Текст книги "Погоня за наживой"
Автор книги: Николай Каразин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Письма издалека
Вдова генерал-майора Фридерика Казимировна Брозе и дочь ее Адель получили каждая по письму. Оба эти письма принесены были в одно время, одним почтальоном, в одной и той же сумке; оба были с адресами, написанными одним и тем же почерком, и оба конверта носили на себе следы далекой и многотрудной дороги. Видно было, что письма эти и подмокали, и высыхали не один раз; пожелтели они, кое-где расплылись побуревшие чернила, протерлись местами углы конвертов, и растрескались смятые сургучные печати.
Рыженькая горничная в веснушках, принявшая письма от почтальона, положила их на подносик и поднесла барыне, которая в эту минуту сидела в гостиной и, положив на диване обе ноги, наблюдала, насколько рельефно обрисовываются под белым кружевным пеньюаром ее пышные, округленные формы.
– Вот письма-с! – доложила горничная.
– Это отнеси к барышне в комнату! – распорядилась Фридерика Казимировна, посмотрев адресы и изобразив на своем, весьма еще красивом, хотя и сильно реставрированном лице сперва некоторое удивление, потом нескрываемую радость.
Она распечатала торопливо конверт и перешла на кресло, поближе к окну, так как было уже около трех часов, и в комнате начинало темнеть, особенно благодаря жардиньеркам и массивным драпировкам на окнах.
– Ну, можешь и отправляться! – отнеслась вдова к горничной, все чего-то дожидавшейся, и принялась читать.
– Я так и ожидала, я так и ожидала, – произносила она по временам и снова погружалась в чтение. – Да, это было видно по всему, по всем-м-му, – протянула она, перевертывая страницу. – Как неразборчиво... Что это? Гм! Однако, в такую даль, в такую глушь!..
Еще раз перечитала Фридерика Казимировна письмо, положила его в карман, подняла конверт, разорванный надвое, спрятала его и подошла к зеркалу. Долго присматривалась она к какому-то прыщику над бровью, повернулась потом, посмотрела назад через плечо, грациозно передернула лопатками, вздохнула глубоко-глубоко, позвонила и велела зажигать лампы.
***
– Благодарю вас за прогулку со мной! – говорила красивая, стройная брюнетка, раскланиваясь у подъезда дома с молодым человеком в соболях, стоявшим перед ней с приподнятым цилиндром.
– Мне было так приятно... Маменьке прошу передать мой поклон!
– Merci, до свиданья!
Девушка побежала вверх по лестнице, а молодой человек посмотрел направо, посмотрел налево и стал осторожно переходить улицу.
***
Адель была действительно очень красивая девушка, особенно в эту минуту, когда мороз так усердно подрумянил ее щечки. Черная бархатная кофточка с меховой опушкой и хвостиками и кокетливо приподнятое платьице так кокетливо обрисовывали ее молодую фигурку, она так грациозно перепрыгивала со ступеньки на ступеньку, засунув ручки в муфту, изображавшую какого-то зверька, так симпатично, весело напевала при этом, что старик швейцар, наблюдавший за ней снизу, крякнул, обошелся без помощи платка и произнес:
– Ну, коза-барышня!
«Молодой друг мой, Адель Богдановна, – читала девушка, запершись у себя в комнате. – Надеюсь, вы простите старику эту маленькую фамильярность; положим, что, хотя я и не совсем еще старик, но... да, впрочем, это вовсе нейдет к делу.
Захотелось мне шибко побеседовать с вами письменно, рассчитывая, что если у вас и не хватало терпения поговорить со мной хоть полчаса лично, то, может быть, вы будете снисходительнее к моему письмецу и дочитаете его до конца.
Вот уже полгода, как я расстался с вами. Я теперь поселился в совершенно новом краю, при самой оригинальной и новой обстановке, и успел уже настолько приглядеться и привыкнуть к моему новому положению, что решился даже поселиться здесь надолго, если не навсегда. Одно только, с чем я не в состоянии примириться, это невозможность видеть моего молодого, хорошенького друга... Ну, ну, не сердитесь, я уже вижу, как вы надули ваши розовые губки и собираетесь рвать на клочки мое бедное послание... Ну, больше не буду; на меня грех сердиться; я такой добрый, и постараюсь доказать это сейчас же на деле.
Говорили вы мне как-то, что хотите жить независимо, своим трудом, хотите работать, да только в одном находили затруднение, а именно: куда вы ни обращались, вам нигде не давали никакой работы, а если и давали, то с таким ничтожным вознаграждением, что не стоило и ручек ваших марать, как вы выражались сами, помните, в клубе, когда вы весь вечер бегали от меня, и только за ужином удалось мне поболтать с вами, и то благодаря посредничеству вашей уважаемой мамаши. Ну-с, так вот видите ли, теперь я вам нашел работу. Извольте слушать и соображать внимательнее. Здесь очень нуждаются в гувернантках, и я вам подыщу такое местечко, что чудо. Что, вот вы опять лобик наморщили, думаете, что за невидаль в гувернантки, какие-нибудь пять-шесть сот рублей в год, а вам ведь надо много, очень много надо, я знаю, – нет, найдем такое местечко, что хоть пять, хоть шесть тысяч, а не сотен, преподнесут вам за ваши труды, – довольно-с или мало? А то можно и больше, вы только не церемоньтесь, говорите прямо.
Но такие выгодные места находятся только здесь, и потому вам надо собираться в дорогу. Что, испугались? Шутка ли: пять тысяч верст, киргизы, тигры, тарантулы, разбойники... Не бойтесь, – довезут вас бережно и сохранно, как царицу сказочную. Об этих подробностях я уже писал вашей маменьке, и вам надо во всем на нее положиться.
Приедете к нам, остановитесь пока прямо у меня, на всем готовом; лошадки к вашим услугам и верховые, и всякие; ведь вы, я знаю, любите кататься; комната ваша вся в цветочках, персики и виноград прямо в окошечки сами лезут; фонтан, купальни в самом восточном вкусе, и будете вы купаться и нежиться.
А я буду вас нежить да холить, и будете вы кататься, как сыр в масле, а то и лучше.
Делишки ваши, я знаю, теперь совсем плоховаты, да это, впрочем, вам подробно расскажет сама Фридерика Казимировна, я же только предупрежу вас, что кроме долгов, и довольно крупных, у вас с маменькой ничего нет, а этого очень и очень мало, особенно для вас, моя пичужечка, – виноват, тысячу раз виноват; что же делать, – прямо от сердца идет. Захотите вы, например, покататься в коляске по Невскому, а у вас и гривенника нет на простого извозчика; захотите куда-нибудь потанцевать поехать – хвать! Ни платьица, ни веера, ни перчаточек, – эх, совсем скверно; да что, кушать захотите, и то нету. Ну, не плачьте, не портите ваших прелестных глазок, приезжайте ко мне, и все устроится: будете вы жить, как хотели, своим трудом, и всего у вас будет вдоволь.
Пока высылаю вам по почте две тысячи на кое-какие дорожные приготовления, а там на пути встретит вас доверенный мой, хороший человек, Иван Демьяныч Катушкин, и докатит вас этот самый Катушкин с полнейшим комфортом.
С нетерпением буду ожидать вашего приезда и, стоя на крыше моего дома (у нас тут все плоские крыши, как пол, и на них палатки поставлены, цветы посажены, кустарнички, как у Семирамиды в Вавилоне, – чай, учили в институте об этом), буду день и ночь поглядывать на дорогу: не покажется ли пыль, поднятая колесами вашего экипажа?
Крепко, крепко целую ваши ручки и ножки, мамаши вашей тоже, и остаюсь беспредельно и пламенно любящий вас,
Иван Лопатин».
– Вот уж чего я никак не ожидала! – произнесла Адель, прочтя это длинное послание, и вдруг расплакалась.
Она не поняла и половины письма, не поняла, то есть, его настоящего значения, но инстинктивно почувствовала, что дело как-то неладно, что ей бы не следовало получать таких писем, что в этом письме есть что-то обидное, более того – оскорбительное, вызвавшее из ее глаз эти невольные слезы.
«Зачем тут так часто, он о маменьке говорить? – подумала она. – Разве пойти показать ей это письмо, поговорить с ней – пусть она объяснит мне, что же это такое!»
И с этим решением Адель утерла глаза и вошла в гостиную к Фридерике Казимировне.
Маменька сидела за книгой и сделала вид, что не заметила, как вошла Адель; она даже отвернулась немного от двери, как только услышала шаги дочери.
– Мама... – начала Адель и остановилась.
– Ах, Адочка, ты уже вернулась? – удивилась и обрадовалась Фридерика Казимировна.
– Вот, мама, я письмо получила, и письмо такое странное...
Вдова бегло взглянула в глаза дочери.
«Заплаканы, – подумала она, – это ничего»...
– Письмо, от кого? – спросила она вслух.
– От Лопатина!
– Скажите! Что же это он тебе пишет? Это интересно... Покажи!
Адель протянула ей письмо.
– Он такой славный, такой добрый и честный человек, – говорила маменька как бы про себя. – Это очень мило, очень мило с его стороны: не забывать своих хороших друзей!
– Однако, мама, мы вовсе не так коротко знакомы с ним. Он был у нас всего три или четыре раза; положим, что в обществе мы встречались довольно часто...
– Ах, какой шутник, ах, какой шутник! – произнесла вслух Фридерика Казимировна, прочитывая письмо. – Ба, ба, ба, да это прелестно... гм... Как, только две тысячи на дорожные приготовления!.. Что же ты стоишь, Адочка? Садись вот тут, поближе ко мне... «Катушкин докатит!» Ха, ха, ха! Какой балагур... Ну, сказочная царица, – она взглянула на Адель нежно-нежно и даже пожала ей руку, – тебе это нравится?
– Мама, ты довольна, ты не шутишь? – удивилась Адель.
– Конечно, нет; чего же тебе еще желать лучшего? Да это просто находка, клад, особенно в такое время, когда дела наши так плохи!
– Значит, это правда, что пишет Иван Илларионович о наших делах?
– Правда, более, чем правда! – вздохнула Фридерика Казимировна и поднесла к глазам платок с кружевным углом.
Задумалась Адель и замолчала; замолчала и маменька, наблюдая из-под платка за теми складочками, которые то набегали, то расплывались снова на высоком, красивом лбу задумавшейся девушки.
– Мама, да скажите мне, наконец: что это за гувернантки, которым платят по шести тысяч в год и обставляют, как сказочных цариц? Я об этом прежде никогда и не слыхала, это что-то очень странно!
– Есть такие гувернантки, есть! – решительным авторитетным тоном произнесла Фридерика Казимировна. – Особенно там, где так мало женщин... воспитательниц-женщин, – поправилась она. – Притом и другие условия; трудность путешествия, некоторые лишения... Все это оценивается...
– Это что-то подозрительно!
– Ты, наконец, начинаешь мне надоедать!
– Мама, да скажи же ты мне: о чем же хлопочет тут Лопатин, из-за чего? Ну, положим, кому нужна гувернантка, тот и пиши, и приглашай, а Лопатин?..
– По дружбе ко мне и по любви к тебе!
– По любви?
– Да!
– Мама…
– Ты разве не заметила, скажите! А я так давно, давно все заметила... Прекрасный человек, миллионер... Конечно, одна беда, что женат, но если бы, ах, если бы!..
– Так он женат?.. Я этого не знала!
– Но это такой вздор... – Фридерика Казимировна немного смутилась. – Жена его совсем умирающая, больная женщина, она живет где-то на юге в провинции, и час-от-часу Лопатин ждет известия о ее смерти... Они разошлись уже лет десять; это почти забытая, старая история. Разве он не говорил тебе об этом?
– Нет, мама!
– Ах, как он тебя любит! Нежно, сильно, как дочь, как... Когда он раскрыл передо мной свое сердце, я не могла удержаться от слез, я и теперь готова заплакать, как только вспомню его трогательное прощание!
Адель передернула плечами.
– Ты просто камень, просто камень! Я уже сто раз говорила тебе это. Молодая девушка, только что из института, а такое черствое сердце!
– Да ведь он не к себе же приглашает меня в гувернантки; у него нет ведь детей?
– Это все равно; может быть, он хлопочет для какого-нибудь там семейства, а сам рассчитывает только на счастье тебя видеть, быть к тебе поближе. Это очень просто!
– Просто... Нет, мама, я отсюда не поеду!
– Что?
– Я отсюда не поеду: я не хочу ехать, я не могу…
Адель приготовилась было плакать.
– А, – протянула Фридерика Казимировна. – Вот как... Ну-с, так извольте слушать!
Фридерика Казимировна встала и начала порывисто ходить по комнате.
– Сегодня утром, когда тебя не было дома, приходил сюда пристав описывать все, что только у нас есть... Еще вчера я разменяла последние десять рублей; пойми ты: последние; у нас с тобой ничего нет, ничего, кроме наших гардеробов, и на те, пойди, посмотри, – ты, верно, не успела заметить, – этот скверный пристав понаклеивал красные печати!
– А мое платье, черное, новое? Мне оно так сегодня нужно! – испуганно спросила Адель.
– Твое черное платье тоже под печатью.
– Это ужасно! Это ужасно!
– Более, чем ужасно. Но этого мало. Векселя поданы ко взысканию, и меня хотят посадить в тюрьму!
– Мама, да не шути так страшно!
– Я не шучу, дитя мое!
– Что же нам делать? Что же нам делать?..
– Сегодня утром я тоже получила письмо от Лопатина; оно воскресило меня, оно так много дало мне надежд... Я его покажу тебе после, пока надо приготовляться к отъезду. Тут остается один, адвокат, что ли, я не знаю, ему Иван Илларионович поручил хлопотать по моим векселям, а мы через неделю, много через две, должны выехать из Петербурга!
– Я, мама, не могу ехать!
– Да ты с ума сошла!
– Поезжай одна, если хочешь...
Адель решительно взглянула на свою мать; та принялась что-то соображать.
– Ах да, – произнесла она, – вчера был у меня Хлопушин; он встретил Жоржа...
Адель вдруг покраснела до ушей; маменька лукаво улыбнулась.
– И, представь себе, Хлопушин говорил мне, что Жорж тоже туда едет, и не позже, как этой же весной!
– Мама, ведь это очень далеко!
– Нет, не так чтобы очень...
– Мы поедем в коляске или все по железной дороге?..
– Это, дорогое дитя мое, не наша забота. У нас будет господин Катушкин, который нас отлично докатит прямо на крышу к Ивану Илларионовичу!
Фридерика Казимировна засмеялась и нежно прижала свою Адель к материнскому сердцу.
IIIГруз баржи №9, под литерами И.Л.
Был прекрасный весенний день. Все кругом смотрело как-то особенно весело и празднично. Все казалось не тем, что есть на самом деле. Все, до сих пор серое, бесцветное, однообразное, играло и пестрело, залитое яркими лучами апрельского солнца, самыми блестящими красками; далее казенные пакгаузы и склады соли, глинистый обрыв, круто спускающийся в реку, топкая грязь у пристани, через которую вели дощатые настилки для проходов, черная дорога, поднимающаяся извилиной на гору, с засевшими по ступицу тяжелыми возами, – все было такое красивое с виду, чистенькое... Серые суконные армяки, заплатанные до последней возможности, бараньи полушубки, засаленные купеческие кафтаны казались какими-то театральными костюмами. А Волга, широкая, голубая, с золотистыми песчаными отмелями, была чудно хороша!.. Золотые верхушки церквей, выглядывающие из-за обрыва, красные и зеленые крыши домов, пожарная каланча с вилообразным шестом и с десятком ворон, поместившихся на его вершине, прозрачные кружевные группы деревьев, едва только покрытых нераспустившимися почками, – все это так отчетливо, резко рисовалось на синем фоне весеннего неба, точно ловко написанная театральная декорация, освещенная и с боков, и снизу, и сверху, и сзади, и спереди...
– Оченно прекрасно! – произнес парень в одной рубахе, приноравливаясь, как бы присесть половчее на опрокинутый бочонок с выбитым донцем.
– Особливо с устатку, на вольном воздухе! – согласился другой парень. Этот совсем был без рубахи, а в какой-то синей куртке, надетой прямо на голое тело.
– Подрядчик сказывал, что ежели к ночи все перетаскаем с баржи, еще четверть на нашу артель пожертвует! – сообщил третий.
– Перетаскаем! Нешто мы лошади!
– Отчего не перетаскать: коли ежели путем взяться...
– Гляди: до свету таскали, а все не видать убыли; самый махонький уголок отобрали...
– Кому наливать... Дядя Кондратий где?
– Побежал за селедками!
– Садись, ребята, сюда на кули...
– Желаем здравствовать. Господи, благослови!
– ...Как я, значит, коленкой да об угол... ну, и шабаш!
– А дядю Павла краном по лбу-то... инда загудело!..
Рабочая артель принялась завтракать.
Пароход «Соликамец» вчера вечером пришел на самарскую пристань; он привел на буксире две баржи с грузом. Едва только начало рассветать, как на палубах обеих барж собрались заранее нанятые артели для выгрузки товаров, и началась кипучая работа. Сперва все бочки таскали какие-то; на поворотных кранах вытягивали их снизу и скатывали по наклонным подмосткам; потом за ящики принялись; а больше всего возни было с паровым котлом и еще какими-то машинами, разобранными по частям и тщательно завернутыми в рогожи.
– Ну, еще, ну, разом!.. – кричал один из десятников артели.
– Навались, ребята, навались! – вопил другой.
– Маленечко бы еще, он бы сейчас и пошел! – убеждал третий.
Но, несмотря на эти возгласы, паровик только покачивался под натиском нескольких десятков рук и никак не хотел удержаться на толстых катках, по которым ему предстояло опуститься на платформу пристани.
– Вот с этим самым дьяволом мы в Нижнем как возились: двоим ноги отдавило совсем, а у одного внутри лопнула жила с надсаду! – сообщал матрос, сидя на канатном свертке и равнодушно поглядывая на толпящихся вокруг паровика работников.
– Э, послушайте, это надо так! – подошел к пристани господин в костюме туриста, с сумочкой через плечо и с пледом, небрежно перекинутым через руку.
– Чего-с?.. – остановился один из десятников.
– Я сам немного механик и понимаю... Вы веревками опутайте так, потом перетяните эдак и потом тащите сюда!
– Ребята, слышь, немец сказывает путай так, тяни эдак, а опосля вытягивай сюда...
– Ну, его к дьяволу!
– Это немца-то?
– А ну-ка вдруг...
Эх, дубинушка, ухни,
Эх, зеленая сама пойдет, сама пойдет. Ух!
– Стой!
– То есть, ни Боже мой, ни на полпальца!
– Взопрели страсть, ребята, шабаш! Гляди, меркуловские водку лопают!
– Ты вот гляди, какие такие слова?
– Где?
– Вот на боку, красной краской обозначены!
Рабочие принялись рассматривать значки и буквы, начерченные бойкими мазками на паровике и на тюках с машинами.
– Одно слово будет тебе «иже», – прочел отставной солдат, водя пальцем, – другое, значит, «люди»!
– Клеймо! – сообщил матрос.
– Иже и люди! – в раздумье повторял солдат.
– И на всяком-то тюку это клеймо обозначено! – произнес один из работников, надевая в рукава какую-то синюю ветошь.
– Позвольте-ка, друг любезный, мне пройти, посторонись, голубчик, землячек, подайся маленько вправо... ну-ка, ты!.. – пробирался сквозь толпу пожилой человек, одетый, как ходят средней руки торговцы из казанских татар.
– Вчерашнего числа прибыть изволили?.. – обратился он к матросу.
– Чего-с? – отозвался тот.
– Пароход «Соликамец» прибыл вчерашнего числа? – повторил вопрос пожилой человек.
– Вчера вечером…
– Так, а ежели... Да позвольте спросить, вы при барже-с состояли, или где в другом месте?
– При барже № 9. Вот при этой самой!
– Желательно бы мне знать было... Вот я вижу, тут машины идут, опять и другой товар – все одной фирмы; и так как фирма эта мне доподлинно известна, то позвольте спросить, кто при машинах и прочем приставлен был, и где мне их можно видеть?
– А я почем знаю...
Матрос сплюнул, переменил позу, надавил пальцем табак в своей трубочке и отвернулся.
– Как же вам не знать: столько дней вместе шли; верно, видели-с?
– Мое дело особенное, мне что!
– Совсем я не такой человек, чтоб не знать своего дела, и ежели вам можно отлучиться на полчасика, то мы-бы...
– Давай просто двугривенный, я ужо вечером сам забегу!
– И самое лучшее; на-ка, братец, да говори проворней; мне отыскать его нужно: дело есть!
– Вот ежели палубу вымыть, опять когда на якорь становимся, воду выкачивать, а до всего прочего... В синей чуйке немецкого покроя, надо полагать, не из русских, однако, говорит понятно, Богдан Карлычем кликали, с капитанским помощником вон по той дороге на гору пошли; когда будут назад, ничего не сказали!
– Гм... – произнес любопытный господин в татарском бешмете и принялся рассматривать клейма.
Эти клейма и его заняли так же, как и рабочих, но только те посмотрели, пальцами потрогали, узнали от солдата, что эти слова означают, и пошли завтракать, а он долго и внимательно осмотрел все тюки, на которых только краснели буквы И. и Л., обратил внимание на количество пудов, выставленное на паровике и машинных частях, вынул записную книжечку и карандашом что-то наметил, еще раз обошел вокруг паровика, кивнул головой матросу, поглядывавшему на него искоса, и медленно, степенно стал переходить по доскам с палубы баржи на пристань.
А на мостике парохода «Солзкамец», сидя верхом на складном стуле и положив на колени газету, которую только что читал так усердно, капитан с английской рыжей бородкой, в куцем пиджаке и ботфортах, наблюдал в бинокль белую струю дыма, чуть поднимавшуюся над горизонтом.
– «Самолетский»! – произнес другой господин, поднимаясь на мостик и тоже присматриваясь в даль.
– «Царевич»; идет ходко, однако по расчету опоздает на два с половиной! – произнес капитан.
– Как даль обманывает глаз ведь вот, кажется, и близко, а поди ж ты!
– Оптический обман!
– Я думаю, в открытом море... Вы там плавали, капитан?
– Нет, я из речных.
Чуть слышно донесся по ветру гул парового свистка. На пассажирской пристани поднялась суматоха. Десятка два извозчичьих дрожек, так называемых долгушек, которые только и можно встретить в степных местах и в поволжских городах, разбрызгивая колесами дорожную грязь, во весь карьер катили с горы, обгоняя друг друга и стараясь занять места поближе к пристани.
Над самым обрывом, обнесенный тесовым желтым забором, стоял одноэтажный старый дом с покосившимся мезонином; над всеми окнами этого дома тянулась надпись, по красному фону белыми буквами: «Трактир златокрылого лебедя», а на фронтоне мезонина изображен был и самый лебедь, кольцом перегнувший длинную, тонкую шею. В первой комнате этого трактира, в так называемой «общей», все столы были заняты рабочими, матросами и всяким сереньким людом; в чистой же половине, у самых окошек, сидели только две группы: одна, состоящая из четырех татар-купцов в лисьих бешметах и шитых золотом шапочках, другая – из двух только собеседников: капитанского помощника с парохода «Соликамец» и другого господина, весьма близко подходящего к описанию матроса на барже № 9. Татары, все в поту, расстегнувши широкие вороты шелковых рубах, засучив длинные рукава бешметов, пили чай, доканчивая шестой чайник солидной вместимости; те же двое дожидались селянки из живых стерлядей, а пока пили английскую померанцевую, закусывая солеными грибами.
– И отсюда сухим путем! – произнес господин, описанный матросом с баржи № 9.
– Далеко, – ух, далеко! – вздохнул капитанский помощник.
– Очень далеко! – согласился его собеседник.
Действительно, иностранный акцент ясно слышался в говоре этого господина, хотя видно было также, что он хорошо усвоил себе русский язык и даже знаком был с некоторыми особенностями народной речи.
– Я полагаю, что везти этакую тяжесть на колесах чуть не четыре тысячи верст придется не менее года?
– По нашим расчетам, в укрепление «Уральское» транспорт прибудет около половины июля; а там...
– Ты, родной, пожалуй-ка мне сюда порцию ветчины с хренком и полынной графинчик; вот к этому столику!
В комнату вошел новый посетитель, в гороховом пальто, в картузе с наушниками, с дорожным мешком в руках и с большим дождевым зонтиком. Господин этот, не обращая никакого внимания на своих соседей, уселся за столик, поставил около себя мешок, отдал трактирному мальчику зонтик с картузом и, потирая руки, крякнул в ожидании ветчины с хренком.
– Слышь, Павлуха, – шепнул один из рабочих другому, когда господин этот проходил через общую комнату, – чтобы мне с этого места не встать, если я его не видал нонче у нас на барже!
– Может, и он; нам што...
– Нет, только чудно, что с рожи как есть он, одежа не та!
– Да тебе-то што?
– А мне наплевать! Кипяточку бы... парень!
– Огурцов соленых кто требовал? – звонко кричал мальчишка в красной рубашке, помахивая над головой тарелкой с огурцами.
– Ну, а из «Уральскаго»? – спрашивал капитанский помощник.
– Там уже подряжены киргизы везти до Казалы на верблюдах; а там по Сыр-Дарье на пароходе. В первых числах сентября должны быть на месте!
– Должно быть, богатый человек этот господин Лопатин?
– Не знаю; я с ним незнаком вовсе; нанят я по переписке, через наше агентство; должен доставить машины, установить их на месте, а затем, ежели не захочу оставаться у него на службе, обратный проезд мне гарантирован. Деньги, впрочем, господин Лопатин пока платит очень хорошо!
– Извините, если я позволю вас перебить...
Господин в гороховом пальто пододвинул свой стул поближе.
– Так как я сам оттуда, и мне господин Лопатин весьма известен...
– Вы из Ташкента?
– Так точно... Позвольте представиться: Сладков, Филипп Петрович!
– Эдуард Симсон! – приподнялся со стула господин с иностранным акцентом.
– Весьма любопытная сторона! – произнес капитанский помощник.
– Еще бы-с! – с некоторым умилением произнес Сладков, Филипп Петрович.
– Так вы господина Лопатина хорошо знаете? – спросил Эдуард Симсон.
– Господи Боже мой! Да вы спросите, кто из тамошних его не знает? Мальчишка какой-нибудь, сартенок, от земли не видать, а спросите его: где живет Иван Илларионович? Сейчас, бестия, вас за полу и к самим воротам ихнего дома предоставит. Человек оборотистый, торговый; деловой человек, голова!
– С капиталом? – полюбопытствовал капитанский помощник.
– Сила, а со временем миллионами будет ворочать!
Сладков совсем пододвинулся к столу и даже перенес с собой тарелку с ветчиной. Трактирный мальчик переставил полынную по соседству с английской-померанцевой.
– Ну, да и край же, я вам доложу, золотой край для всяких торговых предприятий; то есть, за что ни возьмись, и ежели при этом еще деньги – ффа! Все это внове, нетронутое, запускай руки по самые локти, греби знай... ну, да вот вы сами увидите...
– Меня, признаться, это все очень интересует!
– Ну, понятно. Тут вам навстречу еще выслан от Ивана Илларионовича Катушкин, не видались еще?
– А вы знаете и господина Катушкина?
– Ивана Демьяныча то? Ха, ха... Еще бы, – друзья: водой не разольешь. Бывало, вместе...
– Вот не едет что-то. Должен был еще вчера быть в Самаре, – нет; что-нибудь задержало, видно, в дороге!
– Ничего-с, это случается; настоящих почтовых трактов нет пока, то есть, они и есть, но, знаете, еще в таком сыром виде.
– А этот Катушкин с транспортом тоже пойдет через степи?
– Не знаю; наем киргизов в «Уральском» и расчет с казаками, что взяли доставку до «Уральского», поручены ему!
– Так-с; человек бывалый: он все это знает!
– Прикажете? – Эдуард Симсон поднес Сладкову портсигар из желтой кожи.
– Сигарочку-с? Позвольте-с. Много-с у вас грузу, много-с!
– Да, порядочно; особенно этот паровик. На пристанях у вас все как-то не приспособлено!
– Ну, а эти вот, что в рогожах... досками обделаны?
– Это новая машина для размотки шелка, тоже с паровым приводом; очень полезное применение!
– До всего доходит человек! – еще раз умилился Филипп Петрович. – Ящики вот опять у вас, штук двести будет; ну те не так чтоб тяжелы!
– Это товары: галантерейный и ткани – не по моей части; при них особо есть приказчик!
– В одном караване пойдете или порознь?
– В одном, если паровик не очень затруднять будет!
– И прекрасно сделаете; верьте моей опытности: исходил я эту степь вдоль и поперек, знаю я ее, все одно вот как свои ладони! – Сладков вытянул обе руки ладонями кверху. – Да-с, самое лучшее не разбиваться: несколькими днями позже, за то вернее!
– Впрочем, это будет зависеть от господина Катушкина!
– Еще-бы: «Катушкин туда, Катушкин сюда» – доверенное лицо, первый агент у Ивана Илларионовича!
– Я слышал, – начал капитанский помощник, – что у вас в степи не совсем покойно нынче?
– Пустяки-с, «косоглазые» пошаливают, однако, все это при должных мерах, одни пустые страхи!
– Но однако? – вставил Эдуард Симсон.
– Мне ли не знать... Весьма-с, весьма-с приятно познакомиться; позвольте для такого случая бутылочку «тенерифцу», а то шипучего. Эй, мальчик!
– Кроме водки и пива ничего...
– И прекрасно... Любезный, портеру лекоковского четыре бутылки! – скомандовал Филипп Петрович.
Капитанскій помощник вытер усы салфеткой; Эдуард Симсон слегка пожал плечами. Мальчишка в красной рубашке, заложив между ног бутылку, неистовствовал ломаным штопором над осмоленной пробкой.
– Здравия желаем-с... Извините, господа, ежели я теперь немного выпивши! – На пороге показался тот самый матрос, что сидел на канатах баржи № 9.
– Ну, ступай, ступай! – вцепился в него трактирный мальчишка. – Сюда нельзя!
– Нет, ты оставь, потому я говорю с барином, с господином то есть. Так как...
Матрос сильно качнулся в сторону, где сидел Сладков.
– Лево на борт! – кричал из соседней комнаты товарищ его, тоже матрос с «Соликамца».
– Потрафлю! – огрызнулся первый. – Ежели я, сударь, был супротив вашей милости свиньей, то потому больше, что по одежде…
– Ну, однако, ступай, любезный, тебе здесь не место!
– А вот я его, подлеца!
Капитанский помощник, сжав кулаки, поднялся со стула.
– Виноват, я, значит, больше... я уйду, – смутился матрос: он только сейчас заметил присутствие начальства.
– Ваше здоровье! – провозгласил Филипп Нетрович, поспешив замять неприятную сцену.
Все трое слегка чокнулись стаканами.
