Текст книги "Испытание. По зову сердца"

Автор книги: Николай Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 53 страниц)

– Здорово в караульной живут, коль у них, в затишье, такой запас сердешной, – прогнусавил с полным ртом каши бородач.

– Надо полагать, у них справный старшина, – ответил Сеня. – Так вот за обедом они решили отблагодарить ленинградцев и загрузить самолет своим красноармейским пайком...

– А мы что – не можем? – соскочил с нар Степа.

– А это зависит от вас, – подхватил Сеня. – Как решите, так и будет. А когда я буду на кухне, передам ваше решение начпроду и попрошу его наш паек погрузить в самолет.

Землянка зашумела:

– Конечно!

– Правильно!

– Какой может быть разговор!

– Я предлагаю полтора пайка! – выкликнул Куделин. Он давно собирался «отличиться», да ему все мешали. Теперь же подобрал момент. В душе теплилась надежда, что кое-кто станет отнекиваться, а он, Куделин, будет настаивать на своем и тем самым выделится из остальной массы, и начальству это станет известно. Да не тут-то было. Землянка без колебаний его поддержала.

Куделин, моя котелок, косил глазами на Семена и думал: «Здорово у него получилось. Вот бы мне так!» И он спросил его:

– Это тебе комиссар поручил?

Сеня от удивления вытаращил глаза:

– Зачем же? Я сам.

* * *

Когда Железнов и Хватов вернулись к себе, в их землянках беспрерывно зуммерили телефоны. Звонили командиры и комиссары частей, сообщали, что из рот и батарей поступают заявления об отчислении двух– и трехдневного пайка для ленинградцев. И красноармейцы просят их подарок и письма отправить этим же самолетом.

– Слыхал, Фома Сергеевич? – связался Железнов с Хватовым. – Мы-то с тобой ломали голову, как бы все сделать политичнее и доходчивей, а солдаты сами, без нас, все просто и толково решили. Это, дорогой комиссар, до глубины души меня трогает...

– Меня тоже, – ответил Хватов.

– Прикажи редактору все это учесть, и пусть в газете дает передовицу, а для красноармейских сообщений – целую полосу. Да пусть часть писем и корреспонденций пошлет в «Красноармейскую правду».

– Могу обрадовать. Я уже получил первую весточку – корреспонденцию красноармейца Куделина, называется «От всего сердца». И есть от сердца очень много других.

Не только дивизионные газеты, но и «Красноармейскую правду» захлестнул поток красноармейских статей и простых писем, с солдатской добротой раскрывающих благородное дело воинов дивизии Железнова. С быстротой молнии эта весть разнеслась по всему Западному фронту, и вслед за самолетом, загруженным на обратный рейс солдатским пайком, фронтовым командованием было отправлено ленинградцам к «дороге жизни» на Ладожском озере несколько эшелонов с пайком, отчисленным воинами Западного фронта.

С самолетом Яков Иванович послал Илье Семеновичу посылку, вложив туда сухари, сахар, консервы, несколько кусков копченой колбасы, две буханки хлеба и две бутылки «Московской». Поверх всего этого положил письмо, а на этикетках бутылок написал: «На доброе здоровье, дорогой мой старина!»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Андрей Александрович Жданов вернулся с передовой рано утром и направился прямо к себе в штаб фронта. Здесь, в приемной, несмотря на ранний час, сидело около стола порученца двое штатских.

– Здравствуйте, товарищи! – Андрей Александрович их знал (один из них Георгий Борисович Киселев, парторг завода, где директором И.С.Семенов, а другой – Филипп Иванович Звонарев – старый рабочий, бригадир сборочного цеха).

– Что это вы ни свет ни заря? Заходите, – отворил Андрей Александрович дверь в кабинет. – Что-нибудь случилось?

– Да, Андрей Александрович, случилось, – сокрушенно качнул головой Киселев. – Илья Семенович сбежал.

– Как сбежал? Куда?

– Известно куда – на завод. Прямо в больничном пришел, – повествовал Звонарев.

– В халате? – встревожился Андрей Александрович, вспоминая пронзительный ветер.

– Нет, в пальто. Там, в госпитале-то, ведь их тепло одевают. Правда, ему верхнее не давали, так он в тихий час у товарища по койке «позаимствовал», – усмехнулся Звонарев. – Вызвали меня в кабинет директора. Смотрю – он. Я аж ахнул. А он как ни в чем не бывало: «Не пугайся, друже. Это я». Посоветуй, пожалуйста, что с ним делать-то?

– А вы мое письмо ему передали? – Жданов глядел на Киселева.

– В тот же день. Сам его отвез.

– Он читал?

– Читал.

– Ну и что?

– Что? Страшно и говорить, – поперхнулся Киселев. – Соскочил с кровати, да как трахнет кулаком по тумбочке. «Отставка?! На пенсию?! Нет, дорогие мои, рано! Пока враг на нашей земле, со своего поста не уйду. Я совершенно здоров. Вези меня домой, и никаких гвоздей!»

Тут, на мое счастье, пришла его дочь Лидия, так он немного поутих. Даже спросил, отправили ли мы подарки Западному фронту. И так потихоньку, постепенно Лидия, в конце концов, уговорила его.

– Уговорила! – съязвил Филипп Иванович. – А он на другой же день и на завод. Посмотрели бы вы на него, Андрей Александрович, мощи одни. А еще хорохорится. Вот вы ему кое-что из харчишек присылаете, а разве он их ест? Боже упаси! Все в ящик – такой у него на кухне у буфета стоит – прячет для внучат. Внучатами он себя в могилу вгонит. Лидия Ильинична его и просит, и ругает, и молит, и ребят-то своих журит, а он все равно свое: мол, мы что? Уходящее поколение, а их надо беречь. Ведь им коммунизм строить... Я, Андрей Александрович, вот что придумал: его надо немедленно эвакуировать куда-нибудь подальше, где хлебнее. А это сделать можете только вы.

– Эвакуировать? – задумался Андрей Александрович. – Пожалуй, вы правы. – И взглянул на порученца, давно порывавшегося что-то доложить. – Что у вас?

– Из Москвы вернулся наш самолет, полностью загруженный красноармейским пайком – подарок воинов Западного фронта...

– Красноармейским пайком? – Андрей Александрович выразил удивление.

– А это вот оттуда почта, – порученец протянул Жданову целую горку солдатских треугольников, поверх которых лежало письмо Военного Совета Западного фронта. Андрей Александрович тут же прочел его.

– Волнующее послание, – потряс он этим письмом. – Воины всего огромного Западного фронта отчислили нам, ленинградцам, свой паек. Исключительно! Понимаете ли, друзья, что это значит? Это удесятерит наши силы. – И Жданов отдал письмо Военсовета порученцу. – Сейчас же перепечатайте и копию передайте в газету... Постойте, – Андрей Александрович остановил порученца и стал вслух читать письмо, подписанное Железновым и Хватовым.

– Хорошо написано, – глубоко вздохнул Филипп Иванович, – аж горло перехватило. А как Илья Семенович будет рад. Ведь он сам, собственными руками, в одной смене со мной пулеметы собирал. И на одном из них медную дощечку прикрепил с надписью «Защитникам Москвы от старой гвардии коммунистов города Ленинграда». Откровенно говоря, я его не раз из цеха выпроваживал. Вы же, Илья Семенович, директор, говорю, и ваше дело руководить, да и здоровьишко уже не то. А он мне в ответ: «Ленин председателем Совнаркома был, да и то на субботнике бревна таскал. Я, дорогой Филипп Иванович, тоже, как и ты, хочу, чтобы мною собранные пулемет и миномет не одну бы фашистскую башку раскроили!»

Вот он какой неуемный.

– Говоришь, неуемный? – повторил Андрей Александрович и решил сейчас же написать Илье. Семеновичу вразумительное письмо. Он даже взял авторучку, но, немного подумав, вдруг надел на ее перо колпачок и уставился на Звонарева. – А знаете что? Едемте на завод. Кстати, у меня там дело есть. – И скомандовал порученцу: – Машину!

Илью Семеновича застали в снарядном цехе, где он бурно выражал свое недовольство за невыполнение дневного задания.

– Здравствуйте, Илья Семенович! – Андрей Александрович пожал ему руку и, поздоровавшись со всеми здесь стоявшими, повел его в сторону застекленной конторы. – Как же это так, дорогой мой?..

Поднимаясь по ступенькам, Илья Семенович отвечал, еле переводя дух:

– Не могу лежать хворым, когда такое на заводе творится. Больница для меня, Андрей Александрович, гроб!

– А здесь тебе тоже гроб, да еще с музыкой, – перебил его Жданов. – Хрипишь-то, словно мех кузнечный. Садись-ка, – указал он на стул.

– Что вы, Андрей Александрович, да я совершенно здоров. Черта еще сворочу. – И Илья Семенович для доказательства сильно сжал пальцы в кулак.

– Нет, не своротишь. Пойми, ты болен. Посмотри на себя в зеркало – испугаешься. К тому же есть решение бюро направить тебя в отпуск. В любое по твоему усмотрению место, чтобы там ты поправился, набрался сил и здоровья...

– Сейчас в отпуск? – сорвался со стула Илья Семенович. – Сейчас, когда от Белого до Черного моря полыхает война, когда мой родной город в блокаде? Да это же дезертирство!.. – Но тут у него перехватило дух. И уже тяжело дыша, продолжал: – На все согласен – недельку дома или даже в госпитале, только не это. Не могу...

– Сядь! – Андрей Александрович подхватил его под руку и посадил на стул. – Успокойся, – подал ему стакан с водой. – Сердце?

Илья Семенович только глазами сказал: «Да». Жданов взял стул и сел рядом с ним.

– Илья Семенович! Ты же разумный человек и должен понять, что работать сейчас тебе нельзя. Смотри, руки-то, словно вибратор, трясутся. Ведь еще одно такое волнение, и – конец... А ты партии, стране нужен. Поверь мне, очень нужен... Ну как?

– Я все, Андрей Александрович, понимаю. Сам вижу, что силы не те, сдают. Но завод. Как завод-то?..

– Завод, Илья Семенович, не уйдет.

Илья Семенович уронил голову на ладонь и, потирая лоб, молчал, затем грустно промолвил:

– Дайте мне время, Андрей Александрович, подумать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вечерело. Давно прогудел заводской гудок, а Нина Николаевна все не приходила. Аграфена Игнатьевна волновалась. Она протопала к печке, отодвинула заслонку, пощупала чугунки и с горечью покачала головой – все остыло. Стала щепать на растопку лучину. Но тут послышались шаги. Вошел Назар.

– Замерзли, небось?

– Что вы, мать моя! Сибиряки разве мерзнут? А где Нина Николаевна?

– Не знаю. Вот уже третий час жду. Поезд-то, видать, опоздал. А вы раздевайтесь. Придет.

– Вы что, кого-нибудь ждете? – вешая полупальто на гвоздь, поинтересовался Назар.

– Ждем. Из Ленинграда Илью Семеновича. Шапыра его кличка-то.

– Кому из вас он сродни?

– Да никому. Так, по нашей жизни родной наш старый большевик. При царе в Питере в забастовках и в разных там стачках участвовал. В тюрьмах сидел. Вообще много чего на своем веку испытал. А после – в революциях, комиссаром в гражданской войне был. С ним и наш Яша и в стачках и в революциях участвовал и воевал. А теперь вот горя в ленинградской блокаде хлебнул и, конечно, не выдержал, свалился. Года, дорогой мой, года. Как ни храбрись, организм сдает. Так он в письме написал, что Цека после отдыха – под Москвой он отдыхал – сюда направил. Вот он и едет к нам вместе с дочкой и внучатами.

– Тогда, Аграфена Игнатьевна, мне не след здесь оставаться. Вам уж будет не до меня.

И как Аграфена Игнатьевна ни уговаривала Назара, тот все же направился к порогу. Но в этот момент к крыльцу подъехала подвода, послышались голоса.

– Сюда, сюда, Илья Семенович, – говорила Нина Николаевна. – Лидуша, постой здесь с ребятами. Я сейчас дверь открою, и будет светло, – и тут же прозвучало: – Мама! Открой!

– А вы собирались уходить, – Аграфена Игнатьевна раскрыла дверь: – Боже мой, Илья Семенович! Родной ты мой, – всплеснула она руками... А когда запыхавшийся Семенов вошел в горницу, Аграфена Игнатьевна обняла его и разрыдалась.

– Мама! Ты это чего? Иди встречай Лиду и ребят.

Но Аграфена Игнатьевна, причитая и плача, не слышала этих слов дочери.

– Проходи, дорогой мой, раздевайся... Прости ты меня, старую... – Она сняла с головы Ильи Семеновича шапку, шубу, схватила конец шарфа и потянула его.

– Аграфена Игнатьевна! Голубушка! Постой! Задушишь, – взмолился Илья Семенович и сам размотал шарф, передав его Аграфене Игнатьевне, затем, потирая озябшие руки, направился к незнакомому ему человеку, что стоял в дверях второй половины. Первая половина заполнилась давно не звучавшими здесь детскими голосами: у порога Лидия Ильинична и Нина Николаевна раздевали внучат Ильи Семеновича.

– Знакомьтесь, дядя Илья. – Нина Николаевна протянула руку в сторону Русских, который уже порывался уйти. – Назар Иванович, хозяин нашего дома. Это он нас, бездомных, приютил. – И стала расстегивать пальто Назара. – Не упрямьтесь, Назар Иванович. Раздевайтесь. Теперь вам уходить просто нельзя.

– Да, да, Назар Иванович, оставайтесь. Хотя я только гость, но в этой семье свой человек. Прошу вас, – и Илья Семенович тоже взялся за пуговицу его пальто. Русских сдался. – Мне о вас и вашей благородной семье много хорошего писала Нина. Я очень рад с вами познакомиться. – И он пригласил Назара к столу, уже накрытому заботливой рукой Аграфены Игнатьевны. – Прежде чем сесть за трапезу, я хочу порадовать наших женщин. – Илья Семенович крикнул: – Лидуша! – Та внесла чемодан и поставила его около Нины Николаевны. Илья Семенович распахнул чемодан, извлек из него солдатские треугольнички-письма и вручил их Нине, а затем двинул чемодан – как бы говоря: это вам.

Нина, взглянув на письма, радостно воскликнула:

– Мама! От Яши. – И еще более восторженно: – Боже мой, и от Верушки! – и, забыв про чемодан, стала читать их вслух – в первую очередь письмо Веры.

С другой половины донесся басистый голос Русских:

– Да как же просто так? Да для такого случая по нашему обычаю всю родню созывают. – И Назар двинулся к двери.

– Назар Иванович, не надо, – преградила ему путь Аграфена Игнатьевна. – Сидите и ни о места! Я сама. – И она мгновенно набросила на себя кацавейку, платок и тут же скрылась за дверью.

Илья Семенович взял Назара под руку, пригласил его за стол и сам сел против него.

– В ваших краях я бывал в десятых годах в ссылке. Так что ваши места и людей хорошо знаю. Прекрасный здесь народ. Нина Николаевна, скажите по совести, не правда ли?

– Замечательный, – подтвердила Нина Николаевна, обнося стол хлебом. – А как вас Яша нашел? – спросила она Илью Семеновича.

– Очень просто. Заботами Андрея Александровича Жданова я оказался в самом лучшем госпитале Западного фронта под Москвой, в бывшем санатории «Барвиха». Зная, что на этом фронте воюет Яков, я стал искать среди раненых его сослуживцев. Нашел. У них узнал адрес и написал ему письмо. И вот однажды после обеда ко мне в палату входит генерал. Ба! Да это Яков! Расцеловались, сели за стол – он с собой кое-что привез, – хитровато подмигнул Илья Семенович. – Выпили втихую по чарочке. И за разговорами просидели до самого ужина. Вскоре пришло твое, Нина, письмо. Да такое боевое, что аж за сердце взяло. Читаю и диву даюсь – генеральша и работает на станке? Читаю дальше – «...на новом заводе, в Сибири...». И вот тут я вспомнил ваши края. Представил себе все трудности нового завода и, зная, что меня теперь в Ленинград не вернут, как вышел из госпиталя, сразу – в Цека. Попросил, чтобы направили меня сюда, на ваш завод.

– А как здоровье-то? Сможете ли? – с состраданием смотрела на него Нина Николаевна. Илья Семенович в сравнении с рослым, широкоплечим, пышущим здоровьем Назаром выглядел старик-стариком, сплошь седой. На землисто-бледном лице резко отражалось все пережитое в блокаде – и холод, и голод, и война. «Не такой был дядя Илья, уже не тот», – подумала она. Надбровие, нос, подбородок остро выдавались, щеки впали, а острый кадык беспрерывно ходил вверх и вниз под отложным воротником гимнастерки. Только глаза по-прежнему искрились неугасимым огоньком из-под густых седых бровей.

– Ну, вот и мы! – еще в дверях известила Аграфена Игнатьевна. За ней вошла вся семья Русских. На столе сразу же появились – и сибирская водочка, и смородиновая настойка, и забористый квас, и вся та закуска, без которой выпить нельзя. Правда, за водочкой Назар еще раз направил невестку, рассказав ей, где у него «заначка» запрятана.

За столом полились расспросы о войне, о жизни в Ленинграде, о блокаде. Каждое повествование Ильи Семеновича вызывало неподдельное удивление, как это только ленинградцы в таком огневом аду, в голоде и холоде работают!

– Русский человек, Илья Семенович, сила! – потряс кулачищем Назар.

– Богатырская сила, Назар Иванович, – подтвердил Илья Семенович, – потому что он не только русский, а еще и советский человек! И у него, дорогой мой сибиряк, душа большая, благородная и в то же время для врага – яростная.

– Воистину вы, Илья Семенович, говорите. То же самое и вот этому дитятке долблю. – Жена Назара Пелагея Гавриловна сверлила взглядом сына, сидевшего против нее. – У меня их, Семеныч, семеро и четверо зятьев, и все, кроме этого, на войне. Никитушка, так тот летчик, недавно домой приезжал на побывку, стало быть, после ранения. Смотри, – стучала она по лбу Кузьки, – развивай в себе это, как его? Запамятовала, – Пелагея Гавриловна вопрошающе глядела на Кузьму. – Ну? Как это?

Тот, недовольный, что мать затеяла этот разговор, глядя исподлобья, выдавил:

– Коммунистическое сознание.

– Вот, вот, коммунистическое сознание, – продолжала Пелагея Гавриловна, – а он и в ус не дует. Все братья-то коммунисты, он даже еще и не комсомол. А ведь ему в следующий набор в солдаты. И вот, дорогой Илья Семенович, как это я вспомню, так сердце будто камень давит. Война ведь. А куда он без этого сознания? Ни за понюх табака погибнуть может. Война-то беспощадна. На ней не только от пули, но и от дури погибнуть можно. Господи, царица небесная, и когда же все это кончится?.. – Перекрестилась Пелагея Гавриловна и потянула кончик платка к глазам.

– Буде, Пелагея, буде... – Назар строго посмотрел на жену. – Слезами фашиста не убьешь. А чтобы войну прикончить, надо врага бить! Бить сообча и насмерть! – И Назар потряс увесистыми кулаками. – А ты, мать моя, чуть чего – в слезы. Вот и Аграфену Игнатьевну расстроила.

Нина Николаевна встала, дипломатично увела и мать и Пелагею Гавриловну в первую половину. С разрешения отца ушел в сени и Кузьма, покурить. Сам Назар не курил и сыну не разрешал курить в доме.

– Я, Илья Семенович, – доверительно начал Назар, – надумал огромадное дело, аж страшно высказать. Боюсь, как бы вы не сочли Назара за брехуна. Меня еще дед учил: «Не давши слова, крепись, а коли дал, держись!» Я пока что своим односельчанам не говорю. Да и им, – Назар бросил суровый взор на Стешу, – строго-настрого приказал молчать.

– Молчим, молчим, – улыбнулась Стеша и прикрыла рот ладонью, с лукавинкой глядя на золовку Марфушу.

– Так вот. – Русских взял бутылку и хотел было налить, но Илья Семенович отодвинул стаканчик. – Раз так, то и я не буду. Так вот, дорогие мои, – Назар обвел всех взглядом, – я решил купить самолет...

– Купить самолет? – Илья Семенович с большим уважением посмотрел на старика.

– Сын у меня Никита – летчик. А я имею кое-какие деньги на сберкнижке. Для ребят собирал. Вот и хочу купить самолет и подарить его Красной Армии для моего Никиты. И пусть он на нем бьет проклятых фашистов.

Илья Семенович встал. Встала и Лидия Ильинична, а за нею и все, находившиеся за столом. Вошедший Кузьма застыл у перегородки.

Илья Семенович подошел к Русских и, задыхаясь от волнения, произнес:

– Вы, Назар Иванович, истинный русский советский человек. – Он обнял его и поцеловал. – Ради такого случая и я готов выпить. – И наполнил стаканчик Назара, чуть-чуть налил себе. – Поднимаю эту чарку за вас, Назар Иванович, и желаю, чтобы ваш Никита на своем самолете завершил победу в логове фашизма – Берлине!

– Мы тоже, дядя Илья, выпьем, – сказала Нина Николаевна и, подходя к столу, позвала Пелагею Гавриловну и мать, налила им настойки и тоже провозгласила тост:

– Я пью за жен и матерей воинов, которые вот этими руками помогают Родине ковать победу!

Когда выпили, Илья Семенович с добрым намерением помочь поинтересовался:

– Денег-то у вас хватит?

Назар замялся. Вместо него ответила Пелагея Гавриловна:

– Если последние портки продать, и то не только на самолет, но и на ломаный драндулет не соберет.

– Пелагея! Не гневи бога! – Русских строго поглядел на жену и после короткой паузы обратился к Илье Семеновичу: – Конечно, наличными не хватит. Но я хочу попросить Нину Николаевну пойти со мной к директору и секретарю парткома, чтобы они обратились к рабочим. Ведь с миру по нитке – глядишь, и самолет...

– Конечно, пойду, – Нина Николаевна поспешила ободрить Назара. – Да и сами к рабочим обратимся. Один наш цех на целый самолет соберет...

– Да нет, мне немного-то и надо, – перебил ее Русских.

– Вот у меня накопилось на книжке что-то около трех тысяч, – продолжала Нина Николаевна, – считайте, что все они ваши.

– И я помогу, – Илья Семенович стал рыться в карманах. – У меня есть аккредитивы, так что один из них – да вот он – ваш.

– Благодарствую, Илья Семенович. Зачем же? Нет, нет. – Русских отверг протянутый аккредитив. – Я у вас не возьму.

– Не бери, Назар, не бери! – вмешалась Пелагея Гавриловна.

– В таком важном деле я тоже хочу участвовать. Это же, Назар Иванович, не простое, а большущее дело, и в ваших местах, наверное, вы первый идете на такое?..

Нина Николаевна утвердительно кивнула головой.

– Ну вот. Так что бери завтра в колхозе подводу, поедем в сберкассу, там я меняю аккредитив и деньги отдаю тебе.

После долгих общих увещеваний Назар наконец согласился и, крепко обняв Илью Семеновича, поцеловал.

– Первый раз в жизни встретил я такого человека, как вы, – растроганно сказал он. – Пелагея, Марфа, Стеша, Кузьма! Кланяйтесь Илье Семеновичу. Да низко, до самой земли!..

Прощаясь с женщинами, Пелагея Гавриловна вдруг забеспокоилась:

– А где же вы все спать-то будете?

– На полатях, – ответила Нина Николаевна.

– На полатях? А на чем? Идемте спать к нам, – предложила Пелагея Гавриловна Илье Семеновичу и его дочери. Те отказались. Тогда она послала Марфу и Стешу домой, сказав им, чтобы принесли все то, что нужно для гостей, и рассказала, где и что взять.

Не успели Русских уйти, как в горницу ввалились, казалось, не Стеша с Марфой, а сами постели, только в их обувке. Проводя Русских, Железновы постелили постели. Потом собрались в первой половине вокруг кухонного стола и там разговорились.

И этой беседе не было бы конца, если бы не кончился в лампе керосин, который в Княжине был на вес золота.

– Ну, гости дорогие, пора ко сну! – скомандовала Аграфена Игнатьевна. Но прежде чем лечь, она пришла на кухню, сняла там с вешалки свой зимний кожух и, накрыв им ноги Ильи Семеновича, присела около него, чтобы поделиться о всем том, что наболело на душе.

– Я вот, Илья Семенович, уже давненько от сыночка Федюньки весточки не имею. Прямо-таки сердце изныло, как они там? Как внучата-то? Посмотрела я на ребят Лиды, и аж слезы горло сдавили. Ведь одни косточки. Наверное, и Федюнькины тоже такие, а то и хуже... Недавно мы опять им посылочку послали. Больше всего – сала, крупицы да сухарей. Здесь у нас с этим-то благополучно. Дойдет ли?

– Дойдет. Куда ей деться? – И Илья Семенович уронил голову на подушку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В это время спал и Юра. Спал на дедовой печке в дедовой деревушке, затерявшейся среди дремучих лесов Смоленщины, и не слышал, как за столом при свете лучины, сидя друг против друга, беседовали дед Гребенюк и посланец «Дяди Вани», за голову которого гитлеровцы объявили вознаграждение – 10 000 марок.

– В Слободке, – говорил гость, – забрали всех трудоспособных и угнали кого в Германию, а кого на окопные работы. Стариков же и детей выгнали из деревни на все четыре стороны. Иди куда хошь, ешь что хошь. Вот такие дела. Да, говорят, там разместился теперь фашистский изверг полковник Шмидт, или Шульц, со своей бандой карателей. Но мы ему перо вставим, – гневно шлепнул он ладонью по столу, да так звонко, что разбудил Юру.

Юра чуть было не крикнул: «Тише!», но, увидев незнакомого рыжеволосого парня, прикусил язык и стал прислушиваться к разговору.

– На нашу деревню тоже было налетели, – говорил Гребенюк. – Но мы ж в лесу, в тупичке. И как только заслышали, что в соседней деревне каратели шуруют, так все взрослое население – в чащобу. Остались только старые да малые. Юрка, хотя под приказ и не подходит – мал еще, – все же тоже ушел. «Я их – говорит, – звериные повадки знаю. Взбредет какому-нибудь фашисту в голову, и убьет, как Кирюшку, палкой. А то на колодезном журавле вздернет или ни за что ни про что из автомата трахнет. А я, дедушка, жить хочу. Вместе с Красной Армией давить фашистскую гадину в ее логове!» – и раз на стол газету «Раздавим фашистскую гадину!». А я ее цап и – в печку...

– И сжег? – вскинулся партизан.

– Не, у загнетки остановился и незаметно сунул за пазуху, а потом спрятал от греха подальше. Сам знаешь, что за такие штуки бывает. – Гребенюк пальцем обвел вокруг шеи. – И тут как раз нагрянул краснорожий Костюк со своей пьяной сворой полицаев. Как он меня тряс, аж и сейчас мороз по коже дерет. Раза два плеткой огрел, будто бы я всю деревню угнал. Мое счастье – кто-то несколько раз из леса пальнул... – Юра чуть было не выкрикнул: «Это я!» – но удержался, зная, что тогда дедушка вытряс бы из него пистолет.

– Так Костюк, – продолжал Гребенюк, – еле дверь нашел и уже в сенях с перепугу раза два сам пальнул и драла.

– Замечательно! – хохотнул гость и перевел разговор на то, зачем сюда пришел. – Он не знал, куда зашел. А знать надо бы.

– Так вот, Иван Фомич, Дядя Ваня просит вас проехать с «товаром» на базар через Слободку и поразнюхать там, в деревне, в каком доме штаб, где размещается и как охраняется сам полковник, где и как стоит охрана вне и внутри Слободки. Для приманки карателей я принес «товар» – гуся и пару петухов. Для того чтобы везти на подводе, конечно, этого маловато. Поэтому Дядя Ваня советует положить на воз еще мешок картошки и хорошо бы еще крынки две сметаны. Деньги на это у меня есть любые – и наши и марки. Кроме всего этого вот. – Гость выложил на стол пять пачек махорки. – Это тоже деньги. Посади гуся на возу отдельно от петухов, и чтоб голова была наружу. А когда въедешь на середину Слободки, ткни его кнутовищем, и он загогочет на всю деревню. А фрицы до гусей и кур страсть охочи. Так что от твоей птицы вмиг ни костей, ни перьев не останется. Как только они сгребут гуся и кур, так вы и Юра – в разные стороны – к «начальнику с жалобой»... Если спросят тебя, куда едешь, то отвечай, – парень взглянул на бумажку, – на маркт, что значит по-ихнему – на базар.

– Постой, постой, – остановил Гребенюк гостя, – в разные стороны не пойдет. Уж очень это заметно. Надо придумать такое, чтобы все было по-заправдашнему.

– Пожалуй, ты прав, – согласился посланец.

И они оба задумались. Задумался и Юра...

– А что, если взять да и перевернуть в деревне воз? – послышался с печки голос Юры.

– Юра, ты не спишь? – всполошился Гребенюк и, подойдя к печке, прижал голову Юры к подушке. – Не твоего ума, Рыжик, дело. Спи! – И направился к столу, но на полпути остановился. – Как ты сказал? Перевернуть воз? Это было бы, Юрок, хорошо и даже очень хорошо, – и старик вернулся к Юре. – Но как, дорогой, все это сделать? А?.. – смотрел он в темноту, где в отсвете пламени лучины поблескивали Юрины глаза.

– А что, если, – вслух подумал Гребенюк, – загвоздку потерять? – И обернулся лицом к партизану, – а?

– Это идея! – Партизан подошел к печке. – Теперь эту идею надо претворить в действительность. Давайте-ка думать все втроем.

Выехали еще в темноте. Юра, съежившись от холода, прислонился к мешкам с картошкой и задремал. Во сне он мастерил бомбу. Но не простую, а ходячую. На большаке, идущем в гору, их встретил серый туманный рассвет. Заброшенные и заросшие бурьяном поля по обе стороны дороги навевали тоску. Каркала озябшая ворона, сидевшая на громадном камне, все равно что над могилой. В этом гортанном звуке Гребенюку слышалось: «Нет хозяина! Нет хозяина!» И старик невольно остановил лошаденку около свалявшейся ржи и крикнул:

– Юрок! Довольно спать-то.

Юра знобко потянулся, засунул руки поглубже в рукава и хотел было слезть, но задеревенелые ноги не подчинялись.

– Дедушка! – барабанил зубами Юра. – Помоги.

– А ты чуток пробеги. Вот так, – засеменил на месте Гребенюк, энергично работая руками. – Пробеги и посмотри, есть кто там впереди? А я тем временем покурю, да и Сонька чуток отдохнет.

Юра побежал в гору. На вершине, около бревенчатого сруба-блокгауза, смотревшего во все стороны черными глазницами амбразур, остановился, поджидая деда.

– Эк-ко, какой форт соорудили, – покачал головой Иван Фомич, поравнявшись с Юрой. – Кругом колья. Значит, Юрок, колючкой огораживать будут. А тут, стало быть, – показал он на котлован, – землянку сооружать думают. Запоминай, милый, запоминай!..

– Запомню, дедушка. А для чего форт в такой глуши?

– Я и сам не знаю. Видно, против партизан. Вишь, как дорогу-то по обе стороны оголили, проклятые. Почитай, метров так на сто пятьдесят лес вырубили. Боятся, как бы народные мстители из-за куста их не шпокнули... Но как ни вырубают, все равно шпокнут.

Гребенюк ударил вожжами Соньку.

– Но! Сивая!

У моста перед Слободкой подводу остановил щупленький гитлеровец:

– Стой! Куда едешь?

Гребенюк почтительно ответил:

– На базар, на маркт, ваше благородие.

– На базар? – понравилось это слово солдату, и он, повторив его, спросил: – Оружие есть? – Но видя, что его не понимают, выставил палец пистолетом: «Пу! Пу!»

Гребенюк догадался и, мотая головой, забормотал:

– Что вы, что вы! Я человек мирный. – И предусмотрительно отбросил мешок, закрывавший крынки со сметаной.

К подводе подошел и другой, длинный как жердина, гитлеровец. Они оба внимательно осмотрели воз, взяли кувшин со сметаной и полкраюхи хлеба, и щупленький махнул рукой: мол, можно ехать.

Слободка стояла на крутояре, прижавшись огородами к лесу. Дорога проходила вдоль берега извилистой речушки.

– Ну, Рыжик, теперь все примечай. Запоминай вот от этого места. – Гребенюк показал на громадную шапку пустующего аистиного гнезда на колесе, когда-то поднятом добрыми людьми на вершину старой березы. И тут же стал присматривать место, где с телегой должна совершиться «авария». Пожалуй, самым подходящим было «опрокинуться» против дома на две половины, под железной крышей.

В деревне еще стояла утренняя тишина. Людей не было видать, лишь кое-где безмолвно стояли часовые, да еще у дома с белыми наличниками гражданский, похожий на колхозника, месил глину и два солдата носили в дом кирпичи.

– Ну, дай бог, – буркнул старик и подтянул вверх, насколько было возможно, загвоздку заднего колеса. И вот у этой хоромины на глубоком ухабе телега сильно качнулась и застряла. Сонька напряглась, дернула, но сзади хряснуло, колесо соскочило, и воз сильно скосился на правый бок. Гусь не выдержал этой беды и загоготал на всю деревню. В окнах домов показались физиономии солдат.