Текст книги "Погоня за наживой"
Автор книги: Николай Каразин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Он теперь находился уже в своем кабинете и оттуда слышен был только его голос, отдававший какие-то приказания.
***
В ту же ночь Марфа Васильевна, вернувшись довольно поздно, почти перед рассветом, к себе домой, нашла посреди комнаты ящик довольно больших размеров, на крышке которого ясно значилось, что посылка эта предназначалась именно ей, а не кому другому.
В ящике оказалось прекрасное новое дамское седло со всеми принадлежностями.
Марфа Васильевна улыбнулась и подумала: «Хорошо бы, если бы за седлом последовала лошадь, а там...»
– Набрюшников, вы можете теперь ехать домой! – обратилась она к казачьему офицеру, сопровождавшему ее и принимавшему самое деятельное участие в раскупорке ящика. Теперь он стоял посреди комнаты в выжидательной позе.
– Марфа Васильевна! – захлебнулся было Набрюшников.
– Что вы?
– Здесь, на пороге вашей двери, я готов провести всю ночь...
– Хорошо, только выйдите прежде и позвольте мне запереть дверь на ключ!
И она хлопнула дверью как раз перед носом опечаленного кавалера.
Марфа Васильевна начала раздеваться, а Набрюшников сел на свою лошадь и шагом поехал по узкому переулку.
IVБурченко и его предложение
– Кто там такой – взглянуть разве, кого это Господь посылает?
Лопатин отдернул немного дверную драпировку и посмотрел в образовавшуюся щель.
Там стоял Бурченко и, заложив руки за спину, рассматривал арматуры из азиатской сбруи и оружия, развешанные по стенам комнаты.
«Личность новая, не видал никогда! – подумал Иван Илларионович. – По какому бы это делу?»
– Здравствуйте! Чему обязан вашим посещением? – громко произнес он, выходя из своего кабинета.
Бурченко обернулся.
– Отставной капитан Бурченко, позвольте отрекомендоваться, – произнес он, – а пришел к вам по делу, и если вы можете уделить мне часок времени, то с позволения вашего...
– Вы обедали?
– Позавтракал довольно плотно и очень даже недавно.
– Ну, жаль! – пожал плечами Иван Илларионович. – Я, видите ли, очень проголодался и намерен сесть сейчас обедать; если это вас не стеснит...
– Нет, отчего же: вы себе обедайте, а я вам буду рассказывать. К концу обеда, может быть, до чего-нибудь и договоримся!
– Ну, вот и прекрасно. Итак, милости просим!
Лопатин вышел на террасу, где был накрыт обеденный стол. Бурченко пошел за ним, прихватив с собой какой-то сверточек, лежавший на стуле вместе с его белой, холщовой фуражкой.
Посетитель как-то сразу понравился Ивану Илларионовичу, хотя его немного потертый костюм и пыльные, высокие сапоги произвели на него сначала не совсем выгодное впечатление.
– Ну-с... Да вы, может быть, скушаете чего-нибудь? Эй, подайте еще прибор!
– Не беспокойтесь, пожалуйста!
Лопатин уселся в кресло и подвязал салфетку под горло.
«Любит, должно быть, покушать», – смекнул Бурченко, глядя на эти приготовления.
Хозяин улыбнулся и кивнул головой, как бы приглашая Бурченко приступить к делу.
– Небезызвестна вам, хотя вы, сколько я знаю, в этом крае еще недавно, – начал гость, когда Лопатин покончил с тарелкой зеленых щей с яйцами, – та нужда, которую мы здесь терпим от недостатка топлива...
– Гм... – прокашлялся Лопатин.
– Лесов нет, то есть, они есть, да далеко в горах, чуть не за облаками; садов рубить не приходится, разве что уж совсем пришло в негодность. Потребность в топливе увеличивается с каждым днем, цены на дрова вследствие этого страшно поднимаются, особенно теперь, когда начали строить заводы разные!
– Верно, верно!
– Ну-с, принялись изыскивать всякие способы поправить это невыгодное положение дел, уменьшить зло, так сказать, – каменный уголь добывать начали; отыскали что-то, много шумели, опыты делали, но... но все это были одни только попытки, попытками они и остались. Я уже давно здесь, и все это происходило на моих глазах, а потому я знаю, что говорю!
– Ну, а эти копи, что разрабатывает Алмазников или вот этот ходжентский винодел, как, бишь, его?..
– А что в них толку? Да и кроме их были, и все это как-то не клеилось: то залежи оказывались до того бедны, что не стоило их разрабатывать, и то вывоза из гор не было, то другое что-нибудь мешало!
– Да отчего же это?
– А не знаю. Я, по крайней мере, предполагаю, оттого, что ни у кого не хватало ни смелости, ни предприимчивости проникнуть в самую глубь этих гор, поразведать там все закоулки, узнать, что такое скрыто под этими громадами, пожить там подольше, порыскать, изучить каждую тропинку; надо было порисковать своей персоной, а не щупать эти горы по краешкам, боясь хоть на один шаг отойти от казачьего или солдатского конвоя, чтобы не попасться как-нибудь под аркан или нож одичалого горца... Вы знаете пословицу. «Чем дальше в лес»...
– Вы меня крайне заинтересовываете. Позволите? – Лопатин налил вина в стакан и подвинул его гостю.
– В конце концов, вышло, что мы все-таки не добились ничего путного!
– Да была ли возможность добиться каких-либо лучших результатов?
– Была; я в этом ни одной минуты не сомневался и поступил так: прежде всего, я вышел в отставку, так как служба мне, само собой разумеется, мешала; затем я отправился на розыски. Более года рыскал я по горам, возвращался по временам в ближайшие русские посты, запасался там, чем следовало, и опять отправлялся на розыски. Раза три чуть не попался было в руки кокандцев; совсем было погиб раз, да вывернулся уже почти что чудом, – теперь не время, а после как-нибудь я вам порасскажу довольно интересные подробности. Дело окончилось тем, что у меня вот в этом самом свертке заключаются такие сведения, которые могут не только обогатить отдельную личность, но упрочить благосостояние целого края!
Иван Илларионович пристально посмотрел в глаза своему гостю, покосился на сверток и приготовился было что-то произнести.
– Что? Конечно, не верите? Это весьма понятно; другие вот тоже не верят, ну, да я и уверять никого не намерен: само дело выскажется за себя со временем. Я вам только сообщу, что я открыл каменноугольные пласты, взломанные и вывороченные почти на поверхность скатов вследствие вулканических причин. Разработка их не представляет никаких затруднений да и вывоз удобен. Да если бы только вы видели, каков уголь... Вы знаете толк в угле?
– Очень мало!
– Ну, я вам покажу; у меня есть образцы... Что за уголь! Англичане бы его зубами из земли выгрызли... чудо!..
Глаза Бурченко разгорелись, он встал даже со стула, прошелся по террасе и опять сел.
– Где же это? – начал было Лопатин.
– Да что уголь! Руды: свинцовые, медные, серебряные... Какие жилы!.. Лежат они, тянутся, как змеи, во все стороны и ждут только смелого удара киркой и ломом, чтоб показаться на свет божий... Раз как-то, вот слушайте, что я вам расскажу: страшная гроза свирепствовала в горах. Я успел укрыться, вместе со своей лошадью, в затишье за скалой, то есть, в относительном затишье; меня и било градом, и хлестало дождем, но, по крайней мере, здесь я мог держаться на ногах, в другом месте меня бы давно сорвало бурей. Прямо против меня, по ту сторону ущелья, горы затянуло тучами, и я только слышал гул обвала, такой, что до сих пор еще звенит у меня в ушах при одном только воспоминании... Подмыло ли их, или это было последствие подземных ударов, вернее последнее, но только в пропасть глубиной без малого полверсты, рухнули целые скалы и загромоздили своими обломками Каракол...
– Как вы назвали?
– Чего-с?.. Да ручей, что тянулся по дну лощины. Дело не в названии. Две недели я не отходил от следов, оставшихся после обвала: я изучил напластования, сделал рисунки, определил местность... Какие широкие пути к обогащению я видел в этих темно-серых, красноватых, зеленоватых, с металлическими отблесками жилах! И, судя по видимым образцам, не трудно было догадаться, что можно было найти дальше, роясь по их направлениям...
– Вы никому об этом не говорили до сих пор?
– Нет, говорил, только карт своих не показывал и местности не определял. Денег просил... Без денег как приступить!
– Ну, и не дали?
– Не дали. В Петербурге был, говорят: «далеко», да, может быть, все это еще преувеличено мной, а на деле, пожалуй, окажется, что игра не стоит свеч... Один было обещал... да там оспа свирепствовала в то время и свалила его, а наследников дожидаться было некогда. В Нижнем посоветовали к вам обратиться, да и сам я думаю, что здесь скорее можно что-нибудь сделать, виднее как-то. Вот я к вам и обращаюсь!
– А вы не обращались ли к Перловичу? У него такая предприимчивая натура, он за все хватается!
– Нет, к нему не обращался!
– Почему же?
– У меня на то свои причины!
Брови малоросса сдвинулись, и на его лице промелькнуло несколько злое выражение при имени Станислава Матвеевича. Это обстоятельство не скрылось от Лопатина.
– Ну, и хорошо сделали! – произнес он. – Что же вам именно нужно?
– Во-первых, мне нужно немного пока – тысячи две, не больше... Я поеду вдвоем со своим товарищем по ремеслу, которому я отчасти доверил свое открытие!
– Кто это?
– Ледоколов. Вы его не знаете, он из Петербурга и я познакомился с ним дорогой!
– Он здесь теперь?
– Нет, в Казале он сел на пароход и теперь скоро должен приехать, я же пробрался сухим путем, на почтовых...
– Гм... – замялся было Лопатин.
– Ну-с, так вот, изволите ли видеть, если вы мне дадите сперва эти деньги на риск, рассчитывая их и получить обратно, и не получить, то я снова отправлюсь в горы, подготовлю все, сделаю еще те разыскания, которые нахожу необходимыми, и тогда уже устроим все по порядку, юридическим путем... Вы лично все увидите, находка моя перестанет быть секретом; вы, может быть, найдете возможным затратить более значительный капитал, навербуем рабочих, – не солдат, нет, а непременно местных, туземных рабочих, – выпишем нужные машины и откроем такое производство, что на веки веков хватит и нам, и детям нашим, и внукам, и правнукам... Ну-с, так как же?
Бурченко вопросительно взглянул на хозяина.
– Ваш товарищ едет на пароходе «Арал?» – спросил тот его и стал вытирать салфеткой свои толстые губы.
– Что такое!?
Малоросс озадачился довольно сильно. Лопатин повторил вопрос.
– А не знаю, может, и «Арал»; я не справлялся! – холодно ответил он, взял свой сверток и поднялся со стула.
– Сидите; куда вы? Я вот вас хотел спросить, не видали ли вы двух дам, которые тоже должны ехать на этом пароходе?
Злая усмешка вторично пробежала по лицу Бурченко.
– Как же, видел; да вы об них не беспокойтесь: они окружены самым изысканным и утонченным попечением.
– В самом деле?
Лопатин стал комкать салфетку, потом швырнул ее в сторону и принялся за другую.
– Там, около них, так много услужливых кавалеров... Мне бы хотелось знать, что вы решите насчет моего предложения?..
Лопатин взглянул на него словно спросонья и залпом выпил стакан воды.
– Вы извините, – произнес он, – я был причиной, что мы несколько уклонились от нашего первоначального разговора!
– И очень даже уклонились...
– Я вам эти деньги дам; я более дам, я вам могу сейчас же дать пять тысяч...
– Сейчас мне не нужно. Мне деньги нужны будут через десять дней. Приедет мой товарищ, мы вместе отправимся в горы, и тогда...
– Вы получите деньги, как только они вам понадобятся. Считайте, что они в вашем кармане!
– Спасибо!..
Бурченко протянул Лопатину свою руку.
– А то, что в этом свертке?..
– Вы сейчас увидите: здесь рисунки профилей и разные заметки. Я с удовольствием готов вас посвятить в некоторые подробности!
– Сегодня вечером я совершенно свободен и надеюсь вас видеть у себя!
– Хорошо, буду!
Бурченко раскланялся и вышел, а Иван Илларионович отправился к себе в кабинет и долго прохаживался по комнате, обдумывая что-то и жестикулируя. Потом он опять пошел в комнату Адели, остановился перед ее портретом, поскреб себе затылок всей пятерней и процедил сквозь зубы:
– Дон Жуаны проклятые!
V«Бедный, наивный ребенок»
В своей жизни многим приходилось путешествовать по русским рекам, но едва ли кто-нибудь из них может составить себе и приблизительное понятие о плавании пароходов аральской флотилии по главной артерии всего среднеазиатского края – Сыр-Дарье.
Медленно, с бесконечными препятствиями самого разнообразного свойства, чуть-чуть вспенивая мутную воду своими высокоустановленными колесами, шаг за шагом подвигается неуклюжий, плоскодонный пароход и тянет на буксире за собой такую же неуклюжую баржу, а иногда и две.
Наступает ночь; быстро темнеют печальные окрестности; последний красноватый отблеск исчез с вершины мачты и окраин пароходных труб. Линия плоского берега, то изжелта-песчаная, волнистая, то заросшая бесконечными, непроходимыми камышами, теряется, сливаясь в темноте в сплошную массу тумана, встающего над мертвой рекой.
Пароход причаливает к берегу и останавливается. Большинство пассажиров высаживаются, разводят огни, ставят шалаши, расстилают войлоки; всякий устраивается по возможности комфортабельнее.
Проводится ночь. С рассветом опять все спешат занять свои места на пароходе, на барже, в каютах, под парусиновым навесом, растянутым над всей палубой. Разводятся пары; опять начинается и тянется на целый день утомительное, невыносимо-скучное, черепашье движение. И так подвигаются к далекой цели плавания, делая не более шестидесяти-семидесяти верст в сутки, особенно вверх по течению, когда рейс от Казалы до Чиназа делается не менее, как в двадцать пять дней, а чаще в целый месяц.
Мне кажется, что финикияне путешествовали именно подобным образом и приблизительно с такой же скоростью, когда им пришлось исполнить просьбу египетского царя Нехао.
***
Пароход «Арал» уже часа три как остановился на ночлеге близ урочища «Баюзак на Джаман-Дарье». Оригинальный бивуак раскинулся по берегу, занимая небольшую песчаную отмель, единственную, не заросшую камышами; кругом же сплошь тянулись густые заросли, то неподвижно-тихие, таинственные, то внезапно всколыхнувшиеся и глухо шумящие от легких порывов влажного, пропитанного туманом речного ветра.
Ночь была темная, безлунная, мглистая; ни одной звезды не было видно на небе; как привидения, подымались и белели во мраке высокие пароходные трубы; между ними, на мостике, медленно двигалась взад и вперед такая же неопределенная, беловатая фигура часового.
Вот еще кто-то поднялся на мостик; легкие ступеньки трапа заскрипели под ногами взошедшего, мелькнула белая фуражка, заискрилась красная точка закуренной сигары.
Дмитрию Ледоколову не спалось в душной, тесной каюте: там было так жарко, там так невыносимо мучили и словно огнем жгли кожу какие-то пренесносные паразиты, а тут еще вдобавок забрались в голову черные думы, печальные воспоминания, другое что-то, неясное, в чем еще Ледоколов не мог отдать себе отчета.
«Эх!» – вздохнул он, надел сапоги, надел свое парусиновое пальто, шапку, захватил с собой буйволовый хвост на деревянной ручке для отмахивания мириад назойливых комаров, забивающихся в нос, рот, уши, не дающих ни промолвить слова, ни даже свободно вздохнуть без этого спасительного хвоста – необходимой принадлежности каждого, временного и постоянного обитателя этой местности, – закурил сигару и выбрался на палубу.
Прежде, чем попасть на мостик, ему надо было пройти мимо небольшой двери, ведущей в каюту у правого колеса. У этой двери, до половины стеклянной, завешенной изнутри зеленой шторкой, Ледоколов на минуту приостановился и вздохнул протяжнее обыкновенного. В этой каюте горел огонь – спущенная шторка светилась ярко-зеленым, изумрудным транспарантом. На этом светлом фоне мелькнул неясный силуэт. Ледоколов замер, как легавая собака на стойке. Силуэт исчез. Ледоколов вздохнул еще раз и пошел дальше, осторожно шагая через свертки канатов, через головы двух спящих кочегаров, пробираясь к трапу.
Яркие огни пылали у самой воды на берегу; около них двигались темные фигуры кашеваров. Сырой камыш тлел в той стороне, откуда потягивал ветер, и густой белый дым стлался над бивуаком. Там и сям белелись конусы наскоро поставленных палаток; злобно ворчала собака, насторожив уши и косясь на туман, будто чуяла там невидимого врага; кто-то тихим, ровным голосом рассказывал какую-то бесконечную сказку; кто-то бредил во сне и метался; отовсюду несся храп спящих и уныло, монотонно звенели мириады комаров, легкими, туманными облачками носившихся над водной поверхностью.
– Мама, ты не спишь? – тихо спросила Адель, приподнимаясь с кушетки и отыскивая ногой туфлю.
– Ох, что-то нет сна, так душно, жарко! – простонала Фридерика Казимировна, тяжело ворочаясь на раскинутом складном кресле-кровати.
– Разве отворить дверь?
– Что ты, что ты! Налетят комары, и тогда что мы будем делать? Пододвинь ко мне арбуз. Ты его опять не прикрыла салфеткой.
Рой мух загудел по каюте, когда Адель тронула блюдо, на котором лежала половина сочного, темно-розового арбуза.
– Он тоже, мама, не спит! – произнесла девушка, минуту помолчав.
– Ты почему знаешь?
– Он сейчас мимо прошел!
– Ты видела?
– Да. Я слышу, кто-то идет, – Адель отодвинула немного шторку, – гляжу – он! Такой грустный, задумчивый: идет, под ноги не смотрит, чуть не упал, наступил на кого-то...
– Хочешь? – Фридерика Казимировна отрезала большой ломоть арбуза и пододвинула блюдо к дочери.
– Нет, я сейчас пила воду с вином... Так вздохнул глубоко-глубоко и на нашу дверь посмотрел!
– Очень нужно!
– Знаешь, мама, он мне рассказывал про свою жизнь в Петербурге... Теперь, я знаю, почему он такой всегда грустный!
– Особенно, когда видит, что ты на него смотришь?
– Нет, это у него не притворство!
– Отчего же это он грустит все?
– Его обманула любимая женщина и предпочла другого. Он говорил мне, что теперь не может верить больше ни одной женщине... Он потерял веру во все человечество. Он говорил мне, что даже в моих глазах, в моей улыбке...
– Ада, когда это ты изволила так с ним распространяться? – Фридерика Казимировна приподнялась на локте и пытливо посмотрела на свою дочь.
– Когда?.. А, помнишь, на прошедшем ночлеге, когда мы выходили гулять на берег...
Адель немного смутилась и потупила глазки.
– Это когда вы изволили с ним вдвоем под ручку уйти от нас вперед? Очень хорошо! – не без язвительности произнесла госпожа Брозе.
– Нет, это было тогда, когда вы, маменька, так отстали от нас, идя под руку с капитаном парохода!
Адель вспыхнула; ее брови задвигались, предвещая грозу в каюте.
– В эти вентиляторы совершенно не тянет! – поспешила Фридерика Казимировна переменить тон и тему разговора.
Адель сунула, наконец, свои ножки в туфли и накинула на плечи кружевную тальму.
– Ты это куда, Адочка?
– На палубу; там так хорошо, прохладно!
– Ах, Ада, ангел мой, не ходи!
– Это почему?
– Потому что... ну, мало ли почему! Ну, вот, например, там близко спят матросы, могут в бреду глупость какую-нибудь сказать... Сонный человек...
– Вот еще глупости!
Адель приотворила дверь.
– Я тоже пойду с тобой!
– Идите, кто же вам мешает!
«Amis! La nuit est belle,
La lune va briller», —
тихо, вполголоса напевал Ледоколов, облокотившись о перила мостика.
– Я не знала, что вы так мило поете! – услышал он сзади себя и быстро обернулся.
– Адель Александровна, это вы?!
Ему вдруг захотелось ринуться к ней и принять ее в свои объятия; Адель тоже почувствовала желание, несколько на это похожее. Оба, впрочем, ограничились одним только желанием и остались на прежних местах: он – у перил, она – посредине площадки, стройная, грациозная, потупив глазки и пощипывая пальцами кружева своего легкого костюма.
– Вы не спите? – начала Адель.
– Могу ли я спать! – глубоко вздохнул Ледоколов.
– Комары мешают? – лукаво улыбнулась Адель.
– О, если бы только комары!..
Она подошла к перилам, заглянула за борт, покосилась на часового и передернула плечиком.
«И зачем торчит здесь этот болван?» – промелькнуло у нее в голове.
– ...Нельзя, друг ты мой любезный: служба! – говорил внизу чей-то голос.
– Известно, служба. Макарова за что вчера линьками лупили? – отвечал кто-то другой.
– А за тоже самое: служба!
– ...И встал салтан со своего золотого трона, и взял ее за белы руки, чмокнул три раза в сахарные уста... – слышалось откуда-то продолжение сказки.
– Адель Александровна... – начал Ледоколов и немного пододвинулся к девушке.
В ответ на это Адель тоже чуть-чуть шагнула в его сторону и, приложив пальчик к губам, стала прислушиваться. Ей показалось, что скрипнула дверь их каюты.
– Это может показаться странным; я вообще не доверяю никаким предчувствиям, но – что вы на это скажете? – выходя сюда ночью – теперь уже около часу пополуночи – я был убежден, что увижусь с вами, что буду говорить с вами... Не имея никакого права, никакого повода, я ждал вас. Вы пришли. Конечно, это только случайность, не более, как случайность, но...
– Это, действительно, только случайность! – заметила серьезным тоном Адель.
Если бы было не так темно, то Ледоколов мог бы заметить насмешливую улыбку, скользнувшую на губах девушки.
– Я иначе и не смел думать. Но не сердитесь на меня, если я воспользуюсь этой случайностью. Я давно собирался поговорить с вами, высказать вам то, что почти с первой встречи стало моей господствующей мыслью... Я хочу предостеречь вас, спасти вас... вы на краю...
– Дмитрий Николаевич, вы меня ужасно пугаете! – чуть не вскрикнула Адель, и в ту же минуту почувствовала, что ее рука очутилась между ладонями Ледоколова.
– Не бойтесь! Я чуть было не назвал вас: «мой дорогой друг». Отвечайте мне откровенно, просто: знаете ли вы, куда вы едете?
– В Ташкент! – наивно глядя ему в лицо, ответила Адель.
– Знаю, знаю! Мой вопрос был направлен совсем не к этому; дело не в городе, не в названии местности... Но зачем? Что вы думаете найти там? Знаете ли вы это?
– Конечно, знаю; мне кажется, что я знаю!
– Ну, так говорите мне: зачем же?
– Господин Лопатин, наш старый знакомый, то есть, более знакомый моей маменьки, предлагает мне там место гувернантки с хорошим, обеснеченным содержанием. Я буду трудиться, учить маленьких детей, я буду заниматься делом, не то, что прежде в Петербурге, когда мы с маменькой с утра и до ночи не знали решительно, как бы убить невыносимую скуку!
– Вы убеждены в том, что вы оживете именно в Ташкенте?
– А как же?!
– Бедный, наивный ребенок!
– Пожалуйста, не плачьте обо мне! – надулась Адель, однако руки своей не отняла и даже ответила легким нажатием на энергичные рукопожатия Ледоколова.
– Слушайте же!
Ледоколов говорил торжественным тоном, подчеркивая и оттеняя каждую фразу.
– Слушайте; Лопатин знал вас прежде. Вы ему нравились, даже более, чем нравились. Он уехал. Вы очутились в самом безвыходном положении: без денег, с одними долгами, ждать помощи неоткуда. Заметьте, я говорю только то, что слышал от вас самих и вашей маменьки. Я не основываюсь на тех оскорбительных слухах, которые движутся вместе с вами, вокруг вас, опережают вас и, наверное, теперь облетели уже весь Ташкент!
Глубоко вздохнула Адель; сердце ее билось сильно и так близко от локтя Ледоколова, что тот чувствовал эти лихорадочные, учащенные пульсации.
– В такую скверную минуту к вам, как с облаков, слетает предложение Лопатина. Вам предлагают место гувернантки, которое, впрочем, только обещают найти, так как у самого Лопатина детей нет. Жалованья шесть тысяч. Везут, как царицу, отрывают вас от общества, к которому вы привыкли, с которым вы освоились...
– Мне страшно, вы говорите зловеще. Господи! Что же со мной будет? – чуть не заплакала Адель.
– Видимое дело, вас продают. Вас губят! – воодушевился Дмитрий Николаевич.
– Губят! – тихо, чуть слышно повторила Адель.
– Я не решаюсь даже назвать настоящим именем то, что хотят из вас сделать. Но не плачьте, дитя мое, не плачьте. Еще не поздно, еще не все потеряно!
Адрль стояла перед ним, закрыв лицо руками. Ледоколов внутренне торжествовал. Он сиял!
– Меня обманывают? Обманывают? Да?
– Да, да! И я решился помешать этому, открыть вам глаза... Что вы, что с вами?
Ошеломленный Ледоколов отшатнулся назад и смотрел на Адель широко раскрытыми глазами.
Она смеялась ровно, почти беззвучно, глазенки ее искрились в темноте.
– Неужели вы думаете, что вы мне сказали хотя что-нибудь нового? Кто же из нас теперь «бедный, наивный ребенок»?
– Адочка, Ада! – послышался снизу голос Фридерики Казимировны.
– Иду, мама, сейчас! Ну, до свиданья! Уже рассветает!
– Ада!
– Да погоди, мама, какая ты несносная! Ну, слушайте же теперь: вы мне очень нравитесь; надеюсь, что, по приезде в Ташкент, вы не прекратите нашего знакомства, завязавшегося в дороге. Прощайте!
Адель сбежала с лестницы и через секунду щелкнула дверная задвижка их каюты.
– Ах, Ада, я так боюсь за тебя! – говорила Фридерика Казимировна в каюте.
– Это еще что? – не переставала смеяться Адель.
– Ты такая увлекающаяся, влюбчивая!
– Вся в тебя, maman!
Адель покосилась в ту сторону, где была капитанская каюта.
– Ты права, и поэтому, по собственному опыту, я желаю тебя предостеречь, так сказать, открыть тебе глаза!
На всю каюту разразилась Адель громким, неудержимым хохотом. Фразы были так похожи.
– Pas de danger! Pas de danger! – хохотала она, и ее веселый смех доходил до ушей растерявшегося, пораженного, все в одной и той же позе стоявшего Ледоколова.
Рассветало. Зашевелился народ, затрещал смолистый саксаул в пароходных топках. Боцманский свисток прокатился развеселой, лихой трелью.
– Разводить пары! – хрипло пробасил сонный голос в капитанской каюте.
