Текст книги "Вторая жизнь барышни Софьи (СИ)"
Автор книги: Нинель Мягкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
Глава 2.2
«Зачем явилась эта барышня?» – ясно читалось на обрюзгшем от излишеств лице.
Я радостно заулыбалась, всем видом демонстрируя благонравие.
– Здравствуйте, уважаемый господин Овчинский! Меня папенька послал, – начала с кодовой фразы.
Бодрость разом вернулась в осоловелый взгляд управляющего.
Папенька – это уже серьезный разговор.
– Чего изволит господин Мещерский? – поинтересовался он учтиво, звеня связкой ключей. – Неужели расширяться надумал?
– Да, маловато места у нас, – хлопая глазами, пропела я, старательно изображая наивную дурочку.
Пожалуй, до развода такой и была. Иначе не повелась бы на красивые ухаживания и прочувствованные речи Каменецкого. Вспоминая время перед свадьбой, я все эти годы находила все новые и новые тревожные звоночки, которые опытная замужняя дама заметила бы влет. Но увы – матушки у меня не было давно, родственниц близких тоже, а папенька к намекам был так же глух и слеп, как большинство мужчин.
Чего стоило, например, близкое знакомство с владельцами игорных домов и ипподрома? А увивающиеся вокруг моего жениха актрисы, многочисленные приятели и какой-то откровенный сброд? Сам он объяснял такую популярность своей щедростью, но меня никогда не занимал вопрос, откуда у него вообще берутся деньги. А зря.
Своего дела у Анджея не было, земель тоже. Незадолго до брака со мной ему посчастливилось унаследовать небольшую, но приятную сумму от престарелого дядюшки, и он в кои-то веки не просадил ее сразу, а пустил в ход с умом.
Потратил на ухаживание за той, кто обеспечит его до самой старости.
Ну, он так думал.
Но не прошло и пяти лет, как наша с батюшкой газета разорилась. И мы вместе с ней.
Ох, как муж злился… пытался даже руку на меня поднять, да не вышло. Я с детства себя в обиду не давала, да и сильна не по-женски. Все эти наборные планки и литеры весят будь здоров, таскать их ежедневно – не каждый спортсмен так тренируется.
В тот момент мне было не до разборок с супругом. Папенька от переживаний слег, я разрывалась между переговорами с банком, кредиторами и больничной койкой.
А затем отца не стало.
И на меня разом обрушилась взрослая жизнь. Когда не за кого спрятаться, не на кого положиться, прийти посреди ночи поплакать – и то не к кому. Про Анджея я уже все поняла и на помощь мужа не рассчитывала.
Однако оказалась не готова к тому, что он не просто разведется, а еще и обвинит меня в развале брачного союза. Мол, недостаточно внимания ему уделяла, и наследника не родила.
Лишь много позже, две жены и десяток любовниц спустя Каменецкий выяснит, что бесплоден как раз он. Но мне, опозоренной и униженной, это никак не поможет. Да и не стал бы он публично признаваться в таком. Слухи поползли по городу сами. Его третья супруга категорически не умела держать язык за зубами.
– Ну, пойдемте, покажу вам домишко, – заявил тем временем управляющий, вырывая меня из череды неприятных воспоминаний. – Здание добротное, прочное, отлично тепло держит, зимой не выстаивает.
Будто вопреки восхвалению, замок промерз и заклинил. Пришлось ждать, пока господин Овчинский, вполголоса выражаясь, сначала воевал с упрямой железкой, а затем плюнул и повел нас через черный ход.
Там все открылось быстро и без проблем.
– Печатные станки в рабочем состоянии. Правда, их давно не проверяли, но при конфискации все оставили, как было.
– Ну да, ну да, – кивала я, про себя отмечая, что рухлядь придется снести на помойку.
Недаром господин Сташевский первым делом заказал новую технику аж из самой столицы. Не от хорошей жизни, хотя средства ему и не такую роскошь позволяли. А потому, что оставшиеся от прежнего хозяина прессы проще было выкинуть, чем отремонтировать.
– Здесь редакторская. – Господин Овчинский приоткрыл дверь и тут же ее стыдливо закрыл обратно. Внутри толстым слоем лежала пыль, а по полу пробежал кто-то вспугнутый. То ли мышь, то ли крупный паук – я не разглядела. – В подвале есть место для хранения архива и инвентаря. Поднимемся на второй этаж?
– Обязательно, – заверила я, первой ступая на узкие ступеньки винтовой лестницы.
Наверху пространства было куда меньше. Почти всю высоту здания поглотил печатный цех, и на помещение для персонала осталась лишь небольшая каморка под крышей. Почти как та, где я жила в последние годы.
– Окна открываются? – уточнила, оглядываясь.
– Конечно, только сейчас они проклеены, – проблеял Овчинский.
Я не обратила внимания на уточнение, ощупала раму, подергала за ручку. И правда, если бы не бумага, легко можно распахнуть, несмотря на слой снега на крыше ниже.
Почему же тогда ему не удалось спастись?
Именно здесь погиб во время внезапного пожара господин Сташевский.
Что он забыл посреди ночи в кабинете над типографией – неизвестно, но тело его опознали совершенно уверенно.
Он не сильно и обгорел – задохнулся в дыму. Его собственная газета довольно долго смаковала подробности происшествия, перед тем как перейти в руки безутешной госпожи Пташинской.
Впрочем, ненадолго. Деловой хватки у вдовушки не было и на грош, как и понимания, что такое издательство. «Уездный вестник» прогорел за полгода. На смену ему пришла желтая газетенка из соседней губернии, которую доставляли раз в месяц.
Мне к тому моменту было все равно – денег на выкуп типографии не осталось. Я едва сводила концы с концами. А иных предпринимателей, желающих подхватить печатное дело в Унгуре, не нашлось.
Глава 2.3
Через год и вовсе началась гражданская война.
Неожиданно, бурно и как-то слишком продуманно.
Недовольство властями бытовало всегда, это часть народного менталитета – валить все проблемы на аристократию. Кто наверху, тот и виноват, что-то вроде.
Но чтобы вот так, с восстаниями, кровопролитными стычками и взрывами…
Бунтовщики требовали отречения правящего царя, Владислава третьего, в пользу его единственного сына. Тот, конечно же, на провокации не поддался, наследника сослал подальше, от греха, и все военные силы бросил на подавление мятежа.
Волнения продлились более пяти лет. С переменным успехом то вспыхивали новые очаги, то утихали, чтобы возродиться в другом городе.
Подозревали иностранных шпионов, что сеют раздор в нашем мирном государстве, и оппозицию, и купечество… даже казнили с десяток человек по наветам.
А после выяснилось, что воду мутил двоюродный дядюшка правителя. Мало ему было сосватать дочь за наследника, он решил ускорить процесс, опасаясь не дожить до свадьбы. Вдруг княжич передумал бы и выбрал кого другого в супруги. Вероятность, пусть небольшая, но оставалась.
А Рафалу Велигорскому очень уж хотелось власти. Причем прямо сейчас, а не лет через двадцать, когда царь окончательно впадет в немочь и уступит престол добровольно.
В ходе следствия обнаружили множество занимательных грехов на счету предателя. В том числе взятки, подлоги и вымогательства. И сотрудничество с иностранными подданными тоже – родственник царя не стеснялся получать щедрые подношения «в счет будущих добрых отношений».
Подлеца торжественно казнили, помолвку расторгли, и в стране вновь воцарился мир.
Мы с Дуняшей как раз в разгар смуты переехали в столицу. Там меня никто не знал, и печать «разведенки» не ставила крест на моей репутации. Да и не до того было владельцам газет, поглощенным погонями за сенсациями. Какая разница, кто приносит очередной пасквиль на светских дам, если подпись все равно стоит нейтральная – С. М.
Известным журналистом я так и не стала, но свой кусок хлеба, изредка даже с маслом, имела. Ну и комнатку под крышей, которую сначала делила с верной служанкой, а после старательно прибирала в одиночестве.
Я мотнула головой, чувствуя, что в тесной мансарде мне не хватает воздуха.
– Пожалуй, насмотрелась, – пробормотала, потирая виски. – Давайте обсудим детали на улице.
– Какие еще детали? Берете или нет? – вновь набрался спеси управляющий.
Я хмуро глянула на него и принялась спускаться по винтовой лестнице обратно, приговаривая на каждой ступеньке:
– Станки никуда не годятся, их только выкинуть. Ремонт дороже выйдет. Стекла в трех окнах заменить, треснули. Хотя рамы рассохлись, так что, считай, все окна править придется. Пол перекрыть, стены побелить, трубы прочистить. Подвал мы еще не смотрели, но я представляю, что там!
– Чистота и порядок! – возмутился господин Овчинский, но вяло, без огонька.
Понимал, что я кругом права.
В архив, ныне пустой подпол, мы все же заглянули для галочки. Чтобы у управляющего после не хватило наглости прописать про чистоту.
Конечно же, чистотой там и не пахло. Влажность, сырость, по углам мох и плесень, которые еще поди выведи. Смерть для бумаги!
– Уборка и сушка за счет владельцев! – отчеканила я, выбираясь на свежий воздух и глубоко вдыхая морозную прохладу. Легкие жгло, глаза слезились. Но списывать все на затхлость я не спешила. Моих собственных переживаний и воспоминаний с лихвой хватало. – Если хоть одна плесневелая полоса уцелеет, сделка отменяется. Сроку вам два дня.
Господин Сташевский еще не приехал. И не побежит он вот так сразу искать помещение под типографию. Мне хватит времени подписать купчую.
Управляющий краснел, бледнел, хватал ртом воздух, как рыба, и прочими способами выражал свое возмущение. Но кроме меня рядом не имелось желающих приобрести огромное помещение на отшибе по откровенно завышенной цене.
И он сдался.
– Хорошо, барышня Мещерская, ровно через два дня подготовим документы. – Он шаркнул ногой, взметнув грязноватый снег, и принялся возиться с замком.
Я подхватила под руку Дуняшу и потащила ее в центр города. Давненько не гуляла просто так, не бывала в чайных и кондитерских.
– Кофейню на площади еще не открыли? – уточнила я у служанки, ловя на раскрытую ладонь одинокую снежинку.
То и дело с неба срывались пушистые разлапистые белые звездочки и плавно ложились на неглубокий наст.
– Какую еще кофейню, барышня? У нас же не столица, – удивилась Авдотья.
– Скоро откроют, – хмыкнула я, крепко подозревая, что и в столь незначительном деле без господина Сташевского не обошлось.
Очень уж он кофий любил и тут же стал в заведении завсегдатаем.
Вполне возможно, и поспособствовал.
Однако открывать забегаловку в угоду приезжему хлыщу я не собиралась. Ему надо, пусть займется. Может, лучше дело пойдет, чем с типографией. В идеале, чтобы у нас с господином Сташевским вовсе не осталось точек соприкосновения. Пусть посвятит себя выпечке и обжарке зерен, мы же с папенькой позаботимся о новостном просвещении губернии.
Глава 3.1
Темнело рано. Мы с Дуняшей поспешили добраться до центральной улицы, пока солнце не зашло окончательно. Здесь уже горели редкие фонари, и прохожих было довольно много – лавки не закрывались допоздна, спеша заработать побольше до конца года. Горожане закупали подарки близким, грелись теплым взваром и чаем и просто гуляли, пока погода позволяла.
Храм на площади сиял ярко и уверенно, пылая среди серовато-бурых зданий, словно свеча во тьме. Светлый, почти белый камень с золотистыми прожилками отражал свет ламп, приумножая его.
Сердце заколотилось от невнятного предчувствия.
– Дуняш, давай зайдем, – пробормотала я непослушными губами и двинулась к ступенькам, не слыша ответа.
Волей ли богов меня перенесло в прошлое, и если да – за какие благодеяния? За свою жизнь я не успела совершить ничего толкового, достойного упоминаний в хрониках. Скорее наоборот – прожила ее так, что хотелось забиться в угол и скулить от унижения.
Бестолково, бесполезно, уныло.
Внутри было неожиданно тепло. Я привыкла к неотапливаемым, полузаброшенным храмам будущего и сейчас в недоумении стащила шарф и варежки, оглядываясь по сторонам.
Пахло травами, медом и свежей выпечкой. Мокошь и Лада особенно ценили сладкие подношения, потому на алтаре перед их витражами всегда лежала сдоба. Остальные боги тоже не брезговали булочками, и дух в храме стоял упоительный.
Я почти позабыла, как это бывает.
На домашний алтарь сыпала, что дома найду, и оно редко было только из печи. А на службе не была уже лет десять. Не могла себя заставить смотреть на то, как гибнет вера в высшие силы.
Прогресс неумолим. С каждым открытием человек все дальше уходил от поклонения природным сущностям к поклонению самому себе. И деньгам, что позволяли наслаждаться этой жизнью, не думая о загробной.
Перезвон мелких монеток, свисающих на нитях с потолка, стал громче, словно под куполом зала пронесся ветерок.
По всему телу пробежали мурашки.
Служба еще не началась, и храм был почти пуст, не считая послушников, что степенно переходили от алтаря к алтарю, поправляя палочки благовоний в песке и убирая прогоревшие. Даров они не касались – те будут лежать примерно неделю. По преданиям, если боги благосклонны, подношение должно исчезнуть само. Но на деле такого не случалось никогда, только в сказках. Протухшее и засохшее убирали по ночам, чтобы не смущать прихожан.
Я сжала руки. Хрустнула бумага. Только сейчас вспомнила, что мы с Авдотьей зашли в кондитерскую, набрали пряников. Меня в лавках было не удержать. Пользуясь тем, что материальное благополучие вернулось, я готова была скупить весь товар. Останавливало лишь осознание, что пропадет. Не съедим.
Но пряники – они долго лежат. Можно и развернуться.
Каждому богу по отдельности поклоняться – процесс долгий и вдумчивый. Не на бегу это делается и не в зимней одежде. Зайду еще раз, подготовившись. Но и уходить, не оставив ничего, неудобно.
Вытащив из кулька пряник, я положила его на середину общего алтаря Девяти. Он стоял в самом центре храма, под небольшим окошком в маковке купола. В хорошую погоду летом в день солнцестояния лучи попадали строго на диск, создавая потрясающей красоты световые рисунки на стенах. Казалось, сами боги спускаются на землю, чтобы благословить верующих.
Сейчас ночь и свету взяться неоткуда.
Но по блюду для подношений пробежал упрямый блик. Он несся по кругу, от одного символа к другому, пока не превратился в яркую ослепляющую спираль.
За моей спиной послышался судорожный многоголосый вздох. Явление заметила не только я – послушники стояли как зачарованные.
Вспышка – и зал потемнел.
Как и блюдо.
На котором больше ничего не было.
– А куда делся пряник? – тупо спросила я в пустоту. – Так не бывает же.
Мне никто не ответил. Жрецов поблизости не оказалось, а мальчишки-служки попадали на колени в благоговейном экстазе.
Надеюсь, их россказни никто слушать не станет. Не хватало мне еще снискать славу блаженной или отмеченной богами. Неизвестно, что хуже.
А еще могут подумать, что я фокусница из бродячей труппы или нахваталась у них трюков. Тогда вообще затравят.
Помнится, как раз в этом году выступление цирка будет особенно скандальным.
Ухватив Дуняшу за рукав, я вытащила ее из храма на свежий воздух. Служанка, к счастью, стояла спиной ко мне и светового шоу не видела. Говорить я ей ничего не стала – не поверит.
Или поверит и убоится.
Не надо мне этого.
До дома мы добрались лишь к ужину. По пути успели завернуть в пару лавок, приобрести несколько рулонов отменной шерстяной костюмной ткани нежной расцветки – можно было бы обобрать папеньку, но его стиль излишне строг. Мне же хотелось чего-то более женственного, пусть и для брюк.
Отец уже сидел за столом, по обыкновению обложившись заметками.
«Унгурские ведомости» выходили дважды в неделю. Следующий тираж будет печататься перед балом, и в него нужно впихнуть не только новости, но и кучу объявлений. Например, открывающийся через два дня балаган уже прислал расписание и краткую программу. Яркий плакат выделялся среди однотипных черно-белых текстов, прямо-таки прыгая в глаза.
Наверное, моя судьба – вмешаться и в эту авантюру.
Глава 3.2
Я рухнула на стул, подтянув афишу поближе.
Дрожь после посещения храма униматься не желала. Не помогли ни забег по лавкам, ни прогулка на свежем воздухе. Упоительный аромат щей и куриных котлеток тоже не справлялся. Аппетита не было, но есть я все равно начала, через силу.
От знакомого до боли вкуса на глаза навернулись слезы.
– Что-то случилось? Ты где была так долго? Отказали? – встревожился отец.
Он знал, что я ходила договариваться о покупке помещения под новую газету. Сам мальчишку послал, предупредить о визите. К моему удивлению, папенька воспринял мое начинание совершенно спокойно, будто только и ждал, когда я это предложу.
Настолько в меня верил?
Или сам заметил, что сухие сводки и объявления не пользуются популярностью? Просто не знал, как это исправить.
Мы ведь пытались. Тогда, после приезда господина Сташевского, мы и рубрику фельетонов открывали, и стихи печатали, и сплетни собирали. Но невероятным образом столичный хлыщ оказывался в курсе горячих скандалов раньше.
Лишь много позже я узнала, что ему помогали те самые мальчишки-разносчики. Доплата в пять копеек – и целая армия преданных, проворных и незаметных ребят в его распоряжении.
Именно потому я решила поднять оплату детям. Многие – единственные добытчики в семье. И любая мелочь для них бесценна.
Пожалуй, предложу папеньке еще горячий перекус для работников делать. Для всех, не только служащих типографии. Помнится, в годы войны на наспех организованных сходках и митингах этого и требовали помимо прочего.
А еще нормированный рабочий день, и не двенадцать часов, больничные и защиту от увольнения.
Всего этого я им прямо сейчас дать не могу, но обязательно учту в договоре.
После разоблачения заговора царь смягчился и выполнил очень многие требования, исходившие из народа. В том числе те, что касались условий труда. Но в данный момент любая попытка изменить устоявшийся порядок может быть расценена как мятеж.
Мне только этого не хватало.
Я собираюсь исправлять ошибки, а не наделать новых, чреватых казнью всей семьи.
– Все хорошо, – заверила я отца, наливая себе один половник за другим густых, наваристых щей и сдабривая их сметаной. В горле по-прежнему стоял ком, но в животе настойчиво урчало, напоминая, что в нем с завтрака толком ничего не побывало, кроме сиротливого пряника. – Через два дня купчую подпишем. Я станки закажу из Рижеского уезда, говорят, там неплохие делают.
– Из Московии лучше. Но ты права, там куда дороже, – кивнул папенька.
А еще не такие надежные и быстрее ломаются, пусть и выглядят презентабельнее. Правда, выяснится это не сейчас, а лет через пять. Оба завода открыли примерно в одно время, но столичный быстро оброс заказами и начал халтурить, а провинциальный держался за каждого клиента как за родного и старался вовсю.
Раньше станки вовсе везли из-за рубежа, дед лично ездил заказывал и собирал собственноручно. Хорошо, что наши тоже освоили технологию.
– На представление думаешь сходить? – кивнул отец на афишу, которую я продолжала украдкой разглядывать. – Там медведи будут и собаки. Ты же не любишь, когда животных мучают.
– Не люблю. Но вот фокусы с удовольствием посмотрю, – задумчиво протянула я.
– Подружек позови. Давно вы не гуляли. Мало ли, женихов присмотрите!
Папенька иногда пытался изображать маменьку и намекал на мое долгое сидение в девках. Получалось у него это не слишком убедительно, однако влияние должное оказало. Стоило Каменецкому начать ухаживания, и я всерьез задумалась о свадьбе.
Не столько для себя, хотя Анджей был пригож, статен и красноречив, сколько чтобы папенька наконец успокоился и перестал тревожиться за мое будущее.
Подруг у меня было не так много. А как обнаружится через несколько лет – не было вовсе. Но сейчас мы тесно общаемся с двумя купеческими семьями, что в отличие от Мещерских не бросили привычное занятие и продолжали торговать – Кручинские посудой, а Яровские мехами. Дочери этих родов примерно моего возраста и тоже пока не обрели семейного счастья, потому на прогулки мы чаще всего бегали вместе, как и на разные мероприятия.
Негоже девице одной появляться в театре или в цирке. Неприлично. Даже если со служанкой – все равно сомнительно. Вот если в компании две барышни или более, тогда еще ничего.
Вынужденная взаимовыгодная дружба. Как-то так.
Глава 3.3
Мы выскочили замуж друг за другом, в течение одного года.
И все трое – неудачно.
Мой-то оказался игроком, у Люды Яровской – бабником, из чужих постелей не вылезал, а Тришу Кручинскую муженек и вовсе бил смертным боем за малейшую провинность.
При этом поддержки от родных ни одна из нас не получила.
Я – понятно почему, папенька слег как раз в то время, как выяснилась неприглядная правда о Каменецком. Мне было не до переживаний о долгах благоверного: я пыталась сохранить издательство и вылечить отца одновременно.
Людвике матушка прямо сказала: «Бабий удел такой, терпи и молчи. Зато деньги в семью несет, не то что вон у Мещерской».
Трише же посоветовали не раздражать супруга. Сама, мол, виновата, попалась под руку, когда тот не в настроении.
Она и старалась. Да так, что почти из дому выходить перестала, да и с нами общаться – тоже.
И когда я обратилась за помощью, ни одна подруга не отозвалась. Просто знакомые, соседи – и те отворачивались, завидев меня, и переходили на другую сторону улицы, будто я проклята. А я всего-то развод попросила, не выдержав постоянной борьбы с кредиторами.
Уже много позже выяснилось, что Каменецкий за моей спиной пустил нехорошие слушки. Мало того, что сам по себе разрушенный брак – крест на репутации любой женщины, он меня еще и прелюбодейкой выставил. Нет, чтоб сознаться публично в своих грехах! Нет, он остался безгрешной жертвой, зато я стала роковой соблазнительницей.
Правда, на кого именно я позарилась, находясь в брачных узах, никто так и не узнал. Даже я сама.
В общем, осадочек в душе у меня остался до сих пор. Но отказаться идти в цирк с подружками означало остаться дома. Одну меня туда никто не отпустит.
Потому пришлось писать пригласительные. Благо афиши уже расклеены по городу, у нас – специальный экземпляр для печати. Папенька еще и денег за рекламное объявление получил.
Надо было бы, наверное, отказаться и вернуть задаток, учитывая грядущий скандал. Но я решила поступить по-другому.
Лучше его предотвратить.
Грустно, если праздник окажется испорчен гнусным преступлением.
Записки отправились по адресам подруг с донельзя счастливыми мальчишками-посыльными. Те за каждое послание получили по целых две копейки и радовались неожиданной прибыли.
– Балуешь ты их, – проворчал папенька, прихлебывая чай. На блюдечке рядом маслянисто поблескивали изъятые из банки с вареньем ломтики айвы – любимый его десерт. – Эдак вообще без оплаты работать перестанут.
– А какой им резон работать без оплаты? – крамольно высказалась я. Отец аж поперхнулся. – Вы сами подумайте. Их сейчас любой конкурент переманить может. Посулит на пять копеек больше, и только мы их и видели.
– Так нет у нас конкурентов-то! – не слишком уверенно возразил папенька. – Луговецкий одни объявления печатает, ему нам мешать резона нет.
– Это пока что нет, – мрачно заметила я, подтягивая ближе тарелочку с цукатами. Приятная сладковатая кислинка разлилась по языку, стирая привкус мяса и специй. – А если появятся, первым делом перекупят разносчиков. И плакала наша газета.
– Какая-то ты сегодня излишне унылая. Обидел кто? – нахмурился отец. – С чего решила, что наше детище так легко потопить?
– Не легко. Лет пять займет, – согласилась я. – Но возможно, к сожалению. И лучше заранее продумать стратегию отпора вероятным соперникам.
– Ты поэтому листок для дам задумала открывать? – озарило папеньку. – Разнообразить чтиво, но под другим названием, чтобы никто другой не подсуетился? Лихо. А что, слухи какие-то бродят? Кто-то задумал новую газету открывать?
– Нет пока, – усмехнулась я. – Просто недавно узнала, что в столице такие вот издания для скучающих супруг чиновников и бездельничающих барышень очень популярны. У нас же по светлицам никак не меньше девиц сидит! Как раз и займутся. Им радость, нам – прибыль.
– Откуда только ты все это вызнаешь… – покачалголовой отец.
Осуждения в его голосе не было, скорее восхищение. Как истинный охотник за сенсациями, он уважал подобные качества в других.
Дед не зря в свое время перебрался из купечества в литераторы. Все-таки любовь к печатному слову – и сопутствующему азарту – у нас в крови.
Куда там карточным играм! Тут пока тираж напечатаешь, такой прилив энтузиазма словишь, что потом пластом лежишь сутки.
