Текст книги "Важный разговор [Повести, рассказы]"

Автор книги: Николай Печерский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава пятнадцатая
ДОСТУКАЛСЯ, БРАТИШКА!

Ванята оглянулся вокруг и увидел всех козюркинских ребят. Они сидели рядами на краю поля, будто в классе за партами, и смотрели куда-то в сторону. Ванята сам посмотрел в ту сторону и увидел возле березки длинный, покрытый красным кумачом стол.

На столе, который зачем-то вытащили в поле, стоял графин с водой, лежали ручки и тетрадки. За столом сидел и ждал кого-то президиум. В центре стола – Сашка Трунов, справа – Ваня Сотник, а слева – Пыхов Гриша.

Председатель, то есть Сашка, поднялся из-за стола, постучал карандашом по графину и сказал:

«Пузырев явился. Разрешите начинать?..»

Сашка подождал, пока стихнет шум и гам, взял со стола какую-то длинную и скрученную, как древний папирус, бумагу и сказал:

«Сейчас будем слушать оргвопрос. Пузырев, прошу встать!»

Ванята знал, что у Сашки не хватало в голове винта. Но он все же поднялся. Если у человека в руках вот такая бумага и говорит он вот таким тоном, тут уж делать нечего. Ванята встал, опустил, как полагается в таких случаях, голову.

Сашка снова постучал по графину, хотя кругом было тихо, и продолжал:

«Я не буду повторять всех преступлений Пузырева. Вы все знаете сами. Прошу высказываться. Кто первый берет слово?»

Откуда-то из задних рядов вышла в своем коричневом берете Марфенька. Она покашляла для начала в кулак, сдунула со щеки волосы и сказала:

«Пузырев сделал большую ошибку. Но мать уже наказала Ваняту и вообще не дала ему сахара. Я предлагаю условно простить Пузырева. Он уже начал перевоспитываться. Ванята работал на ферме лучше всех, он лазил в колодец и достал кольцо тетки Василисы. Ванята не рассказал об этом никому, но я все равно знаю. Он не любит хвастать. Он…»

Марфенька хотела добавить что-то еще. Но Сашка лишил ее слова.

«Прошу не замазывать ошибки Пузырева, – сказал он. – Его уже все раскусили. Бывший друг Гриша Самохин тоже мочалкой называет. Понятно вам? А кольцо Пузырев ведром вытащил. Тетя Василиса сама рассказала. Прошу не вилять и обсуждать по правилу. Пыхов Ким, почему ты вертишься? Прошу выйти к столу!»

Вперед, наступая по рассеянности на чьи-то ноги, вышел Пыхов Ким. Лицо у него было красное. Даже не красное, а какое-то рыжее.

Он поймал мимолетный взгляд Ваняты и, еще больше смутившись, сказал:

«Чего мне выступать? Чего привязался? Я уже и так сказал: как все, так и я. У меня своего мнения нет…»

Сашка Трунов даже позеленел весь от злости.

«Пыхов Ким, прошу не выкручиваться! – крикнул он. – Это малодушно! Какое ты предлагаешь наказание Пузыреву?»

Пыхов Ким стоял, будто у доски, шарил вокруг глазами, ждал спасительной подсказки. Его часто выручали в школе, этого рыжего, но вообще-то приличного человека.

«Я же предложил. Чего тебе еще?»

«Пыхов Ким, мы ждем твоего предложения!»

Ребята заволновались, зашумели.

«Тоже председатель нашелся! – крикнул кто-то из задних рядов. – Гоните в шею дурака!»

Но не удалось отбояриться приличному человеку Пыхову Киму. Он поглядел еще раз во все стороны, не дождался подсказки-выручалки и бухнул первое, что пришло в голову:

«Пускай Пузырев прочитает букварь вверх ногами, – сказал Ким. – Раз он такой, так пускай!..»

Пыхов Ким полез за пазуху, долго копался там, будто в кладовке, и вытащил старый замусоленный букварь. – «Читай, – шепнул он на ухо Ваняты. – Ты не бойся, там большие буквы…»

Странно, но Ванята в одну секунду постиг запрещенный педагогикой прием чтения. Притихшие, пораженные тем, что случилось, и тем, что было написано в букваре, сидели на своих местах ребята.

Сверху на первой странице крупными буквами было напечатано слово «Приговор». Внизу слова были помельче, но Ванята все равно с налета прочел их.

В старом букваре черным по белому было написано:

«За трусость и малодушие ученика шестого класса Пузырева приговорить к высшей мере. Взыскать с него полмешка сахара. О позорном поступке Пузырева сообщить его бывшему другу Самохину по месту жительства. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Аллюр три креста! Аминь».

Ванята прочел приговор, опустил букварь. Все сидели тихо и настороженно. Только Марфенька не выдержала, прислонила платок к глазам и громко всхлипнула. Пыхов Гриша перестал писать свои протокол. Он положил ручку на краешек чернильницы и, заикаясь от волнения, сказал:

«Это вранье! В букваре „аминей“ не бывает. Я сам читал. Это только попы кричат „аминь“. Когда нашего деда хоронили, поп тоже аминькал. Это Сашка Трунов сам туда дописал».

Вокруг поднялся страшный шум и крик. Вороны, которые до этого смирно сидели на березе и слушали, что происходит внизу, стаей взмыли с веток. Они летали кругами над полем и кричали на своем быстром, картавом языке:

«Сашка врун! Сашка врун!»

Сашка Трунов даже затрясся весь от такой неожиданности. Он выбежал из-за стола, выхватил из рук Ваняты букварь и показал его всем ребятам, как показывают в классе наглядные пособия.

«Я ничего не дописывал! – крикнул он. Читайте сами. Я не врун. Тут точно написано – „аминь“. Аминь – это значит Пузыреву крышка!»

Сашка возвратил букварь с «аминями» Пыхову Киму и сурово, подчеркивая в предложении каждое слово сказал:

«Матрос Сотник, приведите приговор в исполнение!»

«И не подумаю! – сказал Сотник. – Сначала надо разобраться. Тоже мне сказал!»

«Уже разобрано. Прошу выполнять».

«Все, ан не все, – сказал Сотник. – Марфенька вон про кольцо говорила. Может, он и в самом деле в колодец лазил…»

«При чем тут колодец?»

«При том… Думаешь, шутка туда залезть? Он тетке Василисе вон как уважил. Это ей память на всю жизнь. Тут надо тонко решать. Тыр-пыр – не выйдет. Это тебе оргвопрос! Может, Пузырев личные качества имеет. Верно, ребята?»

«Верно!» – прокатилось вокруг.

«А если так, послабление ему от нас будет. Это в наших руках».

Сотник обернулся к Ваняте, строго спросил:

«Лазил ты в колодец или нет? Отвечай без трепу!»

Ванята молчал.

«Ну?» – еще строже спросил Сотник.

Пыхов Ким, который стоял рядом, с букварем в руках, вспыхнул, как огонь. Он толкнул Ваняту в бок и шепнул:

«Ты говори, „лазил, мол, и все“. Тебе трудно что ли? Говори: „лазил“!»

Ванята поднял голову, обвел всех тяжелым взглядом.

«Не лазил! – сказал он и заскрипел зубами. – Нечего жалеть. Я не кошка»!

Сотник вышел из-за стола. Раньше он был в комбинезоне и полосатой тельняшке. А тут вдруг очутился в коротком, забрызганном морской волной бушлате и бескозырке с двумя золотыми лентами на плече, руках Сотника был черный морской карабин.

«Ну, тогда следуй вперед! – сказал он Ваняте и поддал ему стволом карабина под одно место. – Иди иди! Достукался, братишка!»

Сотник привел Ваняту на высокий обрывистый берег. Внизу клокотали и пенились морские волны. Поблескивали острые черные валуны.

Сотник отмерил семь шагов, обернулся к Ваняте и сказал:

«Становись к обрыву! Будешь знать, как сахар колхозный портить! Сейчас я тебя, гада, кокну!»

Он поднял карабин, приложился щекой к прикладу. Сверкнуло жгучее желтое пламя, просвистела и пробила навылет Ванятино сердце горячая свинцовая пуля.

– Мама! – закричал, умирая, Ванята. – Мамочка!

В избе вспыхнул свет. Что-то белое бесшумно пронеслось по комнате. На лоб Ваняты легла теплая, мягкая рука.

– Ванята, ты что, сыночек? Ванята!

Ванята открыл глаза. Сквозь пелену тумана вышло и вновь спряталось, будто за косматую тучу, знакомое лицо. Минута – и вместо матери снова появился Сотник с черным карабином в руке.

«Стреляй, раз ты такой! – крикнул Ванята. – Стреляй!»

Хлопнула дверь, пахнуло на миг ночной свежестью, и вновь комнату наполнила липкая, жаркая духота.

Вскоре шаги вернулись. Теперь мать была в широком белом халате с красным крестиком на кармане. Она пощупала Ванятину голову и каким-то грубым басовитым голосом сказала:

– Придется колоть. Повернитесь, молодой человек!

Ваняту перевернули на живот. Он не почувствовал укола, потому что снова провалился в глубокую, раскаленную докрасна пропасть. Только ночью он кое-как выбрался из западни. Было ему уже чуточку легче. На лбу лежала мокрая тряпка. По щеке сползали за рубашку мелкие холодные капельки.

Утром белый халат с красным крестиком снова появился возле Ванятиной кровати и снова назвал его молодым человеком.

– Живешь? – спросил этот халат Ваняту.

Ванята слабо улыбнулся, узнал старую седую докторшу, которую видел недавно в поле с зеленой брезентовой сумкой на плече.

– Живу, – ответил Ванята. – Пить охота…

Ваняте влили в рот ложку чего-то соленого и дали запить теплым, пахнущим лекарством молоком. Потом его снова повернули на живот и снова укололи. Теперь уже два раза – в одну половинку и в другую.

– Ну спи, – сказала докторша. – Это – главное лекарство. Не хочется, а ты спи. Умеешь так?

Ванята кивнул головой. Если надо, он будет спать. Какой тут разговор!

Вслед за докторшей ушла и мать. Потом она прибегала несколько раз с фермы, поила Ваняту теплой скользкой микстурой и заставляла есть жидкую, как мираж, манную кашу.

Сначала Ванята только делал вид, будто спит, потом уснул по-настоящему. Проснулся он часа в два дня. Лоб у него был почти совсем холодный. Но горло все еще болело, и в голове кто-то глухо и отрывисто стучал кузнечным молотком. Ванята полежал, поразмышлял и решил, пока есть время, написать письмо Грише Самохину.

Он опустил ноги с кровати, нашарил там тапочки и осторожно, будто по скользкому, гибкому льду, пошел по избе. Разыскал в чемодане тетрадку и, придерживаясь рукой за стенку, пошел к кровати.

Долго лежал, собирал мысли, потом положил тетрадку на книгу и стал писать. Письмо получилось короткое и невеселое.

«Здравствуй, дорогой друг Гриша Самохин!

Я живу ничего. Только заболел, и мне сделали три укола. Письмо я твое получил давно. Я тебе уже написал два письма, а ты до сих пор молчишь. Я хотел сам поехать в село и узнать про то дело, о котором ты писал. Но тут было такое дело, что я сразу не мог поехать. Я тебе потом все напишу. Наверно, ты, Гриша, все перепутал. И я не могу тебе сразу поверить. Ты мне напиши все подробно про отца, а то я тут волнуюсь и целыми днями переживаю.

Твой друг Пузырев В.».

Ванята свернул письмо вчетверо и спрятал его под подушку. Ему снова захотелось спать. Теперь сон был легкий и чистый. Говорят, в такое время люди растут, а некоторые, кому это надо, выздоравливают. Ванята спал долго. Когда он проснулся, солнце переместилось из одного окошка в другое, светило прямо в лицо. Он открыл глаза и увидел Марфеньку. Она сидела на табуретке возле кровати и читала книгу, на которой Ванята писал письмо своему другу.

– Здорово ты спишь! – сказала она. – Я уже целый час сижу. Аж спина заболела. Ты лежи. Я тебя сейчас кормить буду. Меня мать прислала.

Марфенька встала и пошла к посудному шкафчику. На нем уже мерцала красным слюдяным глазком керосинка, грелась кастрюля с борщом. Марфенька подкрутила фитили, потрогала ладонью кастрюлю.

– Откуда у вас такая сноповязалка? – спросила она и, оттопырив губы, дунула в керосинку. – Ее еще Павел Буре изобрел.

Ванята усмехнулся.

– Павел Буре – капиталист. Часы выпускал. У деда Антония такие были. Как звери ходят!

– Много ты знаешь! – возразила Марфенька. – Ложки у вас где?

Марфенька разыскала ложку, налила в мисочку борща и понесла к Ванятиной кровати. Села рядом, с любопытством и сожалением смотрела, как ел Ванята, проливая борщ в миску.

– Ты от переживаний заболел? – спросила она.

– Нет. Это у меня так – от горла…

– А Пыхов Ким говорит – от переживаний. Мы про тебя сегодня говорили.

– Что говорили?

– Вообще… И про тебя, и про Сотника. Он всегда такой… Как сам захочет, так и делает. Ни с кем не считается. Если бы он сразу сказал про свеклу, мы бы сами все решили. Правда? Пыхов Ким сказал убьет его.

– Врет он, Ким!

Марфенька поджала губы, склонила голову набок, будто решала какую-то сложную, заковыристую задачу.

– Конечно, врет, – согласилась она. – Ты подожди, я тебе сейчас чаю налью.

Марфенька подошла к шкафчику, налила чашку чая, вытащила блюдце с колотым сахаром.

– Пей, а то мне на ферму идти…

Она села на краешек стула, будто на шесток, смотрела, как пьет Ванята горячий, круто заваренный чай.

– Ты чего вхолостую пьешь? – спросила она. – Ты с сахаром!

– Ну его. Не люблю…

Марфенька удивленно подняла брови. Помолчала, взяла с блюдечка кусочек сахара и, причмокивая, начала сосать.

Смотрела за окошко и, наверно, думала: какие странные и непонятные еще встречаются люди – фасонят или в самом деле не любят вкуснейшей в мире штуки, сахара…

Глава шестнадцатая
МАТРИАРХАТ

Седьмой день лежал Ванята в постели, глотал противную микстуру. Ребята валом валили к нему. Уйдет один, и снова скрипит дверь, шелестят свертки с подношениями. И кажется, совсем не друзья были, а вот поди ж ты!

Забрел как-то в полдень к нему и Ваня Сотник. Он заметно похудел, вытянулся и как будто бы повзрослел. Комбинезон Сотника был в темных, расплывшихся пятнах, насквозь пропах машинным маслом, землей и степным солнцем. Сотник протянул Ваняте темную и тоже замасленную руку и строго сказал:

– Я на минуту. За подшипниками послали. Запарка у нас там… Как живешь?

– Тебе что – интересно?

– Просто так. Тоже скажешь!

– Чего спрашиваешь, если просто так?

Сотник посмотрел на табуретку, хотел сесть, но передумал.

– Узнать пришел. Ты ж больной. Температура, говорят…

– Ну и больной. Лекарства вон пью. Видишь?

– Я не про лекарства. Тоже скажешь!

– А других новостей нет. Были – и все вышли…

– Чудной ты, – задумчиво сказал Сотник. – Право слово, чудной…

– Какой есть.

– Вижу! Верно парторг сказал – как дикобраз!

Ванята даже зубами заскрипел.

– Он не так говорил! Не ври!

– А ты что – подслушивал? Раз говорю, значит, знаю…

– Много ты знаешь – оргвопрос! Я еще на станции понял, какой ты!.. Единоличник!

Глаза Сотника потемнели. На щеках – справа и слева – заиграли тугие желваки.

– Ну ладно, если так, – глухо сказал он. – Я думал, ты парень серьезный… Я пошел. Мне тут некогда треп разводить!

– Я разве держу! Иди… В болото опять не свались…

– Тебя позову выручать. Ты, вижу, бедовый на язык!..

Он постоял еще минуту возле кровати, вспомнил что-то, отстегнул «молнию» на верхнем кармане. Покопался там и положил на табуретку конфету в тонкой засаленной обертке.

– Бери вот. И так опаздываю…

Сотник ушел. Ни слова не сказал про тот случай на свекле. Жалеет! Очень ему нужна такая жалость!

Ванята взял конфету Сотника за хвостик, будто мышь, повертел и, от нечего делать, начал отдирать прилипшую насмерть бумажку. Конфета была твердая и безвкусная, как подшипник, за которым приехал в деревню Сотник. Ванята перекатывал «подшипник» от щеки к щеке, не переставая думать о Сотнике и вообще о своей жизни в Козюркине.

Конфета не убывала. Не прибавилось в этой странной вещи и вкуса. Ванята смотрел на ворох гостинцев, которые притащили ребята, и грустно улыбался. Пора кончать с этой болезнью. Так и вообще можно опуститься и стать нахлебником у общества…

На крыльце послышался топот шагов и пыхтение. Это пришел Пыхов Ким. В Козюркине, да видно и в других селах, в дом не стучат, не спрашивают разрешения. Открыто – значит, заходи, а закрыто – стучи или заглядывай в окошко, что там в избе и как. Ким тоже вошел без спросу. Под рукой у него был какой-то огромный, в полметра длиной, сверток.

– Чего приволок – бревно? – спросил Ванята.

– Не, это макароны-соломка. Бери!..

Ванята рассмеялся.

– У матери спер?

– Нет. Я матери говорю: «Я снесу чо-нить Ваняте», а она говорит: «Ну снеси чо-нить». Ну, я и взял…

– Зачем же мне соломка, садовая твоя голова?

Пыхов Ким немножко обиделся.

– Сваришь, – нетвердо сказал он. – Мать из райцентра привезла. Там прямо нарасхват…

– Ладно, садись, – разрешил Ванята. – Соломку потом отнесешь. У нас у самих есть. Что там на ферме – белят?

– Ага, белят… Нам теперь учителя прислали. Ивана Григорьевича. Историю преподает. Во человек! Ты скорей болей. У нас теперь порядочек!

– Прижимает учитель?

– Нет. Он законный! Газетки в перерыв читаем. По очереди. Сначала один, потом другой. Потом Иван Григорьевич объясняет. Я тоже читал…

Ванята вспомнил свой недавний сон, поглядел на Пыхова Кима и улыбнулся.

– Ты правда шиворот-навыворот умеешь?

Ким смутился, но тут же понял, что Ванята спрашивает без подковырки.

– Умею… Давай газету!

Ким потянул с табуретки газету, перевернул ее вверх ногами, прицелился глазом и быстро, без запинки прочитал:

«Встреча прошла в обстановке доверия и понимания общих задач координации усилий в этом важнейшем направлении…»

Ванята слушал и улыбался. Ну и Ким! Хоть в цирке его показывай!

– Ну, а еще что там? – спросил Ванята, когда Пыхов Ким закончил чтение.

– Там такое делается – ужас!

– Ну?

– Я ж тебе говорю: там теперь полный матриархат. Марфеньку бригадиром выбрали. Знаешь, что такое матриархат?

– Немножко…

– Это когда женщины власть забирают. В словаре сам читал. В древности так было.

– Теперь, что ли, древность?

– Нет, теперь новый матриархат… Когда бригадира выбирали, я говорил: «Зачем нам бригадир? Можно и без бригадира обойтись». А Иван Григорьевич говорит: «Надо, чтобы у вас своя полная власть была». Вот и послушай его… А тогда я сказал: «Давайте Ваняту выберем», и он сказал: «Пузырев больной. Заглазно нельзя». – Пыхов Ким огорченно вздохнул и признался: – Совсем со мной не считаются!

Ванята похлопал невезучего Кима по колену.

– Ладно, не переживай… Задрала Марфенька нос?

– Не говори! Как милиционер! Только уйдешь куда, уже кричит: «Где Пыхов Ким?» Матриархат, в общем…

Ким поглядел на часы, которые беспечно тикали на стене, и руками взмахнул.

– Ух ты ж! Два часа прошло. Она ж мне!..

– Где тебя носило?

Пыхов Ким вздохнул, погладил рукой мокрую голову.

– На речке. Только два раза мырнул.

– Сбежал с фермы?

– Нет. Я ж ей сказал – к больному. Я побежал. Ладно? Ты лежи тут…

Пыхов Ким снова погладил свою рыжую мокрую голову, но с места не тронулся. Ему не особенно хотелось на ферму, и он с удовольствием полежал бы в кровати вместо Ваняты или еще раз «мырнул» с кручи в синюю прохладную речку.

– Ну иди, – сказал Ванята. – Соломку в шкафчик спрячь. А то мать увидит. Завтра заберешь.

Пыхов Ким открыл дверцы шкафчика, стал заталкивать в угол макароны. Что-то свалилось с полочки и подозрительно зазвенело.

– Разбил чего?

Пыхов Ким запыхтел, начал вслепую шарить в шкафчике.

– Блюдце, кажись. Ты не бойся, я спрячу.

Он вынул белые с голубой каемкой осколки, затолкал поровну в каждый карман и задом пошел к двери.

– Ты не бойся. Я их в яму фугану…

После Кима посетителей не было. Наверно, ребята кончили работу и теперь купались в речке. Ванята открыл книжку, почитал немного и незаметно для себя уснул. Когда он проснулся, в избе было темно. За окошком мерцали далекие неяркие звезды. Изредка на улице слышались чьи то шаги. Постоят возле темной избы и идут дальше.

«Ко мне?» – загадывал Ванята. Нет – мимо и мимо. Это возвращались с работы колхозники. Но вот – снова шаги. Ближе и ближе. Звякнула на калитке щеколда, заскрипели под ногой ступеньки.

– Эй, кто тут живой? Отвечай!

Ванята узнал голос Платона Сергеевича, обрадовался.

– Я тут живой. Заходите!

– Не вижу ничего. Есть в этой избе выключатель?

– Возле двери. Вот там…

Парторг пошарил в темноте рукой, включил свет.

– Живой, значит?

– Ага, садитесь…

– Матери нет?

– Скоро придет. Вы подождите.

Платон Сергеевич сел возле Ваняты, положил на согнутое колено худую костлявую руку.

– На службу когда выпишут? – спросил он.

– Не пускает докторша.

– Ну ничего. Врачей слушать надо. Они…

– Все слушают, что ли?

Платон Сергеевич понял намек.

– Я не в счет. Такой характер…

– У меня тоже…

– Да ну?

Парторг взял Ванятину руку, стал слушать пульс.

– Точно! А я, брат, и не знал. Тикает…

Платон Сергеевич вынул пачку папирос, посмотрел на Ваняту и снова спрятал в карман.

– Надоело болеть?

– Все места отлежал.

– Ладно. Мать подождем. Как она решит, так и будет… Помочь ей пришел. С рационами для коров разобраться надо. Ты как – соображаешь в этом деле?

– Нет, я в рационах не понимаю, – полушутя, полусерьезно ответил Ванята. – Я только на счетах чуть-чуть…

– Странно… впрочем, я тоже не особенно. В институте сельскохозяйственном когда-то учился… Давно обещали нам зоотехника прислать, а вот все нет. Беда, и только. Скоро, говоришь, мать придет?

– Теперь скоро. Вы ж ей напомните, Платон Сергеевич?

– Конечно! Тебя на ферме все ждут. Марфенька тоже. Ты помоги ей. Трудная у вас там публика есть.

– Знаю… Кирпичом бы этого Сашку…

Платон Сергеевич с любопытством посмотрел на Ваняту. На щеки его пала густая хмурая тень.

– Зря! – сказал он. – Так вы его совсем затюкаете.

– А чего ж с ним делать? – недоумевая, спросил Ванята.

– Думать надо. Тут торопиться нельзя. Это все равно, как машину вести. Где прибавил газу, а где сбросил. Поведешь на третьей скорости – через ямы и ухабы – костей не соберешь.

Платон Сергеевич задумался. На впалых щеках его и подбородке еще отчетливее засеребрилась щетинка.

– Трудно, наверно, парторгом работать? – спросил Ванята.

Платон Сергеевич поднял бровь. На лбу – от переносицы до кромки волос – собрались морщины. Видимо, думал: стоит выдавать секреты какому-то Пузыреву или не стоит? Но все же ответил:

– Легкой работы не бывает. Если, конечно, душу вкладывать… Главное, Ванята, жизнь с пользой израсходовать. Как патроны в винтовке – до последнего. Жить для самого себя неинтересно и подло. Вот поможешь человеку, выведешь его на верную дорогу, ну и рад. Вроде бы ты не одну свою жизнь прожил, а сразу две или три. Понимаешь, что ли?

– Понимаю, – тихо ответил Ванята. – Я говорю, трудно вам, наверно?

– Да уж где там легко! С людьми знаешь как: одному это подавай, другому то растолкуй, а третий вообще не знает, что ему надо!.. Вот тебя взять – чего ты с Сотником не поделил?

– Не знаю, – вяло и неохотно ответил Ванята. – Он вообще такой…

Платон Сергеевич покачал головой, вздохнул.

– Это ты зря. Хороший он парень, настырный…

– Вы ж сами говорили – не особенно нравится, – напомнил Ванята.

– Говорил? Может быть, и говорил… А все-таки напрасно…

Платон Сергеевич снова вытащил папиросы и теперь уже закурил. Возле губ прорезались острые, глубокие складки. Видимо, он и в самом деле болен, но только хитрит, скрывает это от других, а может, даже от самого себя.

– Вы есть не хотите? – спросил Ванята.

Парторг покачал головой.

– У трактористов обедал. С отцом Пыховых про курсы говорил. Хочется мне, Ванята, школьную бригаду сколотить. Чтобы сами все делали – и пахали, и сеяли, и урожай собирали. А то бросаем вас туда и сюда… Не дело это, правда? Думаю, получится. Пыхов сказал – на трактористов вас учить будет. Трактористом хочешь?

– Не знаю, – замялся Ванята.

– Зна-аешь! – протянул парторг. – Пыхов Ким тоже не знал, а потом про Сотника услышал и сразу забастовку объявил. Все вы такие…

Закончить важный, немного затянувшийся разговор помешала мать. Она вошла в избу, открыла настежь окно, замахала полотенцем, будто бы гнала из комнаты зловредных мух.

– Вместе смолили, что ли?

– Ну да – вместе. Сигары…

Мать опустила полотенце.

– Ох, допрыгаетесь вы, Платон Сергеевич! Врачи что говорили? Ужинать станете, что ли?

Она налила молока из кувшина, отрезала белого городского батона.

– Ешьте…

Ваняте тоже достались батон и молоко. Они ели степенно, с расстановкой, как едят мужчины, которые всласть поработали, знают цену хлебу и вообще всей жизни. Потом Ваняте приказали спать. Если врач разрешит, пускай завтра встает. Что тут рассуждать…

Ванята перевернулся на правый бок, закрыл глаза. Шептались за столом мать и Платон Сергеевич, листали книжку с рационами для коров. В мире наступили покой и тишина. Жаль, что только утром увидит он всех. Вон еще сколько до рассвета! Наверно, давно уже все улеглись. Закаляется на сеновале без одеяла и подушки йог Пыхов Гриша, хмурит во сне суровые брови Сотник, свернулась кренделем Марфенька, спит без задних ног бывший забастовщик Пыхов Ким.

До завтра!

Кончилась ночь, кончилась и Ванятина болезнь. Так хорошо и свежо было во всем теле – будто из речки или прохладного леса выбрался. Не хрустнет косточка, не туманятся горячей дымкой глаза. Будто бы вообще и не болел он, не глотал микстуру, не морщился от быстрых колючих уколов.

Ванята пришел на ферму в новом комбинезоне. На задних карманах – заклепки, на груди вьется, сверкает зубчиками «молния». Все смотрели на него и на этот комбинезон – и Марфенька, и Пыховы, и Сашка. Смотрел и, конечно, очень удивлялся этому великолепию учитель истории Иван Григорьевич.

– Молодец! – сказал он. – Нашего полку прибыло.

Пока Ванята валялся в постели, ребята успели побелить два коровника. Оставался еще один. Там уже звенели ведра, клубами взлетала над ямой негашеная известка.

Марфенька подождала, пока соберется возле коровника вся бригада. Потом она взяла тетрадку, стала делать перекличку. Ребята отвечали, как солдаты на утренней поверке – четко, кратко, отрывисто:

– Я!

– Я!

– Я!

Ванята чуть-чуть зазевался. Марфенька недовольно подняла голову от тетрадки.

– Пузырев Ванята, ты что – спишь?

Матриархат вступал в свою силу.