Текст книги "Искатель. 1972. Выпуск №3"

Автор книги: Николай Леонов

Соавторы: Пётр Проскурин,Геннадий Цыферов,Николас Монсаррат,Александр Барков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

6

На следующее утро начинается шторм, сдержанный, настойчивый гул дрожит в жарком плотном воздухе. Все уходят с террасы, кроме нас. У профессора на переносице мелко стекленеет испарина. Он выпивает кофе, отодвигает фарфоровую, насквозь просвечивающую чашку и шире распахивает белую фланелевую куртку.

– Сегодня всю ночь меня мучили кошмары, Чарли, – говорит он неожиданно. – Какое-то дурное предчувствие, тревожит сверхэлемент. Он в специальном сейфе.

– Ключи можно подобрать, Джефф.

– Зачем?

– Зачем? Чем больше дряхлеет человечество, тем нужнее ему сильные ощущения. Вы не замечаете такого парадокса?

– Не шутите, Горинг, вы сами не знаете, что говорите. Вы не можете представить себе… это дьявольская сила.

Он выговаривает это с трудом, у него страдающие старческие глаза, зрачки бесцветные, тусклые, белки в густой сетке красноватых жил. Больно глядеть в эти глаза, но я не могу удержаться. Не желая того, я мщу профессору за его головокружительную научную карьеру, за его слепоту. Я говорю, что мы в неумолимых тисках, что Черный Остров проклят людьми и богом, что мы слуги дьявола. Ульт пытается меня остановить, и я срываюсь окончательно.

– Нет, профессор, подождите, я не все сказал. Я хочу открыть вам глаза, пока не поздно. Вы не можете не знать, что на острове есть подземная гавань, куда не допускается ни один рядовой сотрудник. А вы…

– Знаю, Чарли, но…

– Туда заходят подводные лодки…

– Но, Чарли…

– Чтобы заправиться атомным горючим и увезти на полигоны новые виды бомб. Молчите? Дети, дети! Вам не улыбается Кэтти? Вас это удивляет, профессор Ульт? Ха-ха-ха!

Я хохочу так, что у меня сотрясаются внутренности, и старый Ульт глядит на меня с ужасом. Его взгляд для меня наслаждение. Ага, профессор! Ага!

– Крошка Кэтти! Неужели вы думаете, что рядом с вашим святилищем не идет подготовка к широкому производству этого вашего дурацкого сверхэлемента? Славный подарок детям, профессор, ах какой славный. Не прикрывайтесь наукой, нет, нет, у людоедов раньше тоже были свои принципы. Несомненно.

Я обрываю фразу и едва успеваю отодвинуться от стола вместе с креслом. Ульт вырастает надо мной, высокий, исступленный. Он взмахивает тростью она брызгает кусками от удара по столу. В следующую минуту он сбегает с террасы, нелепо размахивая длинными руками. Ветер остервенело мотает из стороны в сторону верхушки пальм, угрюмо ревет океан. Душно и жарко. Надоедливые крики попугаев звучат тревожнее, чем всегда. Мне нестерпимо хочется выбежать куда-нибудь в чащу, зарыться в землю с головой.

Я прихожу в себя уже на полу. Вокруг меня бестолково суетятся, и кто-то льет мне теплую воду на грудь и на голову.

– Пустите, – прошу я. – Дайте встать, я здоров, я совершенно здоров. Проклятое солнце, у меня черно в голове.

7

Несколько дней бушует океан, ломаются пальмы, тревожно кричат попугаи. Профессор Ульт не выходит к столу. Я вижу его лишь у залива. Он кивает мне и молча проходит мимо с напряженно сдвинутыми бровями. Собаки, изнывая от жары, яростно воюют со змеями. Как-то, забравшись в прибрежные скалы, я наблюдаю одну из таких схваток. Подобрав язык, собака продвигается медленно, ползет, словно по натянутой струне. Я любуюсь красивым гладкошерстным псом и упускаю момент схватки. Все происходит молниеносно. Прыжок, резкое движение головой и передними лапами – оторванная голова змеи падает в камни. Тяжело дыша, собака отскакивает, стоит, вздрагивая всем телом, трется носом о землю, сосредоточенно глядя на извивающееся змеиное тело, и даже на расстоянии я чувствую, сколько ненависти в собачьем взгляде.

Я задумываюсь. Продолжает волновать открытие Ульта. Неужели он в самом деле перешагнул через актиноиды и даже черт знает через что еще? Невероятно, однако этот факт существует. Пора бы мне уже перестать сомневаться в дурацких возможностях науки.

Выбравшись на берег, я иду вдоль самой кромки прибоя. Океан еще не успевает успокоиться, но здесь тихо. Выброшенные на песок водянистые тела медуз бледнеют и тают на глазах, остро и горьковато пахнет солью и сыростью, залив безлюден, и только голые дети местных туземцев что-то выбирают из влажных водорослей. Я думаю о предстоящем отъезде на Черный Остров и останавливаюсь. Наш век, безумная скорость, даже на минуту задержаться нельзя – голодные не замечают красоты. Рембрандт, Сессю… Где-то я слышал их имена. Литература? Ха! Живопись? Устарело! Бег, бег! Вперед! От расщепления атомных ядер до их синтеза, до сверхэлементов, до… Интересно бы погладить коралловую змею.

Я приподнимаю шляпу – голова совершенно мокрая. Бедный, неразумный наш мир. Что-то ожидает тебя за первым поворотом истории?

Я спотыкаюсь и едва успеваю ухватиться за нагретый солнцем камень, рука дрожит, я не могу с ней справиться. Я недоуменно оглядываюсь – в сухом мареве дрожат красноватые скалы, дробится полоса прибоя, ломит возле ушей и в затылке. Я с усилием поднимаю голову. Расплавленным шаром висит в зените солнце. Я не могу сомкнуть век, я чувствую, как выгорают, дымятся мои глаза. Черная тень хозяина, распластываясь, закрывает солнце – боже мой, боже! Я хватаю и сжимаю свою голову изо всех сил, совершенно слепой, – значит, Ульт прав, говоря, что я болен. Но уже кто-то другой думает за меня, он видит меня со стороны, и я неотделим от него. «Чарли, – слышится мне. – Что тебе надо в этом проклятом мире?»

– А-а…

Медленно возвращается свет, медленно выпрямляется полоса прибоя, скалы успокаиваются – я стою на ногах, держась руками за гудящую голову, глубоко увязая ногами в песке. Ко мне бежит старый Ульт, размахивая шляпой.

– Горинг!

Я гляжу на него, не понимая, что ему нужно, почему он так радостно возбужден. Я еще не здесь. Ульт кажется мне ребенком, большим старым ребенком.

Он добегает до меня, бросает шляпу и хватает меня за руки. Я близко вижу его незнакомые, счастливые глаза.

– Что вы, Джефф?

– Она мне улыбнулась, Чарли!

– Кто? – спрашиваю я устало и безразлично.

– Она! Кэтти!

Господи! Какой глупец! И это один из самых выдающихся физиков XX столетия.

У меня в груди что-то начинает злобно копошиться, копошиться, вот-вот перехлестнет. Улыбнулась! Чему он радуется? Я снова не могу удержаться от дурацкого злого смеха. Ульт, болезненно улыбаясь, пятится.

– Профессор, улыбнулась? Ах, черт, хорошо! Чем же вы оплатите такой вексель? За доверие платят наличными! Они у вас имеются? Сверхэлемент «А»? Здорово подойдет малютке Кэтти… Смерть радиусом в триста миль! Белокровие, безногие младенцы! Великолепный подарок…

– Чарли, замолчи-и-те! Ради бога, ради бога…

У профессора растрепаны белые волосы, зрачки расширены. Он вытягивает вперед длинные руки, словно отталкивает мои слова. Потом поворачивается и бежит, неловко закидывая ноги. Таким он и остается у меня в памяти. Больше я его не вижу. Запоминаются узкая длинная спина, втянутая в плечи голова, мой злобный хохот.

На другое утро я встаю с тупой головной болью: случившееся вспоминается смутно. Я иду в душ и по пути стучусь к Ульту. В сущности, я виноват в том же, что и он. Я вхожу – комната пуста. За столом во время завтрака мне сообщают, что профессор еще с вечера вызвал вертолет и улетел. Молодая миссис Ульт, передавая мне сандвич с ветчиной, сообщает со вздохом, что профессор вел себя очень странно, но по ее глазам я вижу, что она рада неожиданному отъезду свекра. А еще через два дня в газетах начинают пестреть заголовки о гигантской катастрофе на Черном Острове: в результате взрыва чудовищной силы, который был зарегистрирован всеми сейсмическими станциями Земли, остров перестает существовать. Очевидец, капитан океанского лайнера «Мерседес», находившегося в это время в трехстах милях от Черного Острова, рассказывает о вспыхнувшей, взлетевшей к небу водяной стене, о сводящем с ума грохоте, о том, что люди на открытой палубе были ослеплены, искалечены, сброшены в океан, на который затем навалилась раскаленная мгла. «Мерседес» уцелел чудом. Остаткам команды назначены государственные пенсии. Правительственные экспедиции, отправленные для выяснения причин катастрофы, молчат. Работают они в двойных защитных костюмах, радиоактивность воды выражается в миллионах единиц.

Об этих подробностях я узнаю через год, когда меня выпускают из сумасшедшего дома, – я имел неосторожность высказать вслух свои предположения о причинах катастрофы. И вдали от Черного Острова за мной неотступно следит всемогущий хозяин. Давно уже, очень давно, я не вижу над собой проклятой тени, но я всегда чувствую его цепкую руку. Я давно уже не работаю, на свои скромные сбережения я купил домик на Восточном побережье, выращиваю бананы и кактусы, живу с полуглухой родственницей теткой, но молва до сих пор считает меня сумасшедшим, и никто не придает значения моим рассказам о Черном Острове, о профессоре Ульте, о его сверхэлементе.

– Это тот сумасшедший, который называет себя стариком Чарли Горингом? Тот, что рассказывает о маленькой Кэтти и ее улыбке? Ха-ха! И вы поверили? Этой сказке? Не обращайте внимания, пусть его болтает, у него давно уже не все дома.

8

Я приподнимаю голову; под конец все проносится во мне скачком, все разрывается, и я вспоминаю, что живой Ульт где-то рядом, ведь это я для него рассказывал, что потом со мной было. Я вскакиваю, озираюсь: так и есть, Ульт, опустив голову, сидит почти у самой кромки прибоя. Почему он только нелепо одет в какой-то грязно-белый халат? Чепуха, все чепуха. Вот солнце – оно есть, и скалы, и океан. Им можно верить. Они не лгут, они просто есть. Они чертовски правильно делают – никому не мешают, живут своей первобытной здоровой жизнью.

Я оглядываюсь: скоро вечер, в скалах захохочут, застонут обезьяны. Пора домой.

– Эй, Джефф, вставайте, – зову я, – нам пора. Сегодня мы опять славно поработали.

И тут я вспоминаю, что это случается уже не раз; и я гляжу, как медленно Ульт встает и, не оглядываясь на меня, идет сначала по берегу, затем исчезает в скалах, причем он без всякого усилия движется по самым отвесным местам и вскоре в последний раз появляется вдали крохотным белым пятнышком и меркнет.

– Ну вот, – огорченно говорю я. – Черт знает какая чепуха!

Вот так всегда, стоит мне встать, и все исчезает, Ульт словно ждет этого момента. Но я знаю одно: он завтра снова придет сюда, на свое место, и все будет по-старому.

Я накидываю полотняную куртку: пора домой. С трудом передвигаю старые больные ноги по знакомой тропинке; тетушка теперь нажарила орехов; иду, настороженно оглядываюсь: на тропинке в любое время можно встретить детей. Я боюсь их больше всего на свете, прячусь за камни и кусты, мне кажется, что меня обязательно убьют дети. Иногда мне хочется выскочить к ним и сказать: это я, тот самый Чарли Горинг, бейте. Когда-нибудь я это обязательно сделаю. Но прежде чем это случится, мне хочется рассказать им о себе, пусть они не думают слишком плохо, я не хочу, чтобы они повторяли наши ошибки, у них есть выбор, и пока еще не совсем поздно. Сам я опоздал, но не хочу этого для других. Я тяжело переставляю больные ноги, чутко прислушиваюсь и оглядываюсь, я знаю, что точно на этом месте я ушибу ногу об острый камень; так и есть, я морщусь от боли, и ругаюсь, и тут же бросаюсь за куст, и долго прислушиваюсь. Нет никого, я успокаиваюсь: тропинка пустынна, и совсем скоро дом, жареные орехи и простое рябоватое лицо Молли, она будет ворчать, но она всегда добра и заботится обо мне.

Я вижу Молли еще издали, она стоит, уткнув пухлые кулаки в бока, и сурово глядит на меня. Тихо, песок скрипит под ногами.

– Где ты все бродишь, Джон? – говорит она недовольно. – Дождешься, опять упрячут в лечебницу.

Ничего не отвечая, поджав губы, я прохожу мимо. Мне жалко ее, я замечаю, Молли горестно покачивает головой. Я останавливаюсь и говорю:

– Сколько раз я просил, чтобы ты не называла меня Джоном. Я Чарли, слышишь, Чарли Горинг.

Я прохожу в дом, а она еще долго стоит и думает. Я знаю, ей кажется, что во всем виноваты книги, всегда она, объясняя соседкам и знакомым, говорит, что я глотал их десятками, когда еще мальчишкой чистил сапоги, и потом, когда работал в ресторане официантом, и в гостинице носильщиком и швейцаром. Все это, конечно, правда, но она забывает, что потом я уехал и стал физиком, и она никак не может к этому привыкнуть. Если я начинаю рассказывать, вокруг всегда собирается толпа и слушает, раскрыв рты. Молли, моя тетка, простая женщина, и мне ее жалко. Чтобы она долго не думала, я подкрадываюсь к ней сзади и говорю:

– Я Горинг, Чарли Горинг. Сегодня я ходил в свое прошлое. Слышишь, я Чарли, Чарли Горинг, – повторяю я. – С тех пор как я вернулся, ты никак не хочешь ко мне привыкнуть. А я уже не тот, поверь, тетушка. Это плохо, ты не должна меня злить. И почему ты считаешь меня еще молодым? Ты просто не умеешь считать, я давно уже старик. Когда я уходил, я действительно был молодым, но ведь с тех пор прошло столько лет…

– Господи, ты же никуда не уезжал. Ты всю жизнь прожил здесь, и тебе ведь всего тридцать.

– Перестань, старому человеку нехорошо лгать! – строго говорю я, совсем рассердившись, и она покорно глядит и отвечает:

– Хорошо, Джон, хорошо. Пусть ты будешь Чарли. Ты уезжал, я согласна, будь Чарли, Джон, только не уходи далеко. Я всегда за тебя беспокоюсь. Ладно?

Я слушаю ее с подозрением, она хитрая, только никто этого не знает. Она всегда мне говорит, что было лучше, когда я просто таскал по лестницам чужие чемоданы. Она никак не поймет: я стал ученым, чтобы спасти и ее, и всех остальных. Я гляжу на нее и не улыбаюсь. Она только женщина, она плачет, вот только почему сама она не стареет, в самом деле? На этот раз она ничего мне не говорит. Бедная тетушка Молли, она, наверно, так и не поймет, что ее племянник – новый Христос, ждущий своего великого часа.

Я сам понимаю это только сейчас, когда она начинает плакать. И чтобы мой час наступил, меня должны убить только дети, а потом через три дня я воскресну. Я боюсь, час, мой великий час идет, близок, и все равно я буду приветствовать его.

– Пойдем, – говорит тетушка Молли, неловко вытерев слезы. – Пойдем, у меня сегодня хорошие бобы.

Мне хочется улыбнуться, я с трудом сдерживаюсь.

Бедная тетушка Молли! Бобы, ха-ха-ха! Мне наплевать на это, потому что завтра я опять пойду к океану и займусь своим настоящим делом.

– Спасибо. Я сейчас не хочу есть. Чуть позже. Мне нужно записать кое-какие расчеты, они только что пришли мне в голову. А то я забуду, а это очень важно, – говорю я и ухожу.

Тетушка Молли, опустив тяжелые, вечно красные от стирки руки, глядит племяннику вслед; ей страшно наедине с тем, чего еще никто пока не знает, но холодный ужас все больше сковывает ее, и ей хочется закричать и самой проклясть этот мир, в котором все дышит ядом.

Вот уже вторую неделю Джон читает по ночам, и она начинает замечать в его глазах что-то необычное и далекое: он все чаще уходит за эту черту, которую она не может переступить и может только молиться и верить. Но и вера все чаще покидает ее, и она, стараясь в себе оставить хоть крупицу добра, вспоминает, каким хорошим и умным мальчишкой был Джон; он даже как-то смастерил машину, которая сама двигалась в огороде и дождем разбрызгивала воду. А что она, старуха, могла изменить? Джону надо было учиться, может, отсюда и все беды, но что она могла сделать, если у мальчишки оказались такие беспутные отец с матерью.

Молли стоит, все думает, и вспоминает, и тихо плачет.

Александр БАРКОВ, Геннадий ЦЫФЕРОВ
СКВОЗЬ СЕДЫЕ ТУМАНЫ

Повесть о жизни Самуила Готлиба Гмелина, о его путешествии в далекую Персию, о приключениях и происшествиях, кои с ним произошли за время долгих скитаний и странствий

Рисунки А. РУСАНОВА

В низовьях великой русской реки Волги есть большое селение Гмелино. Такое название дано ему в честь академика Россииской академии наук Самуила Готлиба Гмелина. Этот ученый возглавил экспедицию, побывавшую в тех местах во второй половине XVIII века, собрал богатейший географический и этнографический материал.

Имя академика Российской академии наук Самуила Готлиба Гмелина, к сожалению, теперь оказалось почти забытым. Между тем это был один из тех подлинных подвижников науки, которые трудами своими вписали много славных страниц в историю отечественной географии.

В один ряд с С. П. Крашенинниковым, составившим описание земли Камчатки, и Афанасием Никитиным, совершившим легендарное путешествие в Индию, следует поставить и имя академика Гмелина, совершившего исключительно тяжелое и опасное путешествие на Кавказ и в Персию и трагически погибшего в 1774 году. Погибли и многие его спутники и друзья по экспедиции, внезапно схваченные озлобленным на Россию, мстительным ханом, уцмием каракайтагским эмиром Гамзой. Но уцелели научные записки и дневники Гмелина, содержащие интереснейшие и ценнейшие для отечественной науки результаты его трагически оборвавшихся поисков.

Сам путешественник так говорил о своей миссии: «Намерение мое состояло в том, чтобы описать те страны, по которым я ехал, исследовать со вниманием все попадающиеся особливые предметы… узнавать нравы и обыкновения народов».

В повести Александра Баркова и Геннадия Цыферова «Сквозь седые туманы» перед нами воскресает Персия с ее дикими, первобытными нравами – та Персия, в которой позднее мученически погиб русский посланник Александр Сергеевич Грибоедов.

Местами повесть носит до известной степени приключенческий характер, но ведь и в наше время романтика приключений нередко сопровождает значительнейшие научные открытия.

Трудная, героическая, полная риска и необыкновенных событий жизнь академика Гмелина может служить вдохновляющим примером для наших современников.

А. ГЕССЕН

Глава I. В ПУТЬ!!!

Профессор Императорской академии наук Самуил Готлиб Гмелин проснулся по обыкновению рано.

Чуть брезжил за окном рассвет, тлели и мигали бледные фонари на улицах, а профессор уже сидел за бюро и перебирал свои бумаги, письма, книги – «Атлас Российский», «Описание земли Камчатки» академика С. П. Крашенинникова, «Оренбургская топография» П. И. Рычкова…

Эти книги ученый читал и перечитывал не раз… А вот и выписки:

«Сколько происходит пользы от географии человеческому роду, о том всяк, имеющий понятие о всенародных прибытках, рассудить может. Едино представление положения государств, а особливо своего отечества, производит в сердце великое удовольствие…»

Гмелин пропустил несколько страниц и прочитал далее: «Будучи в городах, где наблюдения чинить должно, описывать все, что требуется в географических запросах, разосланных по моему государству… Всего путешествия содержать повседневный верный журнал».[2]2
  В. Ф. Гнучев, Географический департамент Академии наук. XVIII в. М., 1946, стр. 182, 198–199.


[Закрыть]

Таков был наказ М. В. Ломоносова будущим российским географам. А о развитии отечественной науки Михаил Васильевич хлопотал немало. Снаряжения задуманных им экспедиций великий ученый добивался в течение многих лет. Стучал тростью, требовал и… умер, не дожив двух месяцев до принятия своего проекта.

Следующая запись – планы и надежды путешественника: описание маршрута будущей экспедиции. Петербург, Новгород, Валдай, Тверь, Москва, а затем Дон, Волга. И, наконец, Астрахань, Каспий… и Персия.

Однажды, когда Гмелина спросили о Персии, он полушутя-полусерьезно ответил:

– Хочу въявь увидеть восточную сказку!

Слушатели в недоумении переглянулись.

Говорил и писал ученый всегда сухо – и вдруг «сказка»..

А впрочем, почему и не помечтать!

Гмелин встает, потирает озябшие руки и подходит к окну. Какой-то мальчик, задрав нос кверху, рассматривает, как хмурый фонарщик гасит последний фонарь.

Неожиданно для себя профессор улыбнулся: в сущности, он такой же любопытный мальчишка, Персия для него – «волшебный фонарь». Вот если бы сказать почтенным мужам из академии такое:

– Господа! Персия – это волшебный фонарь. Если у фонаря открыть хрустальную дверцу и зажечь его, вы увидите самое чудесное, что есть на свете.

Однако надо говорить по-другому – обстоятельно, сухо:

– Я полагаю, среди всех областей, изученных и исследованных нами, Астрахань, Каспий, Персия, по моему суждению, не токмо изучены менее прочих, но даже до сего времени по-настоящему не обследованы никем. Государь наш Петр Великий немало сил и труда затратил, дабы прославить науку. Великая северная экспедиция 1734–1743 годов составила опись морей и брегов северных государства нашего. Имена Беринга, Лаптевых, Челюскина на века сохранятся в памяти благодарных потомков. Думаю, и мы должны быть достойны их памяти.

«Достойны их памяти…» – ученый задумчиво смотрит на стопку книг на столе.

– Там-там, – выстукивает он мотив старой немецкой песенки.

Капля серебра дарит хрусталю цвет и звук…

Толика славы дает жизни блеск и радость…

Там-там-там… блеск и радость…

А много ли радости было у него?

Труд, постоянный, неустанный труд. Один философ писал, что труд – радость, но вдыхать аромат цветов, слушать музыку, пение птиц – тоже радость. И такой радости у него не было.

Не раз отец да и друзья говорили:

– Ты, безусловно, преуспел, Самуил. Так молод и уже профессор!

Ох уж эти благожелатели! Знали бы они, чего ему это стоило! Товарищи из университета так и прозвали его – «отказалка». Гмелин всегда и от всего отказывался: от дружеских пирушек, от веселых прогулок за город, от свиданий. А когда весной цвели акации и в маленьких кабачках, шурша крахмальными юбками, танцевали девушки, он сидел в библиотеке и читал, читал.

Там-там-там… толика славы. Он хотел, он мечтал стать знаменитым. И что же? Гмелин на мгновение насупил брови и вдруг озорно подмигнул своему отражению…

– И все-таки ты молодец, Самуил. Сын бедного тюбингенского лекаря стал в двадцать два года профессором университета. Сам академик Эйлер пригласил тебя в Петербургскую академию наук. А теперь ты едешь в Персию изучать животный и растительный мир и «обращать внимание на все, что примечания достойно», сегодня тебя примет императрица, чтобы лично дать высочайшее разрешение. Пройдет еще немного времени, и ты будешь знаменит. «Смотрите, это тот Гмелин, – станут говорить в гостиных. – Исследователь Персии. Примечательнейшая личность!» Личность! – Гмелин кружится по комнате, хватает трость, начинает отчаянно фехтовать.

Противник, конечно, ловок, силен, но Гмелин делает блестящий выпад, и тот падает ниц, а ученый поднимает опрокинутые стулья.

Утренний шум пугает слугу Прохора. Он трет глаза и никак не может понять, что произошло. Ведь в комнате один барин. А барин неожиданно целует Прохора в обе щеки.

– Батюшки, – тяжело вздыхает Прохор: не свихнулся бы господин. День и ночь за книгами, вот ум за разум и зашел. – Вы чайку бы с ромом выпили. Никак горячка у вас?

– Что? Что ты сказал? – Гмелин вновь хватает трость, загоняет слугу в угол и, чуть кольнув в живот, смеется: – У меня не горячка, а хороший настроений.

От волнения Гмелин заикается, говорит неправильно:

– Сей день поутру мне надобно быть во дворце… Матушка императрица меня принять желали…

– Ух ты, – Прохор отчаянно машет руками. – Дожили, значит, дожили… Слава те, господи!

– Дожили, – Гмелин усаживается в кресло и приказывает: – Мундир… Да не забудь нанять карету.

– Да, да… А то как же? – слуга второпях хватает то мундир, то щетку, почти опрометью бежит за каретой.

Гмелин его не останавливает. Ему нравится весь этот переполох. Вот так же в детстве суетилась матушка, собирая его в гости. И так же в предчувствии чего-то неожиданно прекрасного замирало его сердце.

Наконец все улажено. Прохор одергивает на ходу кафтан, бросается открывать дверцу кареты.

Громыхая, дребезжа и позванивая колокольчиком, карета катится по прямым улицам Санкт-Петербурга.

Гмелин смотрит в окно.

Санкт-Петербург – северная Пальмира. Петр I мечтал, чтобы его город напоминал Амстердам или Венецию. Но царь ошибся: Петербург похож только сам на себя. Здесь, конечно, есть палаццо. Великолепное палаццо графов Строгановых, построенное знаменитым Растрелли, но это отнюдь не венецианский Дворец. Гмелин видит не только его красоту, но и диспропорцию: окна второго этажа слишком узки, близко поставлены и никак не гармонируют с широкими зеркальными проемами первого. Однако это вовсе не портит дворец, напротив, придает ему выражение ироническое и надменное. Сей дом – дом не венецианца, а русского вельможи, барина и мужика одновременно.

Ученый улыбается. Он вспомнил один из столичных курьезов. Дабы остановить бегство обывателей из сего места и увеличить народонаселение, царица Анна Иоанновна приказала всех бродяг, неизвестно где живущих, приписывать к Санкт-Петербургу. В некотором роде он тоже приписанный. Среди профессоров, адъюнктов, академиков мало дворян. Семен Котельников, высшей математики профессор, – солдатский сын, деревень и крестьян не имеет. Алексей Протасов, анатомии профессор, – из солдатских детей.

Самуил Гмелин – из лекарских детей. Но именно они, солдатские, рыбацкие, поповские дети, и делают славу России.

А вот и дворец. От волнения у Гмелина подкашиваются ноги. Минуту он стоит, опустив голову, а потом, выпрямившись, идет.

Покои императрицы. Гмелин склоняет голову, долго молча ждет.

– Так это вы? – ласково говорит ему полная и величественная женщина, внезапно появившаяся из-за портьеры. – Наслышаны мы о вас, батюшка, наслышаны! Так вы, значит, хотите дать описание земли нашей? Похвально. И я, и мой сын науку почитаем. От сего предмета и государству и людям польза немалая.

– Я счастлив, ваше величество. Долгие годы… – ученый хочет еще что-то сказать, но, взглянув на государыню, смущается. Быть может, зачитать прошение? В нем все указано: необходимость географической науки, обширность государства нашего. Еще во времена Ермака составлялись «сказки» и челобитные разными землепроходцами. Казаки, солдаты, служилые люди на свой страх и риск отправлялись в неизведанные земли. Многими из них, такими, как Семен Дежнев да Иван Москвитин, обширные труды созданы. А ныне необходимо создать описание земли Российской, а то бог знает по каким книгам дети учатся. Ибо, как говорил знаменитый историк и географ Татищев: «…понеже оные частью неполны, частью неправдами и поношениями наполнены, их переводить или в школах употреблять более вреда, нежели пользы».[3]3
  В. Ф, Гнучев, Географический департамент Академии наук. XVIII в; М" 1946, стр. 134.


[Закрыть]

Гмелин опускает глаза, старается скрыть улыбку, вспомнив, как недавно сам инспектировал одну гимназию. На вопрос учителя, где Черное море, ученик ответствовал: «Там, где земля черная». И указал на Малороссию.

Екатерина приходит ему на помощь:

– Так что вы сказали, сударь?

– Простите, ваше величество. Долгие годы я мечтал о путешествии, ради сего упорно учился…

– И вот ваша мечта исполнилась. Не так ли? – государыня милостиво кивает ему, но в ее голосе Гмелин слышит нотки недоверия. Он не ошибся.

– А вы знаете, – неожиданно заключает Екатерина, – одного желания мало. Необходим к сему и опыт. А насколько я полагаю, его у вас пока нет.

Гмелин снова теряется. Надо что-то сказать государыне. Сказать о том, что у него все продуманное, что на основе предложения Ломоносова ныне он, Гмелин, и Паллас написали инструкции для двух экспедиций. После обсуждения в академии решено было составить одну общую «Инструкцию для отправленных от Имп. Академии в Россию физических экспедиций».[4]4
  Архив Академии наук СССР, ф. 21, on. 1, № 83, лл. 4–7. Опубликована в сб.: «Вопросы географии», № 17. М., 1950 (Н. Г. Фрадкин, Инструкция для академических экспедиций 1768–1774 гг.).


[Закрыть]

Ученый с поклоном протягивает императрице бумагу, и она не торопясь читает:

– «Изыскания и наблюдения разъезжающих испытателей натуры касаться должны вообще до следующих предметов, а именно: 1) До естества земель и вод, которые по пути найдут. 2) До избрания, по которому каждая необработанная земля или ненаселенное место уповательно с пользою назначено быть может к хлебопашеству всякого рода хлеба, к сенокосам, лесным угодьям… 3) До экономии населенных мест… 4) До описания особливых болезней, в той стране обыкновенно случающихся… 5) До размножения и поправления скотных заводов, а особливо для шерсти… 6) До употребления способов, как ловить рыбу вообще, так до звериных промыслов… 7) До изобретения полезных родов земель, солей, каменных угольев…»

Не дочитав инструкции, Екатерина возвращает ее Гмелину.

– А я вижу, вы русский язык отменно выучили.

– Как же? – Профессор говорит теперь горячо и быстро: – Россия – моя вторая родина. Она дает мне, честь и славу. Могу ли я на чужом языке здесь изъясняться?

– Правильно. – Екатерина одобрительно склоняет голову. – Вот мы с вами немцы, а толкуем по-русски. Почему? Поняли?

Гмелин кивает и кланяется.

– Так куда думаете путь держать?

– Вначале Тверь, Москва, Воронеж… потом Астрахань и Персия.

– Персия, – задумчиво говорит Екатерина. – Персия… Туда вам еще рано. По России вначале. А там посмотрим. Даст бог хорошо, дадим свое соизволение…

Государыня исчезает так же внезапно, как и появилась. Это было в 1768 году. Тогда по разрешению императрицы и Петербургской Академии профессор Самуил Готлиб Гмелин отправился в великое свое путешествие.

* * *

Гмелин ехал из Петербурга через вольный град Новгород, Старую Руссу, Валдай, Вышний Волочек и Тверь до Москвы. От старой столицы – через Тулу и Липецк до Воронежа. Из Воронежа – по левому берегу Дона к Волге. Там вниз по матушке-Волге до торговой рыбной Астрахани. А от Астрахани до Персии рукой подать.

Однако на дальнейшее путешествие было необходимо разрешение императрицы. И Гмелин вновь обратился к государыне.

«Имею я счастье первую часть моего путешествия повергнуть к стопам Вашим. Через сии труды надеюсь я показать, что я по ревности моей старался всевозможным образом соответствовать намерению и повелению Императорской Академии, равномерно и моей должности. Но сходство мест, через которые я проезжал, малую подает надежду к многоразличным открытиям. Важнейшие новости уповаю впредь сообщить; особливо, чтобы Ваше Императорское Величество всемилостивейше соблаговолили дозволить мне, чтоб на текущий год объехать западный берег Каспийского моря даже до внутренних пределов. Там я надеюсь открыть неизвестные чудеса естества.

История света прославляет уже теперь имя Вашего Императорского Величества, которое в летописях естественной истории столь же будет бессмертно».

Императрица дала разрешение, и в 1770 году, 8 июля путешественник, с помощью графа Орлова экипировав экспедицию, двинулся в Персию.