Текст книги "Погоня за наживой"
Автор книги: Николай Каразин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
IНегоцианты
В комнате был приятный зеленоватый полусвет: солнечные лучи, врываясь в открытое итальянское окно, должны были пройти сперва сквозь кисею, намоченную водой, пробраться между вырезными листьями экзотических растений и, вследствие этих преград, вместо жары вносили с собой самую живительную, ароматную прохладу.
Завтрак был сервирован роскошно. Стеклянный кувшин, налитый до краев шампанским, стоял во льду; сквозь грани стекла краснелись ломти нарезанных апельсинов. Голубоватое пламя спиртовой лампы чуть-чуть облизывало дно другого серебряного кувшина с красным вином, – не местным, первушинским, а настоящим лафитом, выписанным из Нижнего Новгорода. Такие же спиртовые конфорки подогревали блюда с превосходными котлетами из мяса горных куропаток и фазанов; над разнообразнейшим и самым пикантным hors d'oevre возвышались графинчики с водками и ликерами всевозможных цветов и наименований.
Завтракающих было двое: гость, Станислав Матвеевич Перлович, весь настороже, весь олицетворенное «берегись», немного постаревший с тех пор, как мы его видели последний раз на похоронах Батогова, запустивший себе американскую бородку, изжелта-рыжеватую, с проседью, весь в белой парусине... Даже его английские ботинки были сшиты не из кожи, а из чего-то беловатого, мягкого, эластичного, так что когда он встал и прошел за чем-то через всю комнату, его шагов не было слышно, даже там, где бархатистый туркменский ковер не покрывал квадратных плиток кирпичного пола.
Станислав Матвеевич держал себя очень развязно, несколько фамильярно, что называется по-товарищески... по крайней мере, ему очень хотелось так себя держать.
Хозяин, Иван Илларионович Лопатин, несколько обрюзглый, плотный господин, лет, что называется, «за сорок пять», гладко обритый, в синих очках в золотой массивной оправе, сидел лениво, говорил сквозь зубы, протягивая слова и не выпуская сигары, жестикулировал округленно, мягко, относился к своему гостю с самой изысканной предупредительностью и вообще имел вид человека, совершенно довольного своим положением, ничего не желающего лучшего.
Маленький скорпион, выползший, вероятно, из-под корзины с виноградом, быстро побежал по столу, наткнулся на банку с анчоусами, бросился вправо и погиб, приплюснутый тяжелым портсигаром Лопатина.
Это было единственное энергичное движение Ивана Илларионовича во время всего завтрака.
– Только при полной, честной поддержке друг друга возможно здесь развитие наших торговых интересов! – докончил что-то Перлович и немного покраснел.
Ему показалось, что губа хозяина как-то странно улыбнулась. Впрочем, это, может быть, был случайный отблеск от графина, придававший физиономии Лопатина несколько насмешливое выражение, потому что, когда Перлович вторично взглянул на своего собеседника, то он уже смотрел совершенно спокойно, почти сонливо, и, заметив, что Перлович протянулся за честером, предупредительно пододвинул ему тарелку.
– Только при полной поддержке ... – повторил Станислав Матвеевич.
– Ну, конечно, только при полной поддержке! – согласился Иван Илларионович.
– Каждое дело тогда только может достигнуть серьезных результатов, когда его детали разработаны специалистами. Сжаться, сконцентрироваться в одних руках все не может!
– Еще бы, это совершенно понятно!
– Да, а вот подите же: все эти наши Захо, Федоровы, Тюльпаненфельды, Филатовы и компания не могут понять этого...
– Ну, это такая все мелочь, маркитанты какие-то!
– Один другого подрывают, портят друг другу каждое предприятие, интригуют, искусственно сбивают и повышают цены!
– Э... хм!..
Опять что-то странное скользнуло по лицу Лопатина.
– Ну, результаты очевидны, – продолжал Перлович, почему-то вдруг понизивший тон. – Всеобщий торговый застой, пустота наших рынков...
– Да, вот, например, крупная фирма Хмурова (она рушилась еще до моего приезда): я уверен, что главным образом тут повлияли те причины, которые вы сейчас высказали!
– Между прочим они... но...
– Вы позволите?
Лопатин снял кувшин с вином и налил стакан своего гостя...
– Да, я вам, кстати, хотел сообщить, так сказать, объясниться по поводу той последней неприятности, невольной, впрочем, совершенно невольной... это я говорю насчет подряда на крупу и перевозку тяжестей караванным путем. Вы на меня, вероятно, не будете в претензии, если узнаете, в чем дело!
– Я уже знаю, – произнес Перлович, – и вы видите, я теперь у вас, – значит, о неудовольствии моем не может быть и речи!
– Я так и думал. Я ничего решительно не знал... Присылают ко мне спросить цены, по каким бы я мог взяться за то и другое; я сказал; вдруг – бац! Узнаю, что вы еще прежде меня назначили большие. Я хотел отказаться, но нельзя было: губернатор настаивал... вы понимаете сами...
– Понимаю. Я здесь потерял около десяти тысяч, это самое меньшее!
– Мне предлагали другой подряд еще, но я ни за что не возьму его и предоставляю его вполне и нераздельно вам. Остальные конкуренты вам не страшны... вот разве...
– Я назначил цены крайние, какие только возможны; за пределами этих цен – убыток... Верьте вы моей пятилетней опытности...
– Удивительно, я был даже поражен, прочитав в интендантстве ваше заявление. Такая дешевизна!
– А вы его разве читали?
Перлович вздрогнул и задвигал креслами.
– Случайно!
– Я вот именно по поводу этого и хотел переговорить с вами... Мы составляем здесь главную силу... Подорвать эту силу можем только мы сами же. От нас же зависит, чтобы эти силы удвоились, удесятерились... даже более того...
– Я понимаю; вы мне предлагаете союз?
– Не совсем, а добросовестное, братское разделение по специальностям, – именно то разделение, о котором я вам говорил как-то на прошедшей неделе в караван-сарае и сегодня, при начале завтрака!
– Я вполне соглашаюсь с вами и принимаю ваше предложение...
Лопатин протянул через стол свою широкую ладонь, Перлович протянул свою. Над остатками блюда с котлетами совершилось дружественное рукопожатие.
– Вот, например, вы затеваете в обширных размерах улучшение местного шелководства...
Лопатин приподнял брови и отделил несколько свою спину от задка кресел.
– Выписываете машины, специалистов...
– Вы это почему знаете?
– Случайно!
– Гм...
– Наконец, дело само так велико, что приготовлений к нему скрыть невозможно...
– Особенно, принимая в расчет вашу пятилетнюю опытность!
– Хотя бы и так. Я сейчас же поставил себе непременным долгом не мешать вам в этом ни прямым путем, ни косвенным... Я даже прекратил работы на своих ходжентских шелкомотальнях!
– Но, кажется, они и без того не пошли бы у вас, по другим причинам?
– Могли бы пойти; но я прекратил, и прекратил их с единственной целью предоставить эту промышленную отрасль безраздельно вам!
– Это очень любезно и великодушно!
Обе руки опять соединились, только ниже, так что парусиновый рукав Перловича запачкался в красноватом соусе котлет.
– Это только выгодно для меня, потому что я рассчитываю на подобную же услугу с вашей стороны!
– Весьма практично. Мне остается только позаботиться, чтобы ваши расчеты сбылись!
– С такими средствами, как у вас, и с вашим знанием дела... – начал Перлович.
– С такой предприимчивостью и опытностью, как ваша, – перебил его Лопатин, – дела каждого из нас могут пойти блистательно!
– Конечно; и от нас же зависит, чтобы дела наши лопнули окончательно (видите, как я откровенен): стоит только нам придерживаться той подрывной системы, которой держатся все эти Захо и прочие...
– Итак...
– Итак, я очень даже рад, что случилось это недоразумение: я говорю о перехваченном вами моем подряде!
– Перехваченном... гм! Это выражение не совсем верно!
– Как бы то ни было, но это подало повод к теперешнему нашему объяснению, результатом которого я более, чем доволен!
– Я тоже!
Собеседники помолчали несколько минут. Лопатин по временам исподлобья взглядывал на своего гостя. Перлович наблюдал за хозяином, выглядывая из-за корзины с фруктами.
Синий дым от сигар тянулся над столом и слегка колебался, поднимаясь все выше и выше к штучному потолку в туземном вкусе. С улицы доносился стук экипажей, топот верховых, выкрикивание мальчиков-таджиков, торговцев фруктами и разными сластями. Перловичу показалось, что хозяин начал дремать, по крайней мере, он заметил чрезвычайно продолжительный кивок его головы. Он поднялся со стула.
– Надеюсь, мой уважаемый Иван Илларионович, что как-нибудь и вы соберетесь ко мне запросто позавтракать. Я всегда дома от трех часов до шести!
– Непременно, непременно, – поднялся тоже Лопатин, – буду... вероятнее всего, завтра же буду; мне тоже хотелось бы присмотреть себе место для дачи в вашей стороне. Вы мне дадите кое-какие указания?
– С удовольствием... Итак, до завтра!
– Я велю сейчас подать вашу лошадь... Эй! Федот! Максим! Кто там?
Приказчик в длинном сюртуке, остриженный в скобку, вынырнул из боковой двери.
– Лошадь господина Перловича... Вы верхом? Как это хорошо! Как это полезно! А вот я, так нет; пробовал: тяжело, знаете, в мои лета...
– Ничего, привыкните; здесь это в обыкновении, да во многих случаях и нельзя иначе... Прощайте!
– До свиданья, до свиданья!
Лопатин проводил своего гостя на крыльцо, посмотрел, как тот садился на лошадь, похвалил эту лошадь, раскланялся еще раз, даже послал воздушный поцелуй отъезжающему Перловичу и вернулся в свой кабинет.
«Ишь, подъезжал как, а, должно быть, большой руки мошенник!» – подумал он, глядя на кресло, где только что, сидел Станислав Матвеевич.
«Хитрит, собака!» – думал Перлович, рысью переезжая городскую площадь и взглянув издали на высокие трубы лопатинского дома.
IIВ приемной у губернатора
– Если вы, господа, не боитесь сквозного ветра, то я распоряжусь сейчас, чтобы отворили окна! – произнес дежурный адъютант, сделав общий поклон и вытирая себе лоб и шею носовым платком.
Он был в мундире, застегнутом на все пуговицы, что в такую жаркую погоду было очень и очень неудобно. «Господа», стоявшие по углам и у круглого стола, занимавшего середину залы, тоже были в мундирах и тоже страдали от жары. Они находились в нескрываемом волнении: они ждали, и это ожидание так и высказывалось в их взглядах, хотя и перебегавших для виду с одного предмета на другой, но все-таки упорно останавливавшихся на одной и той же точке. Этой точкой была головка бронзовой дверной ручки, в виде орлиной лапки, державшей полированный шарик.
Было мгновение, что этот шарик дрогнул и запрыгал. Все затихло мгновенно и словно вросло в квадраты и треугольники дубового паркета; но тревога оказалась напрасной: дверная ручка перестала прыгать, и все опять погрузилось в томительное, тоскливое ожидание.
– Я полагаю – отворить; знаете, это очистит воздух! – вкрадчивым полушепотом ответил массивный штаб-офицер, комендант какой-то отдаленной крепостцы, вызванный для объяснений из своей трущобы.
Три молодых офицера ловко поклонились, что означало их полное согласие. Старичок в мундире гражданского ведомства поежился и отошел в сторону, где, по его расчету, не мог коснуться до его подвязанной щеки предательский сквозной ветер. Прочие сделали вид, что не слышали вовсе адъютантского предложения; только угреватый интендантский чиновник значительно произнес:
– Будет ли это приятно его превосходительству?
Адъютант распорядился.
В приемную губернаторского дворца в отворенные окна ворвался целый поток ароматного воздуха; из сада несло смолистым запахом молодых почек, свежевзрытой земли, свежестью арыка Бо-су, бойко бегущего по дну оврага.
– Ух, хорошо! – послышался чей-то довольный возглас.
– Тс, тс!
Адъютант приложил ухо к таинственным дверям, пожал плечами и отошел.
– Долгонько изволят беседовать с этим господином! – таким же полушепотом обратился к нему массивный комендант.
– Да, уже час скоро! – не глядя на последнего, проворчал адъютант.
– Кто такие-с?
– Новый купец, Лопатин, Иван Илларионович! – выдвинулся поближе интендантский чиновник.
Легкий стук колес рессорного экипажа ровно и плавно катился по шоссе, повернул направо, прогремел по мостику, зашуршал по крупному песку, которым была усыпана площадка перед подъездом дворца, и остановился. Слышно было, как фыркали лошади, как чьи-то шаги вбежали на крыльцо.
– Перлович! – сообщил один из присутствующих, узнавший коляску, шагом отъезжающую от подъезда.
– Что бы это значило, как вы полагаете? – обратился к своему соседу интендантский чиновник.
– Вызвали, может быть?
– Ну, нет! Я список на сегодняшний день видел: его нет!
– Так, может, какое дело есть!
– Гм, дело... нет-с, не то!
– Я вам доложу, – осторожно подобрался к разговаривающим старичок в гражданском мундире. – Совсем тут другая причина. Э... хм... Станислав Матвеич, мое почтение, как ваше здоровье?
– Здравствуйте, здравствуйте! – говорил скороговоркой Перлович. – Что, его превосходительство может меня принять? – обратился он к дежурному адъютанту.
– Подождите, я доложу. Там теперь...
– Кто там, кто?
Станислав Матвеевич отлично знал кто, потому что успел уже осмотреть всех присутствующих и знал, кого недостает.
– Разбирает! Хе-хе, – шептал старичок интендантскому чиновнику, – страшно стало!
– Вы не знаете, по какому делу приглашен был Лопатин? – спрашивал Перлович адъютанта, отведя его несколько в сторону.
– А, право, не знаю!
– Ну, ну-же... говорите, барон... ну!?
– Да ей-Богу же!
– Давно он там?
– Уже с час скоро. Сейчас я пойду доложу об вас...
– Ах, пожалуйста!
Станислав Матвеевич отошел к окну и стал смотреть в сад... Он был во фраке, со складной шляпой в руках.
Он был несколько взволнован, узкие брови его нервно подергивались, пальцы коверкали лайковую перчатку.
– И вот они теперь все друг под друга подкапываются! – шептал старичок, косясь то на спину Перловича, то на дверь, ведущую во внутренние апартаменты.
– А с виду-то какие приятели... Я вчера слышал, под руку прогуливаются по балкону и разговаривают, комплименты так и сыпят, так и сыпят!
– А сами так и норовят пакость какую-нибудь сделать друг другу!
– Да, вот тот теперь, то есть, готов душу прозакладывать, там мины подводит, а этот контр-мины обдумывает!
Перлович быстро обернулся, прошелся по зале, остановился перед дверью, переложил шляпу из-под одной мышки под другую, сел на стул, но тотчас же опять вскочил и начал прохаживаться.
– Ну, что? – бросился он к адъютанту, вернувшемуся в приемную.
– Ничего не сказал. Я подождал, сколько мог, и ушел!
– Э-эх!
– Генерал сам сейчас выйдет... Да вот, кажется, идет уже. Господа, прошу по местам!
Все задвигалось, прокашлялось и затихло. Перлович выдвинулся вперед и заслонил собой старичка в мундире.
– Э-э-э, позвольте...
– У вас шарф расстегнулся! – шепнул адъютант одному из молодых офицеров.
Все руки сразу начали ощупывать свои шарфы.
В отворенных дверях показалась сперва широкая спина Лопатина и фалды его фрака с торчащим кончиком платка, а за этой фигурой блеснул шитый воротник и красный лампас.
– Благодарю вас, очень благодарю! – говорил генерал,
– Помилуйте, ваше превосходительство!
– Очень, очень вам благодарен!
– Вы слишком добры, ваше превосходительство!
– Не ко всем, нет, не ко всем. Да, наконец, тут личность совершенно не причем; главное – польза края, успех нашего дела. А я, со своей стороны, все, что могу, что только в пределах моей власти!
– Конечно, ваше превосходительство, всегда найдутся люди, готовые, так сказать, подставлять ногу всякому благому начинанию!
– Я вас понимаю!
– Итак, ваше превосходительство...
– Все, что я вам уже обещал. До свиданья!
Генерал протянул руку Лопатину, тот подержал ее несколько мгновений между своими ладонями, еще немного попятился и, весь сияющий, прошел через приемную.
Он хорошо заметил Перловича, но сделал вид, что не заметил его вовсе.
Дверь во внутренние апартаменты снова закрылась, к недоумению всех присутствующих.
– Могу я теперь войти? Мне так надо! – говорил Перлович адъютанту.
– Пойду, еще раз спрошу!
– Завтрак накрывают на террасе!.. – сообщил кто-то, заглядывая в окно, выходящее в сад.
– Генерал благодарит и просит записаться, – появился в дверях адъютант. – А вас, Станислав Матвеевич, он принять сегодня не может!
– Но почему же?!
– Не знаю, он сказал только: Перловичу скажите, что я его принять сегодня не могу, больше ничего!
– Прощайте, барон!
Перлович быстро повернулся, закусил губу и вышел.
– А подрядец за ним-то, пожалуй, не состоится! – подмигнул вслед отъезжающей коляске Перловича интендантский чиновник.
– Вчера приезжал – тоже не принял. В совет подавал – придержали, а тот цены сбавил... немного, а сбавил! – сообщал старичок, садясь в свои дрожки.
– Провалится...
– Вот это уж второе дело у него перебивают; да какое дело!.. Вы куда теперь?
– К Лазоркину: у него Манюся его именинница, звал на пирог!
– Довезите и меня!
Интендантский чиновник забежал с другой стороны и полез в экипаж.
– Такая, я вам доложу, баталия открывается между нашими коммерсантами – беда!
– Ну, тот тоже себя за горло взять не позволит. Эй, налево в переулок!
Свернув налево, дрожки с двумя седоками скрылись за узлом большого сараеподобного здания, над входной дверью которого красовалась надпись:
«Вновь открытые московские бани, с отдельными номерами, с мужской и женской прислугой».
IIIРозовые мечты
Возвращаясь домой от губернатора, Лопатин находился в самом оживленном настроении. Присутствие Перловича в приемной его несколько смутило, но он скоро оправился и, развалившись в своей коляске, насвистывал какой-то веселенький мотивчик.
«Вот и второй подряд у него из зубов, так сказать, выхватываю», – думал он и нежно поглаживал серебряный набалдашник своей палки, голову бульдога в треугольной шляпе.
«Верьте моей пятилетней опытности... хе-хе! – усмехнулся он, припоминая недавнее посещение Станислава Матвеевича. – Опытности... Нет, брат, нам делить с тобой нечего, не с руки, не приходится. Или я все заберу в свои руки, или ты попробуй утопить меня, коли сможешь. Да-с! Потягайся-ка!»
Плавно катилась покойная коляска по новому городскому шоссе. Ряды тополей, окаймляющие улицы, шелестели своей серебристой листвой, приятный ветерок ласкал и нежил несколько вспотевшую лысину Ивана Илларионовича.
Он держал шляпу в руках и прикрыл голову тонким белым фуляром. Он уже успел освоиться с некоторыми местными приемами и привычками.
– Повернешь вокруг крепости, проедешь на Бешь-агач, оттуда мимо губернаторских дач к Салару! – приказал он своему кучеру из бессрочноотпускных стрелков.
Иван Илларионович снова погрузился в размышления и воспоминания:
«Ну, что бы он теперь делал в Москве, в Петербурге или там, в Нижнем, где он заканчивал свои последние торговые операции?.. Кто говорит, состояние, которым он обладал, довольно крупных размеров, дела его были немаловажные, но все это терялось как-то, стушевывалось в массе еще более крупных оборотов... никому в глаза не бросалось... ну, положим, знали на бирже, на рынках там, что ли, что есть, мол, Лопатин купец... ну, и только! А тут... ха-ха! Звезда первейших размеров; обширнейшие палестины для всяких торговых оборотов. Действуй только! А что главное: это известность. У губернатора принят».
И вот перед Лопатипым, в клубах шоссейной пыли, стали проходить все мельчайшие подробности аудиенции.
«Вот Хмуров, например, человек уже совершенно пустейший: авантюрист и больше ничего, а каково пошел, каково! Европейская известность. От иностранных держав орденские украшения получал. Портрет вон во „Всемирной Иллюстрации“ напечатан был: сидит это в русском кафтане, тигр лежит у самых ног, значит, в полном повиновении».
Иван Илларионович приложил палец ко лбу и почесал за ухом. Он соображал: какого и ему бы завести зверя. Разве опять тигра, – страшно!
«Непременно, – подумал он, – как увижу Скворцова, спрошу у него, что он посоветует».
Вот придут его караваны, машины привезут. Перекупит он у Перловича его остановленную фабрику, увеличит ее, настроит того и сего... Шелководство заведет такое, что ух!.. Тут выводят червей, там собирают коконы, морят их, разматывают, моют, сушат, красят... Паровой двигатель так и работает... материалу не хватает – собирай, ищи, стаскивай отовсюду, у всех отнимай, души эту торговую мелочь... все в одни руки...
У него даже началась легкая одышка. Он расстегнул жилет и ослабил узел белого галстука.
Открываются непосредственные сношения с Лионом, с Италией... туда он отправляет шелк в сырье... Непрерывные цепи верблюдов тянулись от Ходжента чуть не до самого Оренбурга. Отсюда ему шлют готовые ткани. В Петербурге, в Москве, во всех городах российских обширнейшие склады... Цены понижаются, иностранные фирмы трещат, не выдерживают конкуренции, лопаются одна за другой...
«Иван Илларионович Лопатин!» гремит во всех углах его имя. Он едет по Европе – прием, почет, удивление.
«Legion d'honneur», «Льва и солнца», «Honni soit, qui mal у pense», постой, какие еще есть ордена?! И все это на шее, от одного плеча до другого, звенит, блестит, колышется...
– Возьми вправо, коляска, вправо, скорей! – кричит молодой, сильный голос.
Глухой грохот, оглушительное шипящее шуршание шоссейного камня несется навстречу. Штук пятнадцать разномастных лошадей, перепутанных по всем направлениям веревками, тащат какую-то чудовищную, дробящую машину – каток. Молодой офицер-сапер, верхом на высокой белой лошади, чертом вертится в клубах шоссейной пыли, заскакивает справа, слева, сзади, спереди...
– Нахлестывай, нахлестывай! Чубарого жарь!.. Передняя тройка, чего замялась?.. Ай-ай-ай-ай!.. Гайда, гайда! Ух-ух!.. Ну, еще, ну, разом!
Щелкают нагайки по крупам выбивающихся из сил лошадей, свистят и гикают осипшие голоса саперных солдат.
– Гей, гей! Гони, гони!.. Ах, черт тебя дери!..
Каток остановился.
Чуть-чуть стороной объехала коляска Лопатина всю эту оживленную массу.
– Здравствуйте! – любезно раскланялся Иван Илларионович, узнав знакомого ему офицера. – Работаете?
– Укатываю... идет отлично!
– Скоро кончится постройка шоссе?
– О, да; раньше назначенного срока, гораздо раньше. Этот каток я сам устроил, Он ужасно тяжел, зато действует отлично… И как все это мне дешево стало!
– Будто бы?
– Да как бы вы думали? Эта вот линия шоссе до самого того угла...
Сапер указал концом нагайки, до какого именно угла.
– ...обойдется мне на четыре с половиной тысячи дешевле ассигнованной суммы. Какова экономия!
– Превосходная! Для начала это очень недурно. Что же вы думаете делать с этой экономией?
– Как что? Представить ее по назначению!
– Чего-с?
– Или предложить устройство плиточного тротуара, хоть по главной линии...
«Вот оригинал!» – подумал Лопатин. – Да вы бы лучше ее сюда... эту экономию-то...
Иван Илларионович сделал выразительный жест рукой.
– Ну-ну-ну! Нечего брови хмурить, вы видите, я шучу... Ко мне заезжайте почаще... без всякой церемонии...
Легкий кабриолет, запряженный кругленьким белым иноходцем, подъехал с другой стороны; в нем сидела красивая барыня и, привстав немного, высматривала: где бы ей удобнее было пробраться. Остановившийся каток со всеми своими лошадьми и лопатинская коляска совершенно загородили дорогу.
Из-под полей овальной соломенной, шляпки выбивались пряди темных, вьющихся волос, слегка напудренных шоссейной пылью, и сверкали веселые, оживленные глазки; на ее щеках так и пылал бархатистый румянец, который чрезвычайно шел к темноватому цвету ее смуглой кожи. Впрочем, эта смуглость была следствием загара, потому что когда ветер колыхнул и откинул ее кружевную косынку, то округленное, обнаженное плечико наездницы так и кинулось в глаза Ивана Илларионовича своей матовой белизной.
– Господа, вы совершенно заняли весь проезд! Я не могу выбраться! – произнесла красавица, придерживая свою лошадку и вглядываясь сквозь пыль: «Кто это такой сидит в коляске?»
«Ай да барынька!» – мелькнуло в голове Лопатина.
– Марфа Васильевна! Я сейчас вам очищу дорогу, сию минуту! Эй! Продвинь вправо! Осади лошадей! Вот так! – распоряжался сапер, ринувшись на выручку барыни в кабриолете. – За мной, Марфа Васильевна!
Наездница тронула своего иноходца концом бича и поравнялась с коляской Ивана Илларионовича.
Лопатин поклонился.
– Bonjour! – кивнула головкой Марфа Васильевна.
– Катаетесь? – вторично раскланялся Иван Илларионович.
Он познакомился уже с ней как-то недавно, на балу в Мин-Урюке, и даже заплатил за ужин, за которым председательствовала красавица, окруженная своими поклонниками.
– И вы тоже, кажется? – улыбнулась она и очень ловко, совершенно, впрочем, нечаянно, выставила свою ножку, обутую в маленькую красную туземную туфлю с острым, несколько загнутым носком.
Ветерок и тут оказал помощь невинному кокетству Марфы Васильевны, колыхнув ее юбки. Красивая округлость ее ног, несколько повыше щиколотки, выказалась в полнейшем блеске.
– Что же это вы не верхом? Вы такая любительница, сколько я знаю! – заметил Лопатин.
– Прокофьев! Ты, кажется, куришь? Давай огня... живо! – крикнул сапер, заметив, что Марфа Васильевна вынула портсигар.
– Ах, с моим седлом случилось несчастье. Оно такое старое и все развалилось. Я посылала чинить, говорят: не стоит!
– Надо новое выписать!
– Это так долго. Я видела одно в магазине у Захо, но он просит так дорого.
– Э!.. Хм!.. – замялся было Лопатин.
– Какая у вас славная коляска, лучше, чем у самого губернатора. Merci!.. – обратилась она к саперу, слезшему с лошади и подошедшему к ее кабриолету с дымящейся солдатской трубкой.
– Я к вам сегодня чай приеду пить вечером... можно? – спросил тот, смахивая платком какого-то мохнатого червяка, взобравшегося на платье Марфы Васильевны.
– Конечно, можно; даже должно... Только смотрите, если вы собираетесь ухаживать за мной, то берегитесь: я знаю ведь, кому надо на вас насплетничать... До свиданья!
Дорога перед кабриолетом была расчищена. Наездница щелкнула вожжами и промелькнула, скрывшись за поворотом.
Коляска тоже поехала дальше; массивный каток снова завизжал, загремел и зашуршал, дробя шоссейный камень.
И вспомнилась Ивану Илларионовичу другая пара таких же чудных глазок, таких же стройных ножек, мелькавших в вальсе из-под длинного газового шлейфа... Вспомнился голосок ее, звонкий, нежный, так и проникающий в душу; ее ротик, складывающийся в капризную, своенравную гримаску.
– Пошел домой! – глубоко вздохнул он.
– Чего-с? – обернулось к нему обрамленное бакенбардами лицо отставного стрелка-кучера.
– Домой! – крикнул он громко, откинулся в глубину экипажа, вынул из бокового кармана бумажник, отыскал там какое-то письмо, развернул его и стал перечитывать.
Письмо это получено было еще накануне. Оно было от Катушкина. Иван Демьянович извещал своего патрона о том, что г-жа Брозе и «их дочка» благополучно и в добром здоровье прибыли в Казалу и там сели на пароход «Арал», где он нанял им отдельную каюту. Сам же он лично остался в Казале и даже предполагает проехать назад до Уральского укрепления, так как никаких сведений о движении каравана с машинами и товаром он еще не имеет, и это повергает его в немалое сомнение. Если же что узнает определенного, то уведомит тотчас же. Г-жа Брозе, по его расчету, должна прибыть в Чиназ к двенадцатому июля, даже, может быть, раньше, если ничто не задержит плавания парохода.
– Это значит, – рассчитывал Иван Илларионович, – дней через пять надо послать в Чиназ экипаж, или же, что самое лучшее, поехать самому и там дожидаться прибытия парохода... Однако, это хорошо, что я поспешил отделкой комнат...
Далее сообщал Катушкин, что Перлович, через своих агентов, скупил весь спирт, находившийся в фортовых складах, и грузит его на баржи... Цену на крупу и муку поднял на двадцать процентов, а пшеницу в Казале законтрактовал еще на корню; и как бы, вследствие сих его действий, не причинилось бы какого вреда относительно последнего подряда, ибо агенты его, то есть Перловича, действуют крайне быстро и небезуспешно.
«Погоди, брат, я тебе крылья-то пообломаю! – думал Иван Илларионович. – Ишь, ты, гусь каков, как я погляжу!»
Он вспомнил дружеские рукопожатия над остывшим блюдом с котлетами.
Затем Катушкин просил выслать в Казалу денег и, сколь возможно, не замедлить высылкой. Заканчивалось письмо всякими добрыми пожеланиями, кои шлет ему по гроб верный, вечно обязанный слуга его, Иван Катушкин.
***
– Лошадей выводи хорошенько, хомуты оботри насухо и смажь! – распорядился Лопатин, вылезая из коляски.
Он прошел через двор, поднялся на террасу, задрапированную полосатым тиком, вынул ключ из кармана и отпер дверь, украшенную мелкой азиатской резьбой по темному карагачу.
Он вошел в помещение, предназначенное для г-жи Брозе и Адели. Все здесь было обдумано и приспособлено к своему назначению. Пол приемной был устлан ковром, вдоль стены тянулись упругие низенькие диваны с подушками-валиками в турецком вкусе; в углах и перед диванами стояли столики, на них китайские вазочки с цветами, курительницы, пепельницы и разные безделушки; по стенам были развешены картинки довольно пикантного свойства; фигурные, золоченые рамы так красиво обрисовывались на шелковистом фоне узорного адрасса,[5]5
Яркоцветная полушелковая ткань местного производства.
[Закрыть] которым были обиты стены комнаты. Большой матовый фонарь спускался с потолка как раз над серединой круглого стола. Прямо была широкая стеклянная дверь, ведущая на террасу, в сад, направо дверь в спальню Фридерики Казимировны, налево – в спальню Адели. Из этой последней спальни еще вела куда-то небольшая дверь; она была заперта и даже заставлена большим трюмо, так что с первого раза ее даже невозможно было заметить.
В комнатах было немного душно и пахло розами, горьким миндалем и мускусом. Иван Илларионович открыл окна, велел подать себе платье и переоделся из фрака в летний костюм, весьма напоминающий те балахоны, что носят американские плантаторы. Затем он развалился в покойном качающемся кресле и опять принялся мечтать. Иван Илларионович сегодня находился в каком-то особенном, мечтательном настроении.
На письменном столе, в темной бархатной раме, стоял превосходный акварельный портрет будущей обитательницы этой комнаты. Лопатин не спускал глаз с этого портрета.
И вдруг вспомнилась ему сегодняшняя встреча на шоссе. Сходства много, очень много; те же насмешливые, задорные глазки, та же улыбка, даже голос...
– Кушанье на столе. Господин там какой-то дожидается! – показался в дверях кудреватый парень в поддевке.
– А, что такое?
Лопатин точно проснулся, протер кулаком глаза и даже потянулся.
– Кто там такой?
– Не могу знать: впервой вижу; одежа невоенная!
– Ну, сейчас выйду. Попроси в гостиную... или нет, постой, зови лучше наверх!
Парень скрылся за дверью, а Лопатин стал поправлять перед трюмо свой костюм, пришедший немного в беспорядок. Потом он зашел за трюмо, щелкнул там чем-то и более оттуда не показывался.
