Текст книги "Где апельсины зреют"
Автор книги: Николай Лейкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– А ты думаешь изъ игорнаго-то вертепа легко на свѣтъ Божій выбиться? Изъ ада кромешнаго, кажется, и то легче, отвѣчалъ Николай Ивановичъ.
Но вотъ опять засіяло солнце.
– Vintimille! Changez les voitures! кричали кондукторы.
– Вентимилья! нужно пересаживаться въ другіе вагоны, перевела Глафира Семеновна. – На итальянскую границу пріѣхали. Здѣсь таможня… Вещи наши будутъ досматривать. Николай Иванычъ, спрячь пожалуста къ себѣ въ карманъ пачку моихъ дорогихъ кружевъ, что я купила въ Парижѣ, а то увидятъ въ сакъ-вояжѣ и пошлину возьмутъ.
– Не желаю. Не стоишь ты этого.
– Да вѣдь тебѣ-же придется пошлину за нихъ платить.
– Копѣйки не заплачу. Пускай у тебя кружева отбираютъ.
– Какъ это хорошо съ твоей стороны! Вѣдь на твои же деньги они въ Парижѣ куплены для меня. Кружева пять-сотъ франковъ стоютъ. Зачѣмъ же имъ пропадать?
– Плевать. Дуракъ былъ, что покупалъ для такой жены.
– Давайте, давайте… Я спрячу въ пальто въ боковой карманъ, предложилъ свои услуги Конуринъ, и Глафира Семеновна отдала ему пачку кружевъ.
Въ купэ вагона лѣзли носильщики въ синихъ блузахъ съ предложеніемъ своихъ услугъ.
XXXIII
Переѣхали итальянскую границу. Таможенные досмотрщики не придирались при осмотрѣ вещей, а потому переѣздъ произвелъ на всѣхъ пріятное впечатлѣніе…. Пріятное впечатлѣніе это усилилось хорошимъ и недорогимъ буфетомъ на пограничной станціи, гдѣ всѣ съ удовольствіемъ позавтракали. Италія сказывалась: мясо было уже подано съ макаронами. Съ макаронами былъ и супъ, тарелку котораго захотѣла скушать Глафира Семеновна. Колобки яичницы были тоже съ какими-то накрошенными не то макаронами, не то клецками. Къ супу былъ поданъ и бѣлый хлѣбъ въ видѣ сухихъ макаронъ палочками, вкусомъ напоминающій наши баранки. Начиналось царство макаронъ.
– Въ четырехъ сортахъ макароны. Замѣтили, господа? Вотъ она Италія-то! обратила вниманіе мужчинъ Глафира Семеновна. – А какіе люди-то при досмотрѣ хорошіе! Ни рытья, ни копанья въ чемоданахъ. Пуще всего я боялась за кусокъ шелковаго фая, который везу изъ Парижа. Положила я его въ сакъ-вояжъ, подъ бутерброды и апельсины, а сверху была бутылка вина, такъ чиновникъ даже и не заглянулъ туда. Видитъ, что откупоренная бутылка и булки. “Манжата”? говоритъ. Я говорю “манжата”. Ну, и налѣпилъ мнѣ сейчасъ на сакъ-вояжъ билетикъ съ пропускомъ. – И такой легкій здѣсь языкъ, что я сразу поняла. По французски ѣда – манже, а по итальянски манжата.
– Фу, ты пропасть, какъ легко! Стало быть, ежели деньги по французски – аржанъ, а по итальянски аржанто? спросилъ Николай Ивановичъ.
– Да, должно быть, что такъ.
Съ отъѣзда изъ Монте-Карло Николай Ивановичъ еще въ первый разъ заговорилъ безъ раздраженія. Снисходительная таможня, хорошій и недорогой буфетъ и неторопливая остановка на станціи больше часа и на его хорошо подѣйствовали.
– Только франкъ здѣсь ужъ не франкъ, а лира называется. Помните, продолжала Глафара Семеновна.
– Да, да… Сейчасъ при расчетѣ я говорю гарсону: франкъ, а онъ мнѣ отвѣчаетъ: лира, лира. Вотъ что лира-то значитъ! Коньякъ только здѣсь дорогъ. До сихъ поръ по французскому счету мы все платили по полуфранку за пару рюмокъ, а здѣсь ужъ на франкъ пары рюмокъ не даютъ.
– Стало быть “вивъ ля Франсъ” совсѣмъ ужъ кончилось? спросилъ Конуринъ.
– Кончилось, кончилось. Италія безъ подмѣса началась. Видишь, основательные люди… уже вокругъ не суетятся, никуда не спѣшатъ, на станціи по часу сидятъ, отвѣчалъ Николай Ивановичъ, мало-по-малу приходя въ хорошее расположеніе духа.
Вотъ звонокъ. Прибѣжалъ носильщикъ, схватилъ багажъ и сталъ звать Ивановыхъ и Конурина садиться въ вагонъ, кивая имъ на платформу и бормоча что-то по итальянски.
– Идемъ, идемъ… привѣтливо закивала ему въ сбою очередь Глафира Семеновна.
Направились къ вагонамъ. У вагоновъ, на платформѣ, два жирные смуглые бородача-брюнета играли на мандолинѣ и гитарѣ и пѣли.
– Вотъ она Италія-то! Запѣли, макаронники… – подмигнулъ на нихъ Конуринъ.
– А что-жъ… Лучше ужъ пѣніемъ деньги выпрашивать, чѣмъ разными шильническими лошадками, да вертушками ихъ у глупыхъ путешественниковъ выгребать, – отвѣчалъ Николай Ивановичъ. – Все-таки себѣ горло деретъ, трудится, вонъ приплясываетъ даже. На тебѣ лиру, мусье, выпей за то, что мы выбрались наконецъ изъ игорнаго вертепа, – подалъ онъ бородачу монету.
– Здѣсь уже не мусье, а синьоръ, – поправила его Глафира Семеловна.
Поѣздъ тронулся. Въ купэ вагона было сидѣть удобно. Ивановы и Конуринъ опять были только втроемъ. Начались итальянскія станціи, изукрашенныя роскошною растительностью. Вотъ Бордигера, вотъ Оспедалетти, Санремо, Порто-Мауржзіо, Онеліо, Алясіо. Туннели попадались рѣже. Виды на море и на горы были по прежнему восхитительны. Повсюду виноградники, фруктовые сады, въ которыхъ работали смуглыя грязныя итальянки съ цѣлой копной всклокоченныхъ волосъ на головахъ. Такія же грязныя итальянки появлялись и при остановкахъ на станціяхъ съ корзинками апельсиновъ и горько-кисленькимъ виномъ Шіанти (Chianti) въ красивенькыхъ пузатенькихъ бутылочкахъ, оплетенныхъ соломой и украшенныхъ кисточками изъ красной шерсти. Конуринъ и Ивановы почти на каждой станціи покупали эти хорошенькія бутылочки, и морщась, выпивали ихъ. Мандолины бряцали тоже на каждой станціи и въ окна вагоновъ протягивали свои рваныя шляпы ихъ владѣльцы-музыканты съ лихими черными усами или бородами и глазищами по ложкѣ и выпрашивали мѣдныя монетки. Босые и съ непокрытыми головами мальчики и дѣвочки носили свѣжую воду въ глиняныхъ кувшинахъ и предлагали ее желающимъ. Нѣкоторые изъ мальчишекъ плясали передъ окнами вагоновъ и выпрашивали подаяніе. Охотники до развлеченій кидали имъ мѣдныя монеты на драку и начиналась свалка. Дѣвочки кидали въ окна букетики цвѣтовъ и тоже выпрашивали у пассажировъ монетки. Желѣзнодорожное начальство снисходительно относилось и съ оборванцамъ музыкантамъ, и къ грязнымъ торговкамъ, и съ полуголымъ нищимъ мальчишкамъ и дѣвченкамъ. Это рѣзко бросалось въ глаза послѣ нѣмецкихъ и французскихъ желѣзныхъ дорогъ.
Вечерѣло. Проѣхали: Савону съ узломъ желѣзныхъ дорогъ и приближались съ Генуѣ. Утомленный дорогой и изрядно выпившій вина Шіанти, Конуринъ растянулся на диванѣ купэ и спалъ крѣпкимъ сномъ. Дремалъ и Николай Ивановичъ, клюя носомъ. Глафира Семеновна читала книжку итальянскихъ разговоровъ и твердила себѣ подъ носъ:
– Супъ – минестра, телячье жаркое – аросто дивительо, папате – картофель, окорокъ – прескіуто, колбаса – салами, рагу – стуфатино, сладкій пирогъ – кростата ля фрути, цвѣтная капуста – кароли фіори, апельсинъ – оранчіо или портогальо.
Прочитавъ столбецъ до конца, она снова начинала затверживать эти слова. Николай Ивановичъ проснулся, открылъ глаза и спросилъ:
– Доходишь-ли?
– По немножку дохожу. Вѣдь все для васъ хлопочу и учусь, а вы этого не чувствуете!
– Кажется, языкъ не трудный. Манже – манжато, аржанъ – аржанто. Какъ красное-то вино по итальянски?
– Вино неро.
– Вино неро, вино неро. По русски вино, а по ихнему вино. Чего-жъ тутъ! Даже съ нашимъ схоже.
– Баня – тоже и по итальянски бани, сказала она ему.
– Скажи на милость! Стало-быть мы къ итальянцамъ-то ближе, чѣмъ къ французамъ. А какъ бѣлое виню?
– Вино бьянко.
– Вино бьянко. Фу, какъ легко! Да это я сразу…
– Яблоки по французски помъ, а по ихнему поми. Сыръ – фромажъ, а по ихнему – форманно.
– Стало быть ты по итальянски-то будешь свободно разговаривать?
– Да, думаю, что могу. Особенно мудренаго, дѣйствительно, кажется, ничего нѣтъ. Очень многія слова почти какъ по французски. Вотъ только гостинница не готеліо, а альберго называется. Альберго, альберго… Вотъ это самое главное, чтобы не забыть. Гарсонъ – ботега.
– Какъ?
– Ботега…
– Ботега… ботега… Фу, ты пропасть! Вѣдь вотъ теперь надо вновь привыкать. Только къ гарсону привыкли, а теперь вдругъ ботегой зови.
– Также можно и камерьере гарсона звать. Также откликнется. Для гарсона два названія.
Конуринъ бредилъ. Ему, очевидно, снилась рулетка.
– Ружъ… Ружъ… Пятакъ на ружъ… и пятакъ на эмперъ… – бормоталъ онъ.
– Рьянъ не ва плю! – поддразнила его Глафира Семеновна, заучившая выкрикъ крупье, но Конуринъ продолжалъ спать.
ХХXIV
Проѣхали Геную. Стемнѣло. Конуринъ и Николай Ивановичъ, благодаря дешевому вину Шінанти, на которое они накинулись на первыхъ итальянскихъ станціяхъ, спали крѣпкимъ сномъ. Сна ихъ не могли потревожить ни мандолинисты, бряцающіе на каждой станціи, ни нищіе мальчишки, лѣзущіе въ окна вагоновъ, ни всевозможные торговки и торговцы, выкрикивающіе свой товаръ. Ихъ не интересовало даже, когда они пріѣдутъ въ Римъ. Глафира Семеновна бодрствовала и была въ тревогѣ. Изъ прочитанныхъ романовъ ей вспомнилось, что Италія страна разбойниковъ, бандитовъ и въ голову ей лѣзло могущее быть ночью нападеніе бандитовъ. Къ тому-же, со станціи Спеція стали появляться на платформахъ мрачные итальянцы въ шляпахъ съ необычайно широкими полями и въ цвѣтныхъ рубахахъ, безъ пиджаковъ и жилетовъ, очень напоминающіе тѣхъ бандитовъ, которыхъ она видѣла на картинкахъ. Ей казалось даже, что они, разговаривая между собой, сверкали глазами въ ея сторону, какъ-бы указывая на нее. Итальянецъ-кондукторъ, посмотрѣвъ два раза находящіеся у ней и у мужчинъ билеты и зная, что билеты до Рима, ни разу уже больше не заглядывалъ въ ихъ купэ. И это казалось Глафирѣ Семеновнѣ подозрительнымъ. Ей лѣзло въ голову, что кондукторъ въ стачкѣ съ итальянцами въ шляпахъ съ широкими полями и въ цвѣтныхъ рубахахъ.
“Нарочно и не заглядываетъ къ намъ въ купэ, чтобъ бандиты могли влѣзть къ намъ и ограбить насъ”, мелькало у ней въ головѣ.
Какъ на грѣхъ, одного такого итальянца, похожаго на бандита, съ красной ленточкой на шляпѣ, съ усами въ добрую четверть аршина и съ давно небритымъ подбородкомъ, покрытымъ черной щетиной, ей пришлось уже увидѣть три раза около ея окна. Очевидно, онъ ѣхалъ съ ними въ одномъ поѣздѣ и Глафирѣ Семеновнѣ казалось уже, что онъ слѣдитъ за ней, за ея мужемъ и Конуринымъ и выбираетъ только моментъ, чтобы напасть на нихъ Она не вытерпѣла и разбудила мужа.
– Что такое? Пріѣхали развѣ въ Римъ? – съ просонья спрашивалъ Николай Ивановичъ, поднимаясь и протирая глаза.
– Какое пріѣхали! Неизвѣстно, когда еще пріѣдемъ-то, – отвѣчала она плаксиво. – Спрашиваю на каждой станціи всѣхъ пробѣгающихъ мимо окна желѣзнодорожниковъ “Ромъ матенъ или суаръ” – и ничего не отвѣчаютъ. Не знаю даже ночью сегодня пріѣдемъ, или завтра утромъ, или днемъ. Спрашиваю, а они машутъ руками.
– Да должно быть не понимаютъ по французски-то. Ты-бы по-итальянски… Не можешь?
– Не могу. Я только еще съѣдобныя слова успѣла выучить.
– Стало быть, не знаешь, какъ утро и вечеръ по-итальянски?
– Не знаю. Только про кушанье успѣла…
– Такъ посмотри въ словарькѣ-то.
– Темно. А печать, какъ на зло, мелкая. При этомъ освѣщеніи въ фонаряхъ, ничего не видать.
На глазахъ у Глафиры Семеновны навернулись слезы.
– Доѣдемъ какъ-нибудь – сказалъ Николай Ивановичъ ей въ утѣшеніе и снова началъ укладывать свои ноги на диванъ. – Крикнутъ “Ромъ” – вотъ, значитъ, и пріѣхали.
– Ты опять спать? – спросила раздраженно Глафира Семеновна.
– Да что-же мнѣ дѣлать-то? Ужасти какъ дремлется.
– Полно тебѣ дрыхнуть-то! Вѣдь по Италіи ѣдемъ, а не по какому другому государству.
– А что-жъ такое Италія?
– Дуракъ! Совсѣмъ дуракъ.
– Чего-же ты ругаешься!
– По странѣ бандитовъ ѣдемъ, гдѣ на каждомъ шагу, судя по описаніямъ, должны быть разбойники, а вы съ Конуринымъ дрыхните.
– Да что ты! – испуганно проговорилъ Николай Ивановичъ.
– Не читаете вы ничего, оттого и не знаете. Бандиты-то гдѣ? Въ какомъ государствѣ? Ничего развѣ не слыхалъ про бандитовъ? Здѣсь-то первое разбойничье гнѣздо и есть.
– Слыхать-то слыхалъ и даже читалъ… Но неужели-же въ поѣздѣ?..
– У насъ въ поѣздахъ грабятъ, а не только что здѣсь. Вскочитъ въ купэ, табаку нюхательнаго въ глаза кинетъ, за горло схватитъ, деньги и часы вытащитъ – вотъ тебѣ и удовольствіе.
И Глафира Семеновна разсказала мужу о подозрительныхъ личностяхъ, которыхъ она уже видѣла на станціяхъ, разсказала какъ одинъ изъ нихъ черномазый съ красной ленточкой на шляпѣ видимо уже слѣдитъ за ними. Николай Ивановичъ встрепенулся и сталъ будить Конурина:
– Иванъ Кондратьичъ! Вставай! Проснись!
Конуринъ не поднимался и не просыпался.
– Три пятака… Только три пятака на енперъ поставлю… – бормоталъ онъ сквозь сонъ.
– И во снѣ-то въ рулетку, подлецъ, играетъ! Какая тутъ рулетка! Тутъ хуже рулетки. Проснись, говорятъ тебѣ!
Конурина растолкали и разсказали ему въ темъ дѣло. Понялъ онъ не сразу и сидѣлъ, выпуча глаза.
– Разбойниковъ здѣсь много. По такой мѣстности мы теперь ѣдемъ, гдѣ разбойниковъ очень много, старалась втолковать ему Глафира Семеновна.
– Разбойниковъ?
– Да, да, бандитовъ. Нападаютъ и грабятъ…
– Фу-у! протянулъ Конуринъ. – Вотъ такъ заѣхали въ хорошее мѣстечко! Какой, спрашивается, насъ чортъ носитъ по такимъ палестинамъ? Изъ хорошей спокойной жизни и вдругъ въ разбойничье гнѣздо! Надо будетъ деньги въ сапогъ убрать, что-ли!
Онъ кряхтѣлъ и началъ разуваться.
– Не спать надо, бодрствовать и быть на сторожѣ – вотъ самая лучшая охрана, говорила Глафира Семеновна. – А вы дрыхнете, какъ сурки.
– Да вѣдь ты насъ не надоумила, а я зналъ, дѣйствительно зналъ, что въ Италіи эти самые бандиты существуютъ, но совсѣмъ изъ ума вонъ объ нихъ, – сказалъ Николай Ивановичъ и тоже сталъ стаскивать съ себя сапоги, прибавивъ:– Въ сапоги-то деньги запрячешь, такъ, дѣйствительно, будетъ дѣло понадежнѣе! Гдѣ твоя брилліантовая браслетка, Глаша?
– Въ баульчикѣ.
– Вынь ее оттуда и засунь за корсажъ. Да поглубже запихай.
– Въ самомъ дѣлѣ надо спрятать. Я и кольца и серьги туда… сказала Глафира Семеновна.
– Клади! Клади! Удивительное дѣло, какъ намъ эти бандиты раньше въ голову не пришли! бормоталъ Николай Ивановичъ, опоражнивая кошелекъ отъ золота и бумажникъ отъ банковыхъ билетовъ и запихивая все это въ чулокъ.
Перекладывала изъ баула за корсажъ и Глафира Семеновна свои драгоцѣнности.
– Ты сверху-то, Глаша, носовымъ платкомъ заложи. Даже законопать хорошенько, совѣтовалъ Николай Ивановичъ женѣ.
– Да ужъ знаю, знаю… Не спите только теперь.
– Какой тутъ сонъ, коли эдакая опасность! отвѣчалъ Конуринъ. – Суньте, матушка, и мой брилліантовый перстень къ вамъ туда-же, а то въ сапогъ-то онъ у меня не укладывается.
– Нѣтъ, нѣтъ, у меня все полно. Запихивайте у себя за голенищу.
– Боюсь, какъ-бы не выпалъ изъ-за голенищи.
– Перевяжите голенищу. Вотъ вамъ веревочка. А ты, Николай Ивановичъ, вынь револьверъ. Все лучше. Люди видятъ оружіе – и сейчасъ другой разговоръ.
Николай Ивановичъ досадливо чесалъ затылокъ.
– Вынимай-же! Чего медлишь? крикнула на него жена.
– Вообрази, душечка. я револьверъ въ сундукъ запряталъ, а сундукъ въ багажѣ, отвѣчалъ онъ…
– Только этого недоставало! Для чего-же тогда его съ собой брать было!..
– Да вотъ поди-жъ ты! Отъ Берлина до Парижа ѣхали, такъ лежалъ онъ у меня въ ручномъ сакъ-вояжѣ и ни разу не понадобился, а тутъ я его и сунулъ въ сундукъ.
– Самое-то теперь проѣзжаемъ мы такое мѣсто, гдѣ нуженъ револьверъ – а у васъ револьверъ въ багажѣ!
– Да что-жъ ты подѣлаешь! Ужъ и ругаю я себя, да дѣлу не поможешь.
– Хотите я выну свои дорожный ножикъ? Онъ совсѣмъ на манеръ кинжала, проговорилъ Конуринъ.
– Да, конечно-же, выньте и положите на видномъ мѣстѣ. Но главное, не спать!
– Какой тутъ сонъ! Съ меня какъ помеломъ сонъ теперь смело.
Конуринъ досталъ ножикъ и, открывъ его, положилъ около себя.
Пріѣхали на станцію. На платформѣ опять показался черномазый итальянецъ съ красной ленточкой на шляпѣ и съ щетиной на подбородкѣ.
– Вотъ, вотъ онъ… Нѣсколько ужъ станцій за нами слѣдитъ, шляется мимо окна и заглядываетъ въ купэ, указывала Глафира Семеровна. – И у него есть сообщникъ, такой-же страшный.
– Дѣйствительно, рожа ужасно богопротивная. Беременной женщинѣ такая рожа приснится, такъ нехорошо можетъ быть, отвѣчалъ Конуринъ и выставилъ итальянцу изъ окна на показъ свой дорожный ножикъ, повертывая его.
– Фу, какая досада, что мой револьверъ въ багажѣ! вздыхалъ Николай Ивановичъ.
Остатокъ ночи мужчины уже больше не спали.
XXXV
Начало свѣтать. Взошло солнце. Станціи стали попадаться рѣже. Роскошная растительность исчезла, исчезли и шикарныя виллы. Ни пальмъ, ни апельсинныхъ и лимонныхъ деревьевъ. Исчезли и горы. Ѣхали по луговой равнинѣ, залитой еще кое-гдѣ весенней водой. Деревца попадались только изрѣдка и то какія-то убогія, чуть начинающія распускаться. Не видать было и народа на поляхъ. Только то тамъ, то сямъ бродили волы по лугу. Вмѣсто виллъ показались развалины каменныхъ строеній, груды строительнаго мусора и щебня. Мѣстность была совсѣмъ неприглядная, даже мѣстами убогая, болотистая, поросшая голымъ сѣвернымъ кустарникомъ.
– Боже мой, ужъ въ Римъ-ли мы ѣдемъ? Не завезли-ли насъ въ другое какое-нибудь мѣсто, вмѣсто Италіи? – тревожилась Глафира Семеновна, разсматривая окрестности и обращаясь къ своимъ спутникамъ.
– Не знаю, матушка, ничего не знаю, отвѣчалъ Николай Ивановичъ. – Ты путеводительница,
– Нѣтъ, я къ тому, что гдѣ-же апельсинныя деревья?
– Какія тутъ апельсинныя деревья! Вся мѣстность на Новгородскую губернію смахиваетъ. Вонъ верба по канавамъ растетъ.
– Вотъ штука-то будетъ, если насъ въ другое мѣсто завезли!
– А въ какую мѣстность насъ могутъ, кромѣ Италіи, завести? спрашивалъ Конуринъ.
– Да ужъ и ума не приложу… разводила руками Глафира Семеновна. – спросить не у кого… Не понимаютъ, не отвѣчаютъ, махаютъ головами.
– Э, да все равно! Послѣ Монте-Карлы этой самой я готовъ хоть къ туркамъ, сказалъ Конуринъ. – Мухоѣдане – невѣрные, а ужъ навѣрное такъ не ограбятъ, какъ ограбили насъ въ Монте-Карлѣ и въ Ниццѣ.
Остановились на полустанкѣ. Опять продажа вина Шіанти въ красивенькихъ бутылочкахъ. Гарсонъ въ курткѣ и зеленомъ передникѣ совалъ въ окна чашки съ кофе на подносѣ, булки. Толпился народъ въ шляпахъ съ широкими полями и галдѣлъ.
– Судя по шляпамъ, мы въ Италіи, да и по итальянски болтаютъ, проговорила Глафира Семеновна. – Нѣтъ, мы въ Италіи, только ужъ на апельсинное-то царство все вокругъ нисколько не похоже.
Она высунулась изъ окна и кричала ни къ кому особенно не обращаясь:
– Синьоръ! Ромъ… У е Ромъ?.. Ромъ е луанъ анкоръ?
– Roma? переспросилъ гарсонъ съ подносомъ чашекъ съ кофе на плечѣ и, махнувъ рукой по направленію, куда стоялъ паровозъ, забормоталъ что-то по итальянски.
– Нѣтъ, въ Римъ ѣдемъ… Слава Богу, не спутались, обратилась Глафира Семеновна къ мужу и Конурину. – Но отчего-же дорога-то такая неприглядная!
Снова тронулись въ путь. Развалины зданій начали попадаться чаще. Виднѣлись полуразрушенныя арки, обсыпавшіяся каменныя галлереи, повитыя плющемъ.
– Словно Мамай съ войскомъ прошелъ – вотъ какое мѣстоположеніе, замѣтилъ Конуринъ, смотря въ окно.
Въ купэ наконецъ влѣзъ кондукторъ и сталъ отбирать билеты.
– Ромъ? спросила Глафира Семеновна.
– Roma, Roma… закивалъ онъ головой.
– Слава Богу, подъѣзжаемъ… А только и мѣстность-же!
Вдали виднѣлся громадный городъ съ множествомъ куполовъ церквей. Развалины направо и налѣво дороги стояли уже шпалерой. Вотъ и крытый желѣзнодорожный дворъ, куда они въѣхали. Какъ въ муравейникѣ кишилъ народъ и между ними бросалось въ глаза множество католическихъ монаховъ въ черныхъ одеждахъ, въ коричневыхъ, въ бѣлыхъ, въ синихъ, въ шляпахъ и въ капюшонахъ.
– Римъ! Римъ! По попамъ вижу! воскликнулъ Николай Ивановичъ. – Вонъ сколько ксендзовъ!
Поѣздъ остановился. Глафира Семеновна выглянула изъ окна и стала звать носильщика.
– Факино! Факино! Иси! кричала она, прочитавъ въ книжкѣ діалоговъ, какъ зовется по итальянски носильщикъ. – Теперь вотъ вопросъ, въ какую гостинницу мы поѣдемъ, обратилась она къ мужчинамъ.
– А надо такъ, какъ въ Ниццѣ. Первая гостиничная карета, которая попадется – въ ту и влѣземъ, отвѣчалъ Николай Ивановичъ.
Носильщикъ не заставилъ себя долго ждать, схватилъ ручной багажъ и потащилъ его изъ вагона. У станціи, на улицѣ, стояло множество омнибусовъ изъ гостинницъ. Сопровождавшіе ихъ проводники, въ фуражкахъ съ позументами, махали руками, выкрикивали названія своихъ гостинницъ и заманивали въ кареты путешественниковъ. Первая карета была съ надписью: “Albergo della Minerwa” и Николай Ивановичъ вскочилъ въ нее.
– Дуе камера? Вузаве дуе камера? спрашивала Глафира Семеновна проводника, показывая ему два пальца и тыкая себя въ грудь.
– Садись. Чего тутъ спрашивать! Довезутъ.
Проводникъ, однако, оказался говорящимъ кое-какъ по французски.
– Prenez place, madame, – сказалъ онъ и подсадилъ Глафиру Семеновну въ карету.
Съ десятокъ нищихъ, въ лохмотьяхъ и въ кожанныхъ сандаліяхъ, – мужчинъ и женщинъ съ грудными ребятами, завернутыми въ грязныя тряпки, – тотчасъ-же окружили ихъ, выпрашивая “уна монета”’.
Но вотъ багажъ взятъ и омнибусъ тронулся. Широкія площади чередовались съ узенькими переулками, черезъ которыя были перетянуты веревки и на нихъ сушилось тряпье, дѣтскія подстилки. Были вывѣшены даже перины на просушку. Переулки были переполнены съѣстными лавченками съ вывѣшенными надъ дверьми зеленью, помидорами, вѣтками съ апельсинами, колбасами, сыромъ въ телячьихъ желудкахъ, мясомъ, битыми голубями. Около нѣкоторыхъ лавчонокъ дымились жаровни и на нихъ варились бобы и макароны въ котлахъ. У лавокъ было грязно, насорено бумагой, объѣдками, апельсинными корками. Воняло прѣлью, тухлятиной. Бродили тощія собаки и обнюхивали сваленную у лавокъ въ груды цвѣтную капусту, выставленную въ мѣдныхъ тазахъ и большихъ глиняныхъ чашкахъ вареную кукурузу, бобы, фасоль. Площади были пыльны и мѣстами поросли травой, дома въ переулкахъ давно некрашены, не ремонтированы, съ обсыпавшейся штукатуркой, кой-гдѣ съ выбитыми стеклами.
И монахи, монахи безъ конца, на каждомъ шагу монахи!
– Да неужели-же это Римъ! Господи Боже мой, я его совсѣмъ другимъ воображала, произнесла Глафира Семеновна,
– И я тоже… отвѣчалъ Николай Иаановичъ. – Вотъ это должно-быть древности египетскія, указалъ онъ на громадную древнюю колонну, поросшую травой.
– Какія-же египетскія-то! Въ Римѣ, такъ римскія. Изъ-за нихъ сюда многіе и ѣдутъ, чтобы посмотрѣть.
– Ну, изъ-за этого не стоитъ ѣздить, сказалъ Конуринъ. – Вотъ папу римскую посмотрѣть – дѣло другое.
– А вотъ и фонтанъ. Смотрите, фонтанъ какой прекрасный! – указывала Глафира Семеновна. – Слава Богу, на хорошую улицу выѣзжаемъ. Вотъ, вотъ и приличные магазины. А я ужъ думала, что весь Римъ состоитъ изъ грязныхъ переулковъ.
Проводникъ при омнибусѣ, стоя на подножкѣ, говорилъ названія улицъ, зданій и церквей, мимо которыхъ проѣзжали. Церкви также были сѣрыя, не привѣтливыя, съ обсыпавшейся всюду штукатуркой, съ отбитымъ мокрымъ цоколемъ. Распахнутыя двери церквей были завѣшаны полотнищами грязнаго бѣлаго и зеленаго сукна, на папертяхъ сидѣли и стояли нищіе въ грязныхъ лохмотьяхъ; босые мальчишки съ головами, повязанными тряпицами, играли въ камушки.
Опять свернули въ узкій переулокъ и покатили по крупной каменной тряской мостовой.
– Синьоръ! А гдѣ папа? Папа ромъ? Я папы вашего не вижу, – спрашивалъ Николай Ивановичъ проводника.
Тотъ улыбнулся, пробормоталъ что-то смѣсью итальянскаго съ французскимъ и указалъ рукой направленіе, гдѣ живетъ папа.
Выѣхали изъ переулка, потянулись опять развалины древнихъ зданій. Развалины, роскошные старинные дворцы, грязные переулки и богатые магазины съ дорогими товарами чередовались безъ конца. Снова переулокъ. Свернули на piazza della Minerva съ колонной, стоящей на слонѣ, и остановились около темнаго непригляднаго дома. Вывѣска гласила, что это была. гостинница Минерва.
XXXVI
Часа черезъ три послѣ пріѣзда Ивановы и Конуринъ выходили уже изъ гостинницы.
Они отправлялись осматривать городъ и его достопринѣчательности. Гостинница произвела на нихъ пріятное впечатлѣніе, хотя, какъ и всюду во время ихъ заграничнаго путешествія, въ ней не оказалось русскаго самовара, который они требовали, чтобъ заварить чай. За двѣ комнаты, очень приличныя, взяли только по пяти франковъ. Управляющій гостинницы говорилъ по французски, нашелся даже корридорный слуга, знающій французскія слова, такъ что Глафирѣ Семеновнѣ не пришлось даже покуда пускать въ ходъ и итальянскихъ словъ, которыя она съ такимъ усердіемъ изучала по книжкѣ “Разговоровъ” во время пути. Выходя изъ гостинницы на прогулку, она, какъ и всегда, вырядилась во все лучшее и нацѣпила даже на себя брилліантовыя брошь, браслетку и серьги. Это не уклонилось отъ наблюденія Николая Ивановича.
– Зачѣмъ ты брилліанты-то на себя надѣла? сказалъ онъ. – Знаешь, что Италія страна бандитовъ, сама-же намъ это разсказывала и вдругъ нацѣпила на себя брилліанты.
– Ну, вотъ… Я про дорогу говорила, а Римъ городъ, обширный городъ, самъ папа римскій въ немъ живетъ, такъ какіе-же могутъ быть тутъ бандиты! Да и какая масса народу повсюду на улицахъ. Вѣдь мы ѣхали, видѣли. Раннее утро давеча было, а и то народу повсюду страсть…
– Нѣтъ, а я, барынька, все-таки мои капиталы изъ сапога не вынулъ, сообщилъ Конуринъ. – Золотой кругляшокъ вотъ на всякій случай у меня въ кошелькѣ вмѣстѣ съ парой франковъ болтается, а остальной истинникъ въ сапогѣ. Да и лучше оно такъ-то, спокойнѣе. Налетишь на какую-нибудь рулетку, игру въ лошадки, такъ только и объегорятъ тебя на золотой. Вѣдь сапогъ при всей публикѣ съ ноги стаскивать не будешь, чтобы деньги оттуда на отыгрышъ доставать.
– Да нѣтъ здѣсь рулетки, нѣтъ здѣсь лошадокъ. Римъ вовсе не этимъ славится, – успокоивала его Глафира Семеновна.
– Все-таки спокойнѣе, когда деньги подъ пяткой въ чулкѣ. Человѣкъ слабъ.
– Не рулеткой Римъ славится, а своими древностями, развалинами, церквами – вотъ и все.
– А ромъ-то, ромъ… Вѣдь вы говорили, что ромъ здѣсь очень хорошій, оттого французы Римъ Ромомъ и зовутъ.
– Вовсе я никогда этого не говорила. Это вы сочинили. Про Римъ я читала. Здѣсь нужно прежде всего развалины смотрѣть, потомъ знаменитый соборъ Петра.
– Прежде всего папу римскую.
– Да папу въ соборѣ за обѣдней и увидимъ. А теперь возьмемъ извощика и пусть онъ насъ возитъ по развалинамъ. Колизей… Тутъ есть Колизей… Театръ эдакій, циркъ, гдѣ людей за наказаніе заставляли съ дикими звѣрями биться. Вотъ туда мы и поѣдемъ,
– Да, да… И мнѣ говорили, что этотъ самый Колизей нужно посмотрѣть, когда будемъ въ Римѣ, подхватилъ Николай Ивановичъ.
Разговоръ этотъ происходилъ на дворѣ гостинницы, гдѣ билъ фонтанъ, были разставлены маленькіе столики и за ними сидѣли постояльцы гостинницы.
Они вышли на улицу. Ихъ окружило нѣсколько рослыхъ оборванцевъ. Оборванцы эти, мѣшая итальянскія, французскія и нѣмецкія слова, совали имъ въ руки альбомы видовъ Рима въ красныхъ переплетахъ, и выкрикивали: “Coliseum… Pantheon… Forum Romanum… Basilica Julia… Palazzi de Cesari”…
– Вотъ, вотъ… И здѣсь предлагаютъ видъ Колизея… – сказала Глафира Семеновна, взявъ одинъ изъ альбомовъ.
– Una lira!.. – кричалъ одинъ изъ оборванцевъ, суя альбомчикъ и Конурину, и уступая книжку за франкъ.
– Mezza lira! – прибавилъ другой, уступая книженкууже за полъ-франка.
– Брысь! Чего вы пристали! – отбивался отъ нихъ Конуринъ.
Съ Николаю Ивановичу подбѣжала оборванная дѣвочка-цвѣточница, подпрыгнула, сунула ему въ наружный боковой карманъ жакетки букетикъ фіалокъ и стала просить денегъ.
– Ну, народъ итальянцы! Да это хуже жидовъ по назойливости! – разводилъ тотъ руками.
Только что Глафира Семеновна купила себѣ маленькій альбомчикъ за полъ-лиры, какъ тотъ-же продавецъ сталъ ей навязывать большой альбомъ за двѣ лиры. Приковылялъ какой-то старикъ съ длинными волосами, въ соломенной шляпѣ и на костылѣ и совалъ четки изъ черныхъ бусъ. Цвѣточница и ей успѣла засунуть букетикъ фіалокъ и выпрашивала монетку. Ивановы и Конуринъ были буквально осаждены со всѣхъ сторонъ.
– Коше! Коше! замахала руками Глафира Семеновна, подзывая съ себѣ одного изъ стоявшихъ въ отдаленіи извощиковъ.
Нѣсколько извощиковъ взмахнули бичами и подкатили къ нимъ свои коляски, направляя лошадей прямо на продавцовъ. Началась перебранка. Продавцы показывали извощикамъ кулаки, извощики щелкали бичами.
– Садитесь, господа, скорѣй въ коляску. Садитесь! А то насъ порвутъ! кричала мужу и Конурину Глафира Семеновна.
Всѣ вскочили въ коляску.
– Алле, алле, коше! приказывала Глафира Семеновна, впопыхахъ.
Коляска тронулась, но оборванцы побѣжали за коляской, суя сѣдокамъ свои товары, и только пробѣжавъ шаговъ съ полсотни отстали отъ нея, произнося въ слѣдъ угрозы извощику. Извощикъ обернулся и спрашивалъ что-то у сѣдоковъ.
– Разбери, что онъ говоритъ! пожимала плечами Глафира Семеновна. – Ву парле франсе? спросила она его.
– Si, madame, утвердительно кивнулъ онъ ей головой и опять заговоршгъ на непонятномъ ей языкѣ.
– Да должно-быть онъ спрашиваетъ, куда надо ѣхать, замѣтилъ Никонай Ивановичъ.
– Ахъ, да… И въ самомъ дѣлѣ… Вѣдь я не сказала ему, куда ѣхать. Мы поѣдемъ осматривать развалины… Рюинъ, коше… Вуаръ рюинъ… отдавала она приказъ. – Колизеумъ. Вуаръ Колизеумъ…
– Ah, Coliseum! Si, madame…
– Папу римскую вези показывать, мусью извощикъ! кричалъ въ свою очередь Конуринъ.
– Иванъ Кондратьичъ… Бросьте. Не сбивайте его… останавливала Конурина Глафира Семеновна. – Сначала развалины посмотримъ.
– Ну, въ развалины, такъ въ развалины, мнѣ все равно. Только не въ рулетку! Колизеумъ – это древній театръ, циркъ… А буфетецъ тамъ есть, чтобъ самаго лучшаго римскаго ромцу выпить было можно?
– Ахъ, Боже мой, да почемъ-же я знаю! Вѣдь и я также, какъ и вы, въ первый разъ въ Римѣ.
Начали попадаться по дорогѣ развалины. Извощикъ оборачивался съ сѣдокамъ, указывалъ на древности бичомъ и говорилъ безъ умолку.
– Глаша! что онъ говоритъ? спрашивалъ жену Николай Ивановичъ.
– Рѣшительно ничего не понимаю! пожимала та плечами. – Сказалъ, что говоритъ по французски, когда я его давеча спрашивала, а теперь бормочетъ по итальянски.
– Да и не надо понимать. Пускай его бормочетъ, что хочетъ, а мы будемъ ѣздить и смотрѣть, замѣтилъ Конуринъ.
– Однако, должны-же мы знать, какъ эти развалины называются, отвѣчала Глафира Семеновна.
– А зачѣмъ? Вѣдь уѣдемъ отсюда, все равно забудемъ. Видимъ, что развалины, видимъ, что они древнія, такъ что даже травой поросли – съ насъ и довольно.
Подъѣхали къ обширному углубленію, устланному плитами. На днѣ его виднѣлись остатки колоннъ, лежали каменные карнизы. Извощикъ остановился и, указывая на углубленіе, произнесъ:
– Forum Romamim.
– Форумъ Романумъ, передала его слова Глафира Семеновна.
– А что это за штука такая была? Для чего это? – спрашивалъ Конуринъ.
– Да, судя по колоннамъ, должно быть храмъ какой-нибудь идолопоклонническій. Вонъ и идолъ лежитъ, – отвѣчалъ Николай Ивановичъ.
– Идолъ и есть. Чего-же только папа-то смотритъ и не приберетъ его? Христіане, а идола держутъ.
