть».

Я смотрю на экран, и внутри всё обрывается. Это конец. Она не простит. Она никогда не простит. Я потерял её. Навсегда.

– Бармен, – говорю я, и голос садится. – Всё-таки налей.

Он вздыхает, но наливает. Я опрокидываю стакан, чувствуя, как огонь разливается по горлу. И заказываю ещё. И ещё. Пока в голове не остаётся только пустота и гул.

* * *

Когда я выхожу из бара, уже светает. Холодный ветер бьёт в лицо, и меня шатает. Асфальт мокрый – ночью был дождь. Или это я плакал? Я уже не помню. Достаю телефон, чтобы вызвать такси, и вижу новое сообщение от Вадима.

«Демьян, она собирает чемоданы. Уезжает с родителями. У отца новая командировка, и неизвестно, когда она вернётся. Если хочешь её остановить – сейчас твой последний шанс. Я сам поеду, если ты не опередишь меня».

Мир останавливается. Сердце пропускает удар. Я смотрю на экран, и буквы плывут перед глазами. Собирает чемоданы. Уезжает. Неизвестно, когда вернётся. Это конец. Это точка. Это то, чего я боялся больше всего.

Я не помню, как выбегаю из бара. Ноги сами несут меня вперёд. Я бегу по мокрому асфальту, спотыкаясь, скользя, падая на колени и снова вставая. В голове пульсирует от перепитого, перед глазами всё плывёт, но я вижу только одно – её лицо. Её глаза. Её улыбку. Я не могу упустить её. Не могу допустить, чтобы она просто взяла и уехала. Чтобы исчезла из моей жизни, как отец. Как мать. Как все, кого я когда-то любил.

– Соня! – кричу я в пустоту, и ветер уносит мой голос. – Соня, дождись!

Телефон садится. Экран гаснет, и я не могу вызвать такси. Не могу никому позвонить. Не могу попросить помощи. Я один. Как всегда. Бегу по мокрому асфальту, и каждый шаг отдаётся в висках.

МКАД. Я вылетаю на трассу, даже не посмотрев по сторонам. Свет фар ослепляет, я слышу визг колёс – резкий, пронзительный, как крик новорождённого. А потом – удар. Я лечу вперёд, падаю на мокрый асфальт, и мир переворачивается.

Я лежу на спине, смотрю в серое утреннее небо. Где-то надо мной гудят машины, кто-то кричит, кто-то звонит в скорую. А я чувствую только холод. Холод, который проникает под кожу, под мышцы, под кости. И тишину. Такую тишину, какой я не слышал никогда.

Я вижу себя сверху. Со стороны. Лежу на асфальте, раскинув руки, и кровь смешивается с дождевой водой, растекаясь вокруг меня алыми разводами. Подъезжают медики, кто-то в белом халате склоняется надо мной, что-то говорит. Я не слышу. Я чувствую лишь холод. Холод и черный целлофан, которым меня накрывают. Он шуршит, как её платье, когда она танцевала с Вадимом. Он пахнет больницей и смертью. И я понимаю: я опоздал. Я всегда опаздываю. В любовь. В жизнь. В прощение.

Где-то далеко, за гранью сознания, я слышу её голос. Или мне кажется. Она зовёт меня. Или прощается.

– Соня, – шепчу я, но губы не двигаются. – я так к тебе спешил, что не уследил за ногами. Не успел.

Бармен остался в баре, а ты уже закрываешь чемодан, ругаясь от сломанного разошедшегося замка. Я же валяюсь на асфальте, и мне так холодно под черным целлофаном.

Глава 13. Там, где кончается роман

Прошел год. Целый год. Триста шестьдесят пять дней, каждый из которых я прожила с чувством, будто у меня вырвали сердце и положили вместо него холодный камень.

Я сижу в зале ожидания аэропорта города Вологды, смотрю на табло прилётов и не могу поверить, что прошло столько времени. Кажется, только вчера Вадим позвонил мне и сказал те страшные слова, которые перечеркнули всё в моей жизни. «Сонечка, Демьяна больше нет. Его сбила машина на МКАДе. Он бежал к тебе. Врачи не спасли».

Я тогда, помню, выронила телефон. Упала на колени посреди чужой квартиры, в чужом городе, куда отца отправили в очередную командировку. Мама подбежала, что-то спрашивала меня, но я не могла говорить. Голос пропал. Остался только хрип. Я просто смотрела в одну точку и чувствовала, как мир рушится. Не по кирпичику – весь сразу. Как карточный домик, на который сильно дунули, разбивая всю конструкцию в пыль.

Я не была на похоронах. Не могла. Морально – не могла представить Греховного в гробу. Физически – мы были на другом конце страны, отец не мог взять отпуск, а лететь одной у меня не хватило сил. Я слабачка. Я побоялась. Да и родители меня не пускали, уповая, что я наложу на себя руки без присмотра. Вадим сказал, что всё устроил, что он позаботится о прощании. Что Демьяну бы не понравилось, если бы я приехала и рухнула в обморок. Я поверила ему. Я тогда верила всему, потому что боль напрочь затмевала разум.

Я не плакала тогда. Я словно окаменела. И только спустя полгода, когда мы ненадолго вернулись домой, когда я зашла в свою комнату и увидела его футболку Левайс, которую забыла вернуть, – меня прорвало. Я рыдала в подушку так, что мама хотела вызвать скорую. Я кричала его имя в пустоту, но ответом была лишь тишина. Никто и ничто не вернет моего любимого мальчика.

Вадим звонил практически каждый день. Сначала – чтобы поддержать. Потом – просто чтобы поговорить. Он рассказывал о своих делах, о том, как разобрал вещи Демьяна, как отнёс цветы на автостраду, туда, где это случилось. Вадим не давал мне утонуть в горе. Он был рядом. На расстоянии тысяч километров – но рядом. Мы переписывались. Созванивались. Иногда я ловила себя на мысли, что жду его звонка больше, чем чьего-либо ещё. И мне становилось жгуче стыдно. Потому что я всё ещё любила Демьяна. И потому что Вадим был его братом. Его тенью. Его голосом.

А теперь он прилетел ко мне. Сказал, что хочет увидеть, как я живу, что соскучился. Что ему нужно поговорить со мной лично. Я согласилась на свою голову. И вот сижу в аэропорту, сжимаю в руках стаканчик кофе, который давно остыл, и смотрю на дверь, откуда должны появиться прибывшие немногочисленные пассажиры.

Он выходит первым. Я узнаю его сразу – высокая фигура, знакомая походка, татуировки, которые я помню наизусть. Но он другой. Возмужал, что ли. Другая стрижка, похожая на Демьяновскую. В плечах шире, лицо жёстче, в глазах – какая-то новая глубина. Вадим не улыбается своей озорной улыбкой. Он смотрит на меня серьёзно, идёт быстрым шагом, и я встаю, не помня себя.

– Софушка, – брюнет останавливается передо мной, смотрит сверху вниз, и я вижу, как слегка дрожат его губы. – Ты не изменилась.

– Я не согласна, – отвечаю я, и голос срывается. – Я изменилась. Очень, Вадим.

Он молчит секунду, потом протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица. Жест такой знакомый, словно это Греховный коснулся меня. У меня перехватывает дыхание.

– Ты права, – говорит парень тихо. – Изменилась. Повзрослела. Стала какой-то… важной. Как будто внутри тебя теперь что-то тяжёлое. И красивое одновременно.

Я отвожу взгляд. Не могу смотреть на него. Слишком больно. Слишком напоминает о моей потери.

– Пойдём, – говорю я. – Я заказала столик в кафе. Ты, наверное, голодный с дороги.

– Не то слово, – Вадим улыбается, и в этой улыбке на секунду проскальзывает что-то от прежнего Вадима – озорного, лёгкого, беззаботного. – Я три часа в самолёте думал только о твоих пирожках.

– Пирожках?

– Ну, с вишней. Ты же пекла на днях? Я помню, ты говорила, что научилась.

– Научилась, – я невольно улыбаюсь. – Но пирожки дома. В кафе будем пить кофе и есть безвкусные круассаны.

– Тоже вариант, – он подхватывает небольшой чемодан и идёт рядом.

Мы выходим из зоны прилёта, и я чувствую на себе его взгляд. Он смотрит на меня не так, как раньше. Не как на девушку брата. Не как на подругу. Как-то иначе. Теплее. Глубже. И это пугает.

* * *

В кафе мы садимся у окна. За стеклом – серое небо, редкие капли дождя, люди с чемоданами и баулами, которые куда-то спешат. Вадим заказывает эспрессо и круассан, я – зелёный чай, который так и не допиваю.

– Рассказывай, – он откидывается на спинку стула. – Как ты?

– Нормально, – я кручу в руках чайную ложку. – Перевелась в местный институт. Учусь. Работаю. Помогаю маме.

– А в личной жизни?

– Вадим, – я поднимаю на него глаза. – Не начинай, прошу.

– Что? – он делает вид, что не понимает. – Я просто спросил. Мы же друзья. Я имею право знать, с кем куролесит моя подружаня.

– В личной жизни – пусто, – резко отвечаю я. – Не думаю, что я скоро оклемаюсь и найду себе кого-нибудь.

Брат Демьяна молчит, рассматривает меня. Потом накрывает мою ладонь своей. Я чувствую его тепло – такое знакомое и такое чужое одновременно. Я отдёргиваю руку. Слишком быстро. Слишком резко. Не хочу обижать его, и не хочу ему лгать, давая надежду.

– Прости, – говорю я, смотря в окно. – Я не могу.

– Ты его ещё не забыла? – спрашивает он, и в его голосе нет осуждения. Только боль разочарования. Такая же, как у меня.

– Нет, Вадим, – я чувствую, как к горлу подступают слёзы. – Я до сих пор так люблю его... Иногда мне даже мерещится его силуэт в толпе прохожих. Я чувствую его духи – на улице, в метро, в пустой комнате. И мне кажется, что он жив… Я чувствую, что он жив. Я, наверное, сошла с ума в ту роковую ночь.

– Сонь, – он тянется ко мне, но я отодвигаюсь. – Перестань цепляться за прошлое, милая. Ты молодая красивая девушка, у тебя всё впереди. Новые встречи, новые чувства. Демьян бы не хотел, чтобы ты хоронила себя заживо.

– Ты не знаешь, чего бы он хотел, – я вытираю слезу, которая всё-таки непроизвольно скатилась по щеке. – Никто не знает. Его нет. А я осталась. И я не могу просто взять и забыть его. Не могу перечеркнуть то, что было. Он был частью меня. Самой важной частью. И теперь эта часть умерла. А я – нет. И я не знаю, как с этим жить.

Вадим молчит. Отпивает кофе, смотрит в окно с выражением лица крайнего сожаления. Я вижу, как напряжены его плечи, как он сжимает чашку. Словно он хочет сказать что-то важное, но не решается.

– Я тоже скучаю по нему, – говорит он наконец, и я разочарованно выдыхаю. – Каждый день. Каждую ночь. Иногда мне кажется, что я слышу его шаги в коридоре. Или его голос – когда он кричал на меня за полуночные катки. Или его смех, когда мы смотрели дурацкие комедии. Он был… он был моим братом. Единственным. И я не успел сказать ему много важного.

– Что, например? – спрашиваю я.

– Что я, как и ты, люблю его. Что я благодарен ему за всё. Что он не был для меня чужим – никогда. Я злился на него, ревновал, завидовал, цеплялся к нему. Но я любил его. Больше, чем он думал.

Я смотрю на Вадима и вижу, как по его щеке тоже течёт слеза. Впервые за год я вижу, как он плачет. Он всегда был сильным. Держался. Поддерживал меня. А сейчас – сломался.

– Прости, – говорит он, усмехнувшись, вытирая лицо. Карие глаза устремлены в пустую чашку из-под эспрессо. – Не хотел при тебе.

– Не извиняйся, – я кладу руку на его ладонь. Теперь уже я. Сама. – Ты имеешь право плакать. Мы оба имеем право.

Он сжимает мои пальцы. Я не отдёргиваю. Потому что сейчас – не Демьян. Сейчас – Вадим. Его брат. Часть его жизни. И мне нужно это тепло. Хотя бы на минуту.

– Он бежал к тебе, – говорит Вадим тихо. – Ты знаешь? Я сказал ему, что ты уезжаешь. Что у тебя последний шанс. И он побежал. Не вызвал такси, не позвонил. Побежал. Потому что боялся не успеть. Потому что ты была для него всем. Я чувствую себя пиздец каким виноватым… мне, порой кажется, что его смерть – на моей ответственности.

– Я понимаю, – я чувствую, как слёзы текут по лицу. – Я тоже это чувствую. И я никогда себе этого не прощу. Если бы я не уехала, если бы не послушалась отца и задержалась… если бы я ответила на его звонок… если бы я не сказала, что он мне противен…

– Не надо, – он накрывает мою руку второй ладонью. – Не надо винить себя. Ты ни в чем не виновата. Это жизнь. Она такая – жестокая и несправедливая. Но мы должны жить дальше. Ради него. Ради себя.

Я киваю. Вытираю слёзы. Делаю глоток давно остывшего чая.

– Вадим, – говорю я. – А ты… ты веришь, что души умерших могут возвращаться? Что они могут быть рядом, даже если их тела нет?

Он смотрит на меня долго, пристально. В его глазах мелькает что-то странное – тень, которую я не могу прочитать.

– Я хочу в это верить, – отвечает парень наконец. – Но боюсь, что это просто наша фантазия. Наш способ справиться с болью. И не более.

– А я верю, – я смотрю в окно, на серое небо. – Я чувствую его. Иногда. Ночью. Когда засыпаю. Мне кажется, что он рядом. Что он гладит меня по голове. Что он шепчет: «Спи, малышка. Я здесь». И мне становится легче.

Вадим молчит. Я не знаю, о чём он думает. Но в его глазах я вижу что-то новое. Что-то, чего раньше не было.

– Софушка, – говорит он наконец. – Я прилетел не только для того, чтобы увидеть тебя.

– А для чего?

– Я хочу предложить тебе начать новую жизнь со мной. Не здесь. Не в прошлом. А там, где нас никто не знает. Где мы можем попробовать… просто быть счастливыми.

Я смотрю на него, и сердце пропускает удар.

– Вадим, я не могу, – шепчу я. – Я не готова.

– Я подожду, – он улыбается, и в его улыбке – надежда. – Я умею ждать. Я ждал год. Подожду и ещё. Сколько понадобится.

Я отвожу взгляд. Потому что боюсь увидеть в его глазах то, что не готова принять. За окном идёт дождь. Кто-то смеётся за соседним столиком. Жизнь продолжается. Даже когда кажется, что она остановилась. А я сижу и думаю о Демьяне. О том, как он бежал по мокрому асфальту. О том, как он спешил ко мне.

Вадим сказал, что он умер на месте. Что не пришёл в себя. Что врачи ничего не могли сделать. Я не могла ничего сделать, ничем помочь. Слишком больно.

Но сейчас, глядя на серое небо, я чувствую – Греховный жив. Не здесь. Не в этом мире. Но где-то рядом. В каждом дожде. В каждом ветре. В каждом моём вдохе.

– Я никогда не перестану его любить, – честно говорю я, не глядя на Вадима. – Это не значит, что я не смогу полюбить кого-то ещё. Но его место в моём сердце всегда будет занято.

– Я знаю, – отвечает Вадим. – Я не прошу его забыть. Я прошу дать мне шанс. Шанс быть рядом. Шанс сделать тебя счастливой. Так, как он хотел. Так, как он не успел.

Я поднимаю на него глаза. В моих – слёзы. В его – надежда.

– Я понимаю, что ты заботишься обо мне, – говорю я. – Но я могу предложить только дружбу, Вадим.

– Этого достаточно, – он сжимает мою руку.

За окном перестаёт идти дождь. Пробивается солнце. Может быть, это знак. Может быть, Демьян смотрит на нас оттуда – и улыбается. Я хочу в это верить.