Текст книги "Горизонт края света"

Автор книги: Николай Семченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Казачье житьё в корякском стойбище разнообразием не отличалось. Так же, как и туземцы, они долго спали, ходили на рыбалку, кашеварили. Русские тоже питались рыбой, мясом, кореньями, разве что в отличии от аборигенов ухитрялись готовить блины и оладьи, а оленину жарили прямо над огнём – варёная приелась, и хотелось чего-нибудь особенного.

Вместе с жителями стойбища казаки охотились на зверя, и чинили нарты, и рубили деревья на дрова – мало ли работы! А чтобы хоть как-то скрасить скуку долгих зимних вечеров, служилые тайком от Атласова попробовали поставить вино, и нашли ведь способ! Одному из казаков случилось глотнуть окисший рассол голубицы, с осени заготовленной местными сидельцами, и почувствовал он хмельной вкус. Тут же клиунул товарищей и, приготовив котел, к великой радости соучастников поставил ягоду на бражку. И начались опыты!

Проведав, что коряки гонят вино из сладкой травы агагатки, казаки тоже принялись мочить её в воде, квасить с толчёными кедровыми орешками, смешивать с той же голубицей – ничего, доброе сусло получалось, но всё ж не забирало как положено: пошумит в голове да и успокоится, сладко да не хмельно.

Русский человек, если выпить захочет, а горячительное зелье взять негде, всё равно найдёт способ захмелеть. Вот и казаки и додумались квасить особливую травку агататку в кипрейном соке, и бражку ту перегоняли, но без успеха: желанной крепости в напитке всё равно не было. И тогда стали класть агататку прямо в котлы, и получили ведь то, что искали!

Трава, закупоренная в котле, бродила так, что посудина аж тряслась и шипела, готовая выскочить из укромного уголка и пойти вскачь по юрте. И чтобы утаить это изобретение от Атласова, казаки, как только он входил к ним, нарочито громко разговаривали, смеялись, пели, а то, дурачась, затевали игру на бубнах: нравится, мол-де, им эта корякская забава.

Но всё ж однажды начальный человек учуял, бес, запах браги. Он поводил носом, фыркнул, подошел к топчану, заваленному волчьими шкурами, и отрыл под н говорливый ими котёл.

– Великая беда от вина порой случается, – сказал он, – и винолюбцев я не терплю – про то ведаете, – помолчал, усмехнулся и затуманился. – Но и радость великая в вине, коли оно с толком пьётся. Что, додумались гнать его даже в снегах? Ну-ну…

И, к удивлению казаков, не тронул посудины, только на выходе обернулся, покачал головой и пальцем погрозил:

– Чтоб тайно не пили! И мне бы чарку поднесли! Посидели б вместе, братину по кругу пустили – всё веселее…

Скука, бедное пропитание, ожидание весны, когда можно отправиться в дорогу, тоска, долгие ночи – всё это заставляло искать развлечений. Тешились плясками туземных девок, слушали их заунывные песни, и сами в ответ распевали, мерялись силой и, конечно, позволяли себе чарку-другую веселящего зелья.

Торговые люди, бывшие в отряде Атласова, предложили было нагнать вина из ягод и сладкой травы, чтобы менять его на меха. Уж больно нравилось корякам веселящее питьё! Начальный человек рассердился:

– Что? Товары у вас кончились? Какой охотник из пьяного мужика? Меткость потеряют…

А товаров, в самом деле, было мало, в основном мелочь – холст, усольские ножи, шелковые платки, бисер. Да и называть атласовских торговых людей купцами как-то язык не поворачивается, ибо они столько о ккпле-продаже пеклись, сколько о службе – несли её наравне с казаками. Однако кое-кто наменял на товары немало мягкой рухляди, и молодой юкагир Тимошка как-то высмеял их:

– Зачем меха копить? Долго рухлядь лежит – быстро портится, цвет теряет, крепость из кожи уходит…

– Учи их, учи уму-разуму, – подзадоривал Атласов Тимошку. – Пусть не жадничают! Готовы и одежду с себя последнюю снять, лишь побольше собольков нахватать…

Атласов привечал Тимошку, ценил его любознательность и пытливость, да и Ому парень поддерживал как-то неохотно: оказался на его стороне лишь потому, что деваться было некуда.

Бывало, Атласов читает Святое писание, взятое в поход, а тут Тимошка войдёт, осторожно встанет за плечом и, затаив дыхание, тоже упр1тся глазами в столбцы букв:

– Опять, начальник, шаманишь?

Атласов, улыбаясь вопросу, в который раз принимался объяснять:

– Не шаманю – читаю! Это, – показывал на значки, – буквы. Ими можно записать все мысли, рассказать об увиденном и услышанном…

– О! Большое это шаманство!

– Да не шаманство! – хохотал Атласов. – Буквы складываются в слова, слова повесть рассказывают…

– Что же, буквы могут разговаривать? Ай! Почему же Тимошка не слышит их голосов? Комар и тот пищит, жучок и тот жужжит, а буквы – немые. Зачем обманываешь?

– Книга умеет говорить молча, – терпеливо объяснял Атласов. – Вот ты когда думу думаешь, то твои мысли вслух не говорят. Так?

– Так.

– Вот и буквы говорят с человеком мысленно. Чтобы понять книгу, надо выучить буквы, и тогда книга станет твоим собеседником, и возрадует душу твою, и спасёт от сомнений, и даст новое знание.

– Тимошка тоже хочет говорить с книгой!

Атласов, как мог, стал учить его азбуке:

– Как отличить букву «о» от «а»? Глянь: «о» – круглый беличий глаз. Похоже? «А» – ровно две жердины, составленные вместе, посерёдке перекладина. Вот «П» – вешала для юколы. Запомнил?

Тимошка довольно скоро научился находить в тексте Священного писания знакомые буквы, с удовольствием выводил их палкой на снегу, и другие юкагиры с почтением и ужасом внимали ему – не иначе великим шаманом стал их сродственник, престранно камлает, ни один шаман тундры, даже самый старый и хитрый, не знает того, чему он научился у мельгытангов!

В Тимошке чувствовалась великая тяга к знанию, не в пример многим казакам, которые и руку-то не умели к бумаге приложить.

Юкагир радовался, что когда-нибудь сможет сам говорить с другими своими родичами при помощи значков на бумаге.

* * *

Когда воздух сладко запах талым снегом, отряд двинулся к реке Тигиль. Юкагиры по-прежнему держались угрюмо, и это выводило Атласова из себя.

– Как будто мы в чём-то повинны, а не они, – горячась, говорил он Потапу Серюкову.

– А мы и повинны, – откликнулся Потап. – Надо было сразу держать их в чёрном теле. Ома – волк в агничьей шкуре, за ним и сейчас в оба глядеть надо…

Атласов велел следить за поведением юкагиров, и обо всем подозрительном казаки, не медля, докладывали ему.

Дорога давалась всё трудней. Нелегко было идти по марям и болотам. С гор побежали грязные ручьи, они мутили чистую воду озёр и рек. Такую воду теперь нужно было отстаивать и кипятить – одна морока с ней! А тут ещё припасы кончились, всех олешек приблудного корякского князца давно съели и теперь довольствовались только куропатками, дикими гусями да зайчатиной. После дальнего перелёта в камчатскую землицу гуси были худы, без единой жиринки, их мясо отдавало тиной и рыбой. Мужикам снились овсяная каша, сало и чёрный хлеб, посыпанный сверху крупной солью.

В тигильской земле водилось много соболей и лисиц. Казаки сбрали здесь богатый ясак. Камчадалы даже обрадовались приходу странных людей, у которых можно выменять железные изделия и разную домашнюю утварь на меха.

Юкагиры были послушны, но всё так же молчаливы. Однажды они попытались тайно уйти из отряда.

Гневу начального человека не было предела. Целый день в лагере свистали тальниковые прутья – ослушников, всех до единого, перепороли.

– Глянь-ко! – казаки захлёбывались от смеха. – Ещё просит розог! Вот басурманское отродье!

Атласов тоже с удивлением смотрел, как худенький юкагир, совсем ещё мальчишка, снова просится под прутья. Сам и штаны меховые снял.

– Бей меня как всех! – канючил он. – Зачем обиду держишь? Сними с меня грех!

Здоровенный казачина, не выдержав его скулежа, сгрёб парня в охапку и, перегнув через колено, всыпал по оголенному месту по первое число.

– Вот тебе, вот! – приговаривал распаренный казак. – Допросился-таки, бесёнок!

Юкагир, взвизгивая от боли, и плакал, и смеялся. Да и другие его сородичи, пройдя экзекуцию, были донельзя довольные.

– Чего это они? – судачили казаки. – Должно быть, рехнулись.

Наконец, Ома открылся Атласову. Оказывается, юкагиры, не получив трёпку сразу, решили, что начальный человек готовит им ужасную месть – ведёт в Огненную землю, чтобы бросить их там в кипящие котлы – на съедение келе 3737
  келе – чёрт


[Закрыть]. Наказание их успокоило.

– А разве есть на Камчатке Огненная земля? – спросил Атласов. – Всякое от людей слыхивал, а про такое – нет.

– Шаманы говорят: есть! – доказывал Ома. – Хозяин тамошних мест – Гаечь. Он живёт под землёй. Когда сердится – огнём плюётся. Реки там кипят, горя изрыгают зловонный пепел…

– Будто ад описываешь, – с сомнением показал головой Атласов.

– Ты правда не знаешь Огненной земли? – недоверчиво спросил Ома. – И не знаешь, где Гаечь живёт?

– Уверяю тебя: нет!

– Разве мельгытанги не родичи Гаеча?

– Да с чего ты взял? Нет, конечно!

– Скоро-скоро туда придём – сам увидишь страшную землю…

Ещё в Якутске, впрочем, Владимир Владимирович наслышался от бывалых людей, что на краю света живут огненные люди, которые питаются камнями и забавляются в игры с молниями. Ещё они ездят на лошадях под землёй. И когда те гиганты-жеребцы встряхивают на себе седоков, то случается великое трясение земли. Но разве можно верить этим сказкам? А тут, на тебе, Ома как будто всерьёз что-то знает о неведомой Огненной земле. И что же это за страна такая удивительная, Камчатка?

В конце июня, оставив позади истоки реки Тигиль, горные перевалы и сияние белых ночей, казаки вышли к речке Кануч. Она впадала в глубоководную Камчатку.

Встречь Солнца
(Записки И. Анкудинова. Продолжение)

Кайнын 3838
  кайнын – бурый медведь (эвенск.)


[Закрыть]-грабитель

Мелкая речушка – куропатке хвоста не замочить – была редкостной упрямицей: нет чтобы бежать ей прямо – свивалась, как змея, в бесконечные кольца, и нам пришлось раз десять, если не больше, переходить её вброд. Вдали поднималась цепь сопок, вся долина перед ними колыхалась волнами зелени, расцвеченной яркими розовыми мазками – цвёл кипрей. Картину немного портили высохшие старые лиственницы – с них начинался реденький лесок.

Утомлённые, мы не сразу заметили, как потемнела синева сопок, и краски тундры померкли, постепенно приобретая лиловый цвет – будто промокашка впитывала в себя пролитые чернила. С севера стремительно наползала тяжелая мрачная туча. Нет-нет да пробивался сквозь неё сноп солнечных лучей, и тут же всё вокруг ослепительно вспыхивало малахитом трав и голубизной воды. Но туча надвигалась неукротимо, в её нутре свивались и развивались клубки молний, и в поразительной тишине слышалось их хриплое шипение.

– Скорей, вон к тому холму! – крикнул Лёша, и мы побежали, но всё-таки не успели растянуть палатку – поднялся резкий, холодный ветер, и туча, неожиданно резво прыгнув вперёд, закрыла полнеба и немедленно опустила серебристую завесу дождя. В ту же минуту мы промокли до нитки.

Ветер урчал в траве, трепал чахлый кустарник, прижимал к земле карликовые берёзки. Промокшая куртка леденила тело, в ушах противно завывало, и мы порядком продрогли прежде, чем поставили палатку в затишье сопочки. Дождь усиливался, и, похоже, ему не предвещалось ни конца, ни края.

Кое-как развесив мокрую одежду, мы забрались в кукуль – в нём двоим, конечно, было тесно. Ничего, зато – не в обиде! Разговаривать не хотелось, только бы согреться, согреться…

Палатка с развешанной в ней одеждой, грязными сапогами и мокрыми, провонявшими потом рюкзаками, конечно, не являла собой уютное гнездышко. Озирая её и медленно согреваясь, отчего-то вспомнил, как Вэ И время от времени проводит «курс воспитания». Стоит ему заметить, что на моём рабочем столе скопилось много бумаг и папок, как он быстро проходит в свой кабинет – несколько минут оттуда слышится его сердитое сопение (перегородка-то картонная!), потом, осторожно покряхтывая, шеф подходит к двери и, просунув в её проём голову с торчащими ушами (это от того, что стригся он всегда коротко), интимно произносил:

– Игорь, зашли бы вы ко мне!

Бояркина, не скрываясь, прыскала в кулак, но тут же придавала лицу самоё серьезное выражение и произносила в пространство:

– У вас, Игорь Алексеевич, право, всегда эдакий художественный беспорядок…

Вэ И смотрел на её стол, но придраться было не к чему: Светка отличалась необыкновенной аккуратностью, каждая мало-мальски пригодная для дела бумажка укладывалась в соответствующую папку, и она никогда не тратила время на поиски нужных материалов. Аккуратистка!

Вэ И закрывал за мной дверь, молча показывал на кресло и становился у окна с аккуратными фуксиями на подоконнике.

– Всё вокруг должно лежать и стоять на своём месте, – начинал он.

Когда он говорил про это «лежать и стоять на одном месте», меня разбирал неприличный смех, и приходилось прикрывать губы ладонью, чтобы Вэ и не думал, будто я издеваюсь над ним.

– Человек не должен тратить время на поиски вещей, которыми обладает, – продолжал Вэ И. – Неужели это трудно понять?

– Исправлюсь, – в который раз обещал я. – Просто – некогда…

– Не исправишься, – в голосе Вэ И слышались неподдельные нотки печали. – Такой у тебя характер: хватаешься за всё, и не понимаешь, что незачем это делать и незачем далеко ходить – всё равно не охватишь всего…

Какой-то мрачной философией веяло от этих слов. Вэ И не останавливался на этом и продолжал:

– Ты как наш заяц Тишка… Постелешь ему соломки в уголке, а он выгребет её из-под себя в сторону. Придётся холодный пол не по нраву – забирается на соломку и опять: ширк-ширк её по сторонам! Так и ты: то сюда бумаги пихнёшь, то туда затолкаешь, а хватишься нужной – и нет её под рукой…

Заяц Тишка – притча во языцех. Когда его подарили Зое Антоновне, он был совсем маленьким – эдакий белый крошечный комочек. Его тут же, как кошку, начали приучать к порядку: чтобы спал в углу, не оставлял, извините, чёрных катышков, где попало – производил бы свои деликатные делишки на специально расстеленной газетке и т. д.

Ясное дело, дикий зайчонок поначалу и вёл себя соответственно, и всё-таки чета Колобовых умудрилась привить ему некоторые приличия. Но на Тишку иногда что-то находило: он упорно выгребал из-под себя травяную подстилку, раскидывал её по комнате и носился как угорелый. Может, ему хотелось выскочить из надоевших четырёх стен и убежать на волю в тундру? Легко ли дикой зверушке терпеть регламент, установленный человеком?

Зачем всё это вспомнилось? Наверное, потому, что Вэ И вёл непонятную мне жизнь: редко покидал Каменный, не любил долгих путешествий, не ходил в выходные дни в тундру и даже отказывался от отпусков. Сначала я объяснял такое поведение страстью к работе, пока Зоя Антоновна не объяснила, что хорошая жизнь возможна только на «материке» – вот они и готовятся к ней: в банке уже лежит приличная сумма, внесен пай в какой-то строительный кооператив в Анапе, накуплен целый шкаф хороших книг: сейчас, правда, читать их некогда, а на старости лет времечко будет…

Жизнь взрослого человека – продолжение его детства. Наверное, маленького Колобова и Колобову-кроху учили, что спешить не нужно, что они ещё многое увидят и узнают, что главное – всяческое благоразумие и благополучие. Мои беспечные родители возили меня из одного посёлка в другой, нередко мы оседали и в больших шумных городах, и везде было так много замечательного и интересного, и как много хороших людей осталось в памяти. Только однажды мы долго жили, целый год, на одной небольшой железнодорожной станции, и мимо неё проходили поезда, всё мимо, мимо. А так хотелось, чтобы локомотив остановился! И тогда… А что тогда? Всё равно я бы не запрыгнул на подножку вагона: слишком мал был, да и нужен ли проводнику безбилетник?

А кочевую жизнь мы вели не из-за прихоти: отец был монтажником-высотником. Мне нравились эти бесконечные перемещения по стране, и хотел я тогда быть только путешественником. В дороге человеку открывается весь большой и яростный мир, и только в пути он узнает себя настоящего…

Листок, затерявшийся в записях И. Анкудинова

Выписки изпрочитанного об Атласове.

Интересно: исследователи до сих пор не знают даже отчества Атласова – одни величают его Владимировичем, другие – Васильевичем. Иные считают, что он родился в Вологде и был малообразованным, у других есть основания думать о нём как об образованном человеке. И насчет путешествия на Камчатку есть несколько версий.

Одна из них, например, гласит, что разведчики-землепроходцы узнали от населения Камчатского полуострова, что за новой открытой землей есть в море-океане целая гряда населенных островов (Курильские острова). Принес с собой казак Морозко «неведомые какие письма», переданные ему жителями Камчатки. Некоторые исследователи предполагают, что это были какие-то документы, подобранные камчадалами с разбитого японского судна. Морозко якобы окончательно убедил Атласова в необходимости снарядить большой отряд и пойти присоединять к России новые ничейные земли.

Собирался Атласов на Камчатку на свой страх и риск. Якутский воевода Михаил Арсеньев, предвидя несомненную опасность подобного предприятия, не дал никаких письменных распоряжений или инструкций, да и средств на снаряжение экспедиции он тоже не дал. Считается, что В. В. Атласов добывал деньги где уговорами и обещаниями сторицей вернуть, а где и под кабальные записи. В начале 1697 года Владимир Атласов выступил на оленях в зимний поход, в отряде было, по некоторым данным, 125 человек: половина русских, половина-юкагиров. Через две с половиной недели они пришли к корякам, живущим в Пенжинской губе. Ясак с них собрали красными лисицами, попутно Атласов, как пишет один историк, «знакомился с бытом и жизнью населения», которое описывал так: «пустобородые, лицом руса-коватые, ростом средние». Впоследствии он дал сведения об оружии, жилищах, пище, обуви, одежде и промыслах коряков.

Он прошел по восточному берегу Пенжинской губы и повернул на восток «через высокую гору» (южная часть Корякского нагорья), к устью одной из рек, впадающих в Олюторский залив Берингова моря, где «ласкою и приветом» обложил ясаком олюторских коряков и привел их под «высоку царевуруку». Здесь отряд разделился на две партии: Лука Морозко да "30 человек служилых людей да 30 юкагирей» пошли на юг вдоль восточного берега Камчатки, Атласов с другой половиной вернулся к Охотскому морю и двинулся вдоль западного берега полуострова.

Если верить исследованиям историков, то поначалу всё было спокойно и мирно, но коряки, в конце концов, не захотели платить ясак, подступили с разных сторон к отряду казаков, угрожая оружием. Юкагиры, почувствовав опасность, изменили казакам и, объединившись с коряками, внезапно напали. В яростной схватке трое казаков погибло, пятнадцать получили ранения, у самого Атласова было шесть ран. Отряд, выбрав удобное место, сел в «осад». Предводитель русских казаков послал верного юкагира известить Морозко о случившемся. «И те служилые люди к нам пришли и из осады выручили», сообщает он о приходе Морозко, который, получив известие, прервал свой поход и поспешил на выручку товарищей.

Соединенный отряд пошел вверх по реке Тигиль до Срединного хребта, перевалил его и проник на реку Камчатку в районе Ключевской Сопки. При выходе на реку Камчатку, в устье реки Кануч отряд поставил крест. Этот крест в устье реки Крестовки, как стала впоследствии называться река Кануч, через сорок лет лицезрел выдающийся исследователь Камчатки Степан Петрович Крашенинников. Он привел в своих рапортах в Академию наук надпись на кресте: «7205 году, июля 18 дня поставил сей крест пятидесятник Володимер Атласов с товарыщи 65 человек». Это было в 1697 году.

По «скаскам» Атласова, камчадалы, с которыми он здесь впервые встретился, «одежду носят соболью, и лисью, и оленью, а пушат то платье собаками. А юрты у них зимние земляные, а летние на столбах вышиною от земли сажени по три, намощено досками и покрыто еловым корьем, а ходят в те юрты по лестницам. И юрты от юрт поблизку, а в одном месте юрт ста (сотни) по два и по три и по четыре. А питаются рыбою и зверем; а едят рыбу сырую, мерзлую. А в зиму рыбу запасают сырую: кладут в ямы и засыпают землею, и та рыба изгниёт. И тое рыбу вынимая, кладут в колоды, наливают водою, и разжегши каменья, кладут в те колоды и воду нагревают, и ту рыбу с той водой размешивают, и пьют. А от рыбы исходит смрадный дух… А ружья у них – луки усовые китовые, стрелы каменные и костяные, а железа у них не родится».

Но сбор ясака среди ительменов прошел неважно – «зверья они не припасали в запас», да и время у них было трудное, поскольку воевали с соседями. В казаках они видели сильных союзников и попросили поддержки в этой войне. Атласов решил встать на их сторону, полагая, что в низовьях Камчатки с ясаком будет обстоять получше. Казаки из отряда Атласова и камчадалы сели в струги и поплыли вниз по Камчатке, долина которой была тогда густо населена: «А как плыли по Камчатке – по обе стороны реки иноземцев гораздо много, посады великие»

Через три дня союзники подошли к острогам камчадалов, отказавшихся платить ясак: там стояло более четыреста юрт! Камчатка, надо полагать, тогда была многолюдной. Из «скаски»: «И он-де Володимер с служилыми людьми их, камчадалов, громили и небольших людей побили и посады их выжгли».

Туча, загнавшая нас в палатку, довольно скоро умчалась на юг, и дождь прекратился так же внезапно, как и начался. От промокшей земли струился лёгкий дымок, и солнце жарило немилосердно. Спастись от него можно было только в лесу, куда мы и направились.

Этот лес в здешних местах знаменит. Впрочем, таковым назвать его можно при большом воображении: тундра – враг деревьев: не даёт им развиваться, потому лиственницы, берёзы и тополя – редкие, кривые, с маленькими листочками. Тундра не даёт им развиваться, сдерживает рост. Но там, где есть вода и песок, колышутся настоящие рощи, и деревья в них – большие, высокие, как в средней полосе России. Эти зелёные островки – настоящие оазисы: тут много зверья, растут грибы и ягоды.

Сначала мы продирались сквозь частокол высохших старых лиственниц, потом поплутали среди чахлых берёзок, выискивая сухой путь, миновали заросли ольхи и, наконец, выбрели к роще тополей. Лёша повернулся ко мне и радостно осветился улыбкой:

– Отсюда до Сухой протоки рукой подать – день пути. Давай-ка располагаться на ночлег здесь. Не знаю, как ты, но я устал дьявольски…

И снова мы поставили палатку, и развесили на соседних кустах кое-какую одежду – пусть просохнет. И чтобы не терять времени зря, решили набрать грибов и ягод.

Путаясь в высокой траве, от нас улепётывали полосатые бурундуки, то и дело слышалось попискивание перепуганных мышей, а сороки, тоже, должно быть, отродясь не видывавшие людей, подняли оглушительный трезвон и перелетали с куста на куст, следуя за нами по пятам..

Какие попало грибы мы не брали – только самые ядрёные, маленькие, их тут было видимо-невидимо. И чёрная смородина нас соблазнила – крупная, как виноград, она была необыкновенно сладкой: ягодку – в рот, ягодку – в посудину, набирали долго. А когда вернулись к стоянке, не узнали её: палатка лежала на земле, рюкзаки разодраны в клочья, в траве валялись расплющенные консервные банки, в кустах – изувеченный спиннинг…

– Кайнын! – воскликнул Лёша. – Воришка! Грабитель проклятый!

Кайнын – так эвены называют бурого медведя. Пенжинские косолапые людей боятся, но при каждом удобном случае устраивают человеку различные пакости. На беду, наш четвероногий грабитель, похоже, был знаком с цивилизацией: очень уж умело добрался до содержимого банок со сгущенкой – расплющил их и потом выдавил, как зубную пасту из тюбика. Наверное, этого мишку когда-то привадили к себе геологи? В последнее время геологические отряды всё чаще появляются в тундре, и ребята от скуки и для забавы подкармливают маленьких медвежат. Они привыкают к человеческой пище и, став взрослыми, не преминут при первом же удобном случае ограбить охотника, рыбака или туриста: тушёнка и сгущёнка для них все равно что лёгкий наркотик.

Мы помянули медведей, мягко выражаясь, недобрым словом, погоревали над измятыми консервными банками, но делать нечего – надо как-то жить дальше… Лёша нашел свой «огнедобывающий» агрегат – медведь его тоже выгреб из рюкзака, но с гастрономической точки зрения палочки и камень его не привлекли и потому остались в целости.

Мы молча развели костёр, на ивовые прутики нанизали крепкие боровички и сунули их в огонь – получился грибной шашлык.

Вкусно-то вкусно, но есть хотелось по-прежнему. Кое-как собрали спиннинг и наудили немного рыбы. Лёша завернул её в листья кипрея, обмазал тёмным, густым, как дрожжевое тесто, илом и закопал в золу, а сверху набросал красных угольков.

– Мечта рыбака, – кратко пояснил он. – Такая рыбка получится – язык проглотишь!

Хариусы, запечённые в иле, и вправду оказались великолепными. Сухая глина легко отваливалась от мяса вместе с кипреем – и приятно, сладко пахло белорыбицей, пареной в собственном соку.

А потом Лёша меня перепугал. Он принёс двух крупных налимов. Рыбины ещё не успели уснуть и, вздёрнутые на кукан, трепыхались, размахивая серыми хвостами. Лёша уселся на камень и спокойно, не морщась, впился зубами в хребтину самого жирного налима. Рыбина забилась в его руках ещё отчаяннее, но Лёша, не обращая на это внимания, продолжал свою трапезу.

Признаюсь, я сначала подумал, что с ним не всё в порядке: мало ли, не справился человек со стрессовой ситуацией, нервы подвели…

– Никогда, что ли, не видел, как рыбу едят? – Лёша блеснул крепкими белыми зубами. – Советую и тебе не брезговать: от свежей рыбы прибывают силы. Наши старики ели её именно вот так, – он снова впился в хребёт налима, – и никогда не болели цингой, да и зубами не мучались. Между прочим, завтра предстоит трудный переход – нужно хорошо подкрепиться, отдохнуть…

– А тебе не противно есть налима живьём?

– Слышал о японской еде суси? – отозвался Лёша. – Это не что иное, как сырые морепродукты! А бифштекс с кровью разве никогда не пробовал? И что? Не противно? То-то!

– Так то ж бифштекс…

– Видно, ты ещё не знаешь, что бывалые тундровики, и русские тоже, всем витаминам предпочитают парное мясо и тёплую кровь. Добудут, например, дикого оленя – сразу же начинают лакомиться его внутренностями. Это первое угощение для всех почётных и уважаемых гостей в домах эвенов!

– Я про такое только читал. Но ведь сейчас в аптеке полно всяких витаминов, в магазинах – фрукты, овощи, даже астраханские арбузы в рыбкооп завезли…

– Но это там, в Каменном! – возразил Лёша. – А здесь, как видишь, всего этого нет… Впрочем, неволить тебя не стану. Как хочешь. Сырая рыба – дело вкуса. Но если окажешься в Москве и тебя поведут в японский ресторан лакомиться дорогущей суси, то вспомни вот этого налима, – он снова впился в рыбину. – Очень вкусно!

Потом Лёша накопал каких-то корешков, нарвал листьев кипрея и всё это разложил для сушки. Из кипрея, знаю, получается золотистый, вкусный напиток – недаром второе название этого растения иван-чай. А вот когда Лёша набрал исландского мха и, выварив его в котелке, поставил отвар студиться, я снова удивился. И тут же получил объяснение: эвенские охотники издавна пьют его как бульон. Тут же Лёша и рецепт привёл, правда, для домашней готовки: надо взять три стакана измельчённого мха, отварить его в течении двух часов, добавить в отвар брусничный сок и сахар, снова довести до кипения, остудить – вот и получился кисель, да ещё какой!

А ночью я опять маялся от бессонницы: донимали проклятые комары, на которых наш дымокур мало производил впечатления, и где-то жутко и часто кричала сова, в прибрежных зарослях изредка слышались всплески воды – наверное, на прогулку вышел утиный выводок.

Я выходил из палатки, чтобы подбросить в огонь сучьев: костер мы решили оставить, чтобы не подобрались непрошеные ночные гости. Над тундрой струился призрачный свет, на востоке протянулась узенькая багровая полоса. Сначала едва заметная, как щель в неплотно прикрытых ставнях, она постепенно расширялась – вот-вот брызнет солнце!

Спать не хотелось. Несколько раз Лёша вылазил из палатки, садился у огня, закуривал папироску от дымящейся веточки и гнал меня спать. Конечно, надо бы его послушаться и немножко подремать, но Морфей, похоже, облетел меня стороной.

Ночь была короткой, хотя всё же это была ночь. А вот в мае и начале июня на Пенжине забывают, что такое ночь. Лишь два-три часа стоят прозрачные, чуть-чуть дымчатые сумерки, и снова – всплеск яркого праздничного дня. Добропорядочным гражданам это если и причиняет беспокойство, то его легко исправить: достаточно, допустим, опустить тяжелые плотные шторы – и в доме наступит желанная ночь. А вот что делать «юношам бледным со взором горячим», то бишь чьим-то любовникам? Незамеченным по Каменному не пройдешь: ты весь как на ладони. И если учесть привычку местных кумушек, страдающих бессонницей, сидеть у окна, то «сарафанное радио» непременно сделает тебя героем дня: шёл, мол, таким-то и таким-то маршрутом, зашёл в такой-то дом, пробыл там… кхе!… кхе… столько-то часов и минут.

ОВ, смеясь, предложила: «А ты не ходи по прямой, сделай крюк к Пенжине – будто бы прогуливаешься…» – Это в первом-то часу ночи? – «А что тут такого? – она удивлённо подняла брови. – Веди себя как человек городской: наших обычаев не знаешь, гуляешь сам по себе, когда хочешь. А может, ты привык к полуночным променадам? Может, ты так с бессонницей борешься…» – Ну, а дальше что? – «А дальше, – она коротко хохотнула, – возвращаешься по улице, параллельной моей, доходишь до скверика напротив моего дома и через него – к моему окну…» – Точно! Под твоим окном такие густые березы растут! Никто не увидит…

Но увидели-таки! Причем, это был коллега ОВ. Плохой стоматолог, он вызывал массу жалоб. Против всех зубных болезней у него был один способ лечения: «Надо вырывать!» И ладно бы, удалял зубы безболезненно, а то ведь народ у него криком кричал, зубы обламывались, ранки потом гноились и щеки его пациентов от воспаления раздувались как первомайские шары. Поэтому, когда в нашу редакцию пришло письмо, в котором дантиста ругали на чём свет стоит, Вэ И его опубликовал. Стоматолог пришёл в редакцию выяснять отношения, и поскольку редактор был на каком-то очередном заседании районной администрации, выслушивать гневные тирады «оскорблённой добродетели» пришлось мне. В ответ на очередное «Какое вы имели право?» я, измученный его бурей и натиском, брякнул: «Редакция не всегда разделяет точку зрения авторов опубликованных материалов. Это в газете на последней странице написано…» Стоматолог ухватился за фразу: «Ах, не разделяете? Так опубликуйте опровержение!» И тут я не выдержал: «Ни за что! Только через суд…»