Текст книги "Сердце огненного острова"

Автор книги: Николь Фосселер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

На Яве она родила пятерых детей, и троих похоронила. А когда рожала последнего ребенка, дочку Дейси, которая сейчас гостила у родственников в Нидерландах, это едва не стоило ей жизни. Она почувствовала на своем плече руку Джеймса и, не оборачиваясь, накрыла ее своей ладонью.

– Конечно, – задумчиво продолжала она, – мы можем заблаговременно снять дом в Бейтензорге и жить там до родов. Я буду там с ней, а ты останешься тут и будешь заниматься хозяйством.

– Ты согласна заботиться о ней? – негромко воскликнул Джеймс и, когда она кивнула, ласково сжал ее плечо. – Мне это очень дорого, спасибо! – Она улыбнулась и ласково похлопала его по пальцам. – Так все же она тебе нравится? – тихо спросил он после недолгого молчания, и она услышала в его голосе робкую надежду.

Между тем Флортье уселась на лужайке, высоко подобрав юбки, так что стали видны ее загорелые голени и даже рюши на панталонах, и играла с Дикси под радостный лай таксы. Марлис ван Хассел нравились открытый, веселый нрав гостьи, а также ее непринужденность и то, что она часто предлагала ей свою помощь. Но Флортье привезла очень много вещей, и из восторженных описаний служанки Тики, убиравшей гостевую комнату, госпожа ван Хассел поняла, что речь шла об элегантных платьях и шляпках, мало пригодных на плантации. К тому же, из застольных разговоров она сделала вывод, что Флортье Дреессен жила в Батавии с комфортом, а тут, в Приангане, все гораздо скромнее, да и не принято тут шиковать. Поэтому ей было трудно представить, как это юное существо когда-нибудь возьмет на себя ведение хозяйства, не говоря уже о плантации, если ей придется подменить Джеймса. Все ходят под Богом, но в свое время Марлис за несколько дней стала вдовой из-за несчастного случая с ее мужем и последовавшей лихорадки. А здешние места хоть и выглядят райскими, но тут под каждым деревом, каждым кустом таится опасность: ядовитые змеи или опасные насекомые. Сюда надо добавить природные катаклизмы, оползни и коварные болезни; так что жизнь тут полна непредсказуемых вещей.

– Мы ведь совсем мало знаем о ней, – нерешительно проговорила она и пригладила на себе кебайю.

Джеймс сунул руки в карманы и поводил босой ступней по каменному полу.

– Вы с отцом – вы учили меня и Ди, что узнать человека можно быстро и для этого не требуется собирать о нем много фактов. И что характер важнее, чем родословная. – Марлис ван Хассел улыбнулась; ей нравилось, что Джеймс по-прежнему называл свою сестру ее детским прозвищем.

– Это правда, – согласилась она.

На лужайке Флортье хватала таксу то за уши, то за хвост и заливалась смехом, когда собака крутилась волчком и с довольным ворчанием пыталась тяпнуть ее за руку, но тут же падала на спину и подставляла брюхо, чтобы его почесали.

Госпожа ван Хассел невольно улыбнулась.

– Да, мне она нравится, – признала она, наконец. – Только мне хотелось бы, чтобы она была немного старше. Немного крепче.

Какаду издал пронзительный вопль.

Джеймс молчал.

– Флортье… – медленно проговорил он и махнул рукой в сторону сада. – Флортье соединила в себе все, о чем я мечтал, когда представлял себе будущую жену.

Марлис ван Хассел прекрасно понимала, что увидел ее сын в этой девушке. Она была миниатюрная, как местные женщины, чей облик для многих из живущих здесь мужчин превратился со временем в мерку женской красоты. К тому же, у нее были темные волосы, а не светлые голландские, которые мало кто из живших на Яве нидерландцев считал красивыми. Но при этом она выглядела по-европейски благодаря своим светлым глазам и светлой коже. Флортье Дреессен обладала легкостью и жизнерадостным нравом, а их как раз не хватало серьезному Джеймсу, с его сильной волей и рассудительностью. Ведь ему пришлось рано повзрослеть, да к тому же он унаследовал меланхоличный, порой вспыльчивый характер ван Хасселов. Где бы ни была Флортье, Джеймс пожирал ее взглядом; Марлис ван Хассел нередко замечала у обоих разгоряченные лица и блестящие глаза – значит, молодежь тайком целовалась где-нибудь в саду или в углу дома. Мать слишком хорошо знала своего сына, чтобы опасаться, что он позволит себе нечто большее, но при этом догадывалась, сколько сил у него уходило на то, чтобы сдерживать себя. Вместе с тем ее тревожило, что среди соседей-плантаторов пойдут слухи о молодой, незамужней женщине, которая живет под их крышей уже три недели, хотя не приходится им родней. Это могло надолго испортить репутацию их семьи.

Она ласково дотронулась рукой до спины сына.

– Благословляю тебя. От всего сердца.

– Спасибо, мама. – Он взял другую ее руку и горячо поцеловал ее. – Пожелай мне счастья.

Подперев руками широкие бедра, она смотрела, как сын вышел в сад. Тут же к нему с радостным лаем бросилась Дикси и не успокоилась, пока он не почесал ей брюхо. Флортье встала с лужайки и с улыбкой поправила юбку.

Марлис ван Хассел подавила вздох. Разве можно проявлять разборчивость в наши дни, когда так трудно заманить на Яву приличных молодых девушек? Пожалуй, даже и благо, что фройляйн Флортье еще такая юная. В этом возрасте характер еще только формируется, и это облегчит задачу свекрови – воспитать из молодой невестки рачительную жену плантатора.

С гордостью смотрела госпожа ван Хассел на широкую спину своего могучего, красивого сына. Самое время ему найти жену и успокоиться. А она будет заботиться о внуках – настоящих, белых внуках, а не о тех черномазых, которые бегают в кампонгах. Почти у каждой белой семьи там появлялось внебрачное потомство, и Марлис ван Хассел, в отличие от многих женщин с соседних плантаций, упорно предпочитала оставаться в неведении насчет половинок ван Хасселов, родившихся у местных женщин.

Она медленно села на кресло-качалку и сложила на груди руки, словно в молитве.

– Как тебе спалось? Хорошо? – Джеймс смотрел на Флортье сбоку, поэтому ямочки на его щеках были особенно заметны. Он, согнувшись, шел рядом с ней и держал в руке палку, которую, рыча, пыталась вырвать у него Дикси.

– О да, чудесно! – с улыбкой воскликнула Флортье. Здесь, в Расамале, она и вправду спала крепко и без снов – на свежем горном воздухе, промывавшемся каждый день получасовым дождем. По сравнению с влажной жарой в Батавии, здесь было прохладно; ночью Флортье даже накрывалась простыней. – А ты?

– Ну-у… – протянул Джеймс и пожал плечами. – Не особенно хорошо. Я лежал без сна почти всю ночь и думал о некоторых вещах. Мне хотелось ясности.

– О-о, – посерьезнев, отозвалась Флортье и замедлила шаг. – Надеюсь, ничего серьезного, – храбро добавила она.

– Нет, это очень даже серьезно, – ответил Джеймс, нахмурив брови. Он поднял в воздух палку, и Дикси, немного повисев, разжала челюсти и шлепнулась на лапы, но тут же бросилась в новую атаку. Широко размахнувшись, Джеймс далеко закинул палку, и такса радостно понеслась следом за ней.

– Давай присядем? – спросил Джеймс и показал на скамью под плюмериями.

Флортье смогла лишь кивнуть; от тревоги у нее перехватило горло. С дрожью в коленях она села рядом с Джеймсом и, сложив на коленях руки, царапала ногтем подушечку большого пальца. Их сразу окутал тяжелый и сладкий аромат цветов. «Сейчас он отправит меня в Батавию, – крутилось в ее голове. – Я не нужна ему». Мысль о том, что она напрасно сделала ставку на Джеймса, что ей придется уехать не солоно хлебавши, сводила ее с ума.

Примчалась Дикси, криво держа в зубах палку, и примостилась между коленей хозяина. Джеймс стал энергично чесать ей бока, и собака прикрыла в блаженстве глаза и выронила палку из пасти.

– Нравится тебе тут? – тихо поинтересовался Джеймс.

Флортье озадаченно посмотрела на него, но не смогла выдержать его испытующий взгляд из-за внутренней тревоги, рядом с которой снова зашевелилась надежда. Поэтому она обвела глазами пышно цветущий сад и остановилась на доме, так горько разочаровавшем ее поначалу.

Первый этап путешествия, из Батавии до щеголеватого Бейтензорга, занявший полтора часа, был чрезвычайно комфортабельным, потому что они ехали по железной дороге первым классом. Потом они пересели в конную повозку и полдня тряслись то в гору, то с горы по грунтовым дорогам. Вокруг плоского каменного конуса вулкана Салак клубились темные тучи, а холмы и долины, лежавшие у его подножья, были покрыты такой яркой и сочной зеленью, какую Флортье еще не видела. Плантации какао, занимавшие низины, переходили в леса и чайные и кофейные плантации. Все это мерцало, блестело и волнами лежало на холмах, словно сборки на зеленом шелковом платье Флортье. Красная земля источала пряный запах, от густой листвы веяло свежестью и чистотой, а иногда и сладким ароматом цветов.

Небо уже подернулось завесой цвета индиго, а вдалеке рокотал гром, когда повозка проехала мимо селения с хижинами под мохнатыми крышами, потом по длинной аллее, по сторонам которой росли деревья расамала и элеми. После крутого поворота неожиданно показался дом, обрамленный цветущими кустами, а в нем их встречала чаем госпожа ван Хассел.

Флортье ожидала увидеть нечто просторное и роскошное, как дома в Батавии; но действительность оказалась гораздо скромнее. Нет, дом был большой, но очень простой, одноэтажный, из камня и древесины расамала, с крышей, опирающейся на резные столбы, а не на мощные колонны. Вместо люстр там были лишь подсвечники из рогов косули, на стенах – никаких картин маслом, а шкафы и комоды украшали не фарфоровые статуэтки, а шкуры и черепа пантер и тигров и переливающаяся, узорчатая змеиная кожа. Впрочем, мебель была из явно дорогой, благородной древесины, а еще Флортье заметила не только книжный шкаф, но и столовое серебро с инициалами семьи, и это помогло ей преодолеть свое первоначальное разочарование. Во время первой встречи на лице матери Джеймса было написано напряженное ожидание, и Флортье занервничала и почувствовала себя неуверенно, но вскоре успокоилась, так как госпожа ван Хассел сразу окружила гостью сердечной заботой.

Но именно благодаря Джеймсу Флортье почувствовала себя в Расамале как дома. За столом он спокойно, но решительно направлял разговор в другое русло, как только госпожа ван Хассел слишком активно интересовалась семьей Флортье и мотивами, которые привели ее на Яву. Он со скромной гордостью представлял ее соседям, которые как-то вечером приехали за десять миль на рейстафел и в завершение пропустили на веранде пару рюмок женевера. Обнимая ее за талию, он крепко держал Флортье перед собой в седле, когда они объезжали на могучем буланом мерине ряды хинных деревьев, посаженных вдоль оросительных каналов. Они ездили по густым, тенистым лесам с лиственными деревьями, пальмами и древовидными папоротниками, по горным склонам, где били родники, а на деревьях ярко горели оранжевые цветы.

Флортье нравилось, как дружески Джеймс общался с соседними плантаторами, как вежлив был со своими рабочими и домашней прислугой. А когда она резвилась с ним и Дикси в саду или сидела вечером при свете лампы на веранде с ним и его матерью, и они с шутками и смехом играли в карты, Флортье чувствовала, что она словно освободилась от тяжкого груза. Тут не играло роли, как она выглядела или в чем одета, это не делало ее ни хуже и ни лучше, просто потому, что тут такие вещи не имели никакого значения. Чем дальше, тем легче становилось у нее на сердце. Она уже подозревала, что ее детство и юность могли быть такими же беззаботными, если бы она не потеряла всех разом. Сначала мать. Потом отца и брата. Потом свою невинность, а с ней и честь.

На ее колени упал цветок плюмерии. Флортье рассеянно погладила ладонью восковые лепестки, такие твердые и все же очень мягкие.

– Да, очень, – еле слышно ответила она. В Расамале она вспомнила, что такое счастье; ей не хотелось никуда уезжать отсюда.

Она украдкой покосилась на Джеймса. Ямочки возле его губ появились ненадолго. Казалось, он сосредоточился на Дикси и усердно гладил ее по голове. Флортье нравилась и эта его способность сосредоточиться на том, что он делает, и его несокрушимое спокойствие – оно притягивало ее, словно силовое поле.

Он сидел, широко раздвинув колени, между которыми примостилась Дикси. Флортье смотрела на его прекрасные, крепкие босые ступни: редкие волоски превращались в чащу ближе к щиколоткам, выглядывавшим из-под брючин. Густая растительность виднелась и в распахнутом вороте рубашки; Флортье невольно стало интересно, как же он выглядит без рубашки. Да, она уже знала на ощупь, что у него могучее тело с развитыми мускулами; в этом она убеждалась каждый раз, когда обнимала его и целовала. Те поцелуи опьяняли ее, кружили голову, отдавались во всем теле, а в это время его ладони обжигали сквозь одежду ее спину. А после конных поездок по окрестностям, когда его ляжки обхватывали ее бедра, она знала, что у него и там мощные мышцы. Как всегда, в ней вспыхивало неутолимое желание и терзало ее, словно жажда.

– А ты могла бы остаться здесь дольше? – хриплым голосом спросил он.

У Флортье забилось сердце, но опасение, что Джеймсу требуется больше времени, чтобы понять, нужна ли она ему, и что он и дальше будет держать ее в неизвестности, вынудило ее на осторожный ответ:

– Да… конечно.

Его губы напряглись, но тут же раскрылись.

– А если на всю жизнь?

– Ты о чем?.. – У нее снова перехватило горло.

Джеймс похлопал Дикси по холке. Потом вздохнул, выпрямил спину и повернулся к Флортье, положив руку на подлокотник скамьи.

– Расамала – не самая большая плантация в этих местах, но у нее хорошие перспективы. Мы, ван Хасселы, не бедные, а я рассказывал тебе, что намерен расширить плантации. Да и здесь, – он махнул рукой, обводя сад, – на участке, я собираюсь построить большой дом, такой, как тебе хочется. Я уже решил, что сезон дождей мы будем проводить в Батавии, чтобы ты не скучала. Или в Бейтензорге, если хочешь. И, конечно, ты ни в чем не будешь знать отказа. Я куплю тебе все, что ты захочешь. – Он серьезно взглянул на нее и накрыл ладонью ее судорожно сцепленные на коленях пальцы. – Ты выйдешь за меня замуж, Флортье?

Множество раз она представляла себе, как услышит этот вопрос. Продумывала каждую мелочь, вновь и вновь упражнялась перед зеркалом, как затрепещут ее ресницы, как она покраснеет и, может, выдавит из себя пару слезинок. Как не станет спешить с ответом, чтобы не показаться опрометчивой, чтобы ее поклонник заволновался и стал ценить ее еще больше, но, впрочем, не настолько долго, чтобы его разочаровать.

Но теперь, когда Джеймс сидел рядом, все это было не важно. Она сразу забыла все его обещания на будущее и лишь смутно помнила, что это прозвучало как исполнение всех ее мечтаний. В тот момент для нее был важен только Джеймс, державший ее за руку. Она не сомневалась, что из ее головокружительной влюбленности вырастет любовь на всю жизнь. С таким мужчиной, как Джеймс ван Хассел, для нее это будет нетрудно.

– Да! – радостно воскликнула она. – О да!

И, когда Джеймс обнял ее, прижал к себе и покрыл ее лицо поцелуями, бормоча «Флортье, моя Флортье», она затопала ногами, засмеялась и издала радостный клич до небес.

22

Якобина в легком кремовом платье с зеленоватой каймой замерла на зеленой лужайке, покрытой сочной травой, и глядела на косуль, которые мирно паслись неподалеку в утренней дымке. Очевидно, их совсем не беспокоило ее присутствие. Невдалеке раскинулся величественный дворец генерал-губернатора. Купола, венчавшие башенки на его многочисленных крышах, отражались в пруду. На поверхности воды плавали плоские тарелки кувшинок; их крупные, с мужской кулак, пурпурные цветки еще не раскрылись.

В Ботанический сад Якобину привезла из отеля повозка. Они ехали по бесконечной аллее деревьев элеми, их ветви смыкались на высоте тридцати локтей над землей в выпуклую крышу, напоминавшую длинный нёф зеленого собора. Никакой искусный витраж не шел в сравнение с фантастическими формами карликовых пальм и папоротников, которые мелькали то между стволов, то прямо на них, и уж тем более с красочными орхидеями, чьи лепестки покрывали древесную кору. В этом саду росли индийские смоковницы, стройные пальмы. Густые плюмерии еще издалека манили к себе сладким ароматом. Различные виды бамбука, от нежных метелок до прочных, как сталь, гигантов, группировались в рощи и рощицы, как и древовидные папоротники, и баньяны с их воздушными корнями и переплетающимися стволами. Вокруг многих стволов вились лианы, их белые цветы пахли лесными фиалками. Среди ветвей висели плоды мангостанов и красных, мохнатых рамбутанов. Повсюду мерцали белые, лиловые, ярко-желтые и пурпурные каскады орхидей. Над верхушками деревьев или между ними – это уж как смотреть – виднелись серо-голубые бока вулкана Салак, а на другой стороне – похожие, словно близнецы, вершины вулканов Гедэ и Пангеранго.

Мимо Якобины пролетели два мотылька; они словно танцевали, быстро взмахивая крылышками. Она с улыбкой проводила их глазами до опушки леса, словно сошедшего со страниц книги сказок – там на одних деревьях висели желтые плоды, похожие на свечки, а на других – на длинных нитях плоды, напоминавшие бурые тыквы или сардельки, поэтому их назвали «колбасные деревья». Красочный фейерверк завершали бугенвиллии.

– Тут удивительно красиво, – пробормотала она.

– Да, – согласился Ян. – Я часто здесь бываю. – Он обнял ее за плечи, прижал к себе и поцеловал в висок. – Нравится тебе в Бейтензорге? – спросил он, когда они отправились дальше по лужайкам.

Якобина крутила в пальцах мускатный орех, подобранный по дороге. Желтые шарики валялись повсюду. Один из них Ян раздавил каблуком и достал для нее черное ядрышко, покрытое кораллово-красной сеткой, где и находилась сама пряность.

– Да, очень.

В самом деле, она буквально опьянела от впечатлений двух последних дней, после того, как Ян увез ее из Конингсплейна в нанятом экипаже. Начиная с поездки на поезде из Батавии в Бейтензорг, когда ее поразил контраст между огненно-красной землей и нежной зеленью полей злаков, пальмовых рощ и деревьев какао. Мимо них проплывали маленькие селения с плетеными бамбуковыми хижинами, пальмами и бананами. На рисовых полях, по колено в воде, согнувшись, работали крестьяне в пестрой одежде. Они взрыхляли землю, сажали рис, пололи его и собирали урожай. Женщины часто приходили на поле с привязанными к спине младенцами. Голые коричневые дети гнали перед собой серых индийских буйволов.

Сам Бейтензорг очаровал ее ослепительно чистыми фасадами, белевшими среди роскошных садов, которые тянулись вдоль широких улиц, обрамленных деревьями. Тут было спокойно и прохладно, а жизнь текла заметно медленнее, чем в душном климате Батавии. После всей суеты Бейтензорг казался более элегантным и одновременно уютным и легкомысленным. Благодаря частым дождям, выпадавшим даже в засушливый сезон, он утопал в сочной зелени. Отель «Бельвю» – «Прекрасный вид» – не зря носил такое название; им управляли скучающий и желчный немец и приветливая, трудолюбивая голландка. Ян тоже снял там номер, чтобы быть рядом с Якобиной как можно больше времени. С веранды ее номера открывался умопомрачительный вид на Салак. Склоны вулкана были покрыты первозданными лесами и плантациями, голая вершина окутывалась по вечерам синей дымкой, а небо расцвечивалось в роскошные цвета – всевозможные оттенки оранжевого, фламинго и лавандового, празднуя недолгий закат. Между склонами Салака и Бейтензоргом простиралась райская долина. Веерные кроны пальм непрестанно трепетали и раскачивались с сухим шелестом и шепотом, напоминая издали темно-зеленое море страусиных перьев.

Возле отеля протекала река Чиливунг. Якобина уже видела ее в Ботаническом саду и, как выяснилось, в Батавии, где она, превращенная в прямой, как стрела, канал, впадает в море. На берегу реки, рядом с «Бельвю», теснились хижины. Не обращая внимания на постояльцев отеля, взиравших на них с веранды номеров, мужчины и женщины купались по утрам в реке. Днем, пока мужчины работали, женщины мыли в реке посуду, стирали белье, а их дети резвились в воде, словно коричневые лягушата. Так Якобина знакомилась с жизнью местного населения. Во время прогулок по кампонгам и китайскому кварталу они с Яном проходили мимо торговцев фруктами, сладостями, ткачей, мимо простых домиков и хижин, окруженных живой изгородью из цветущей лантаны с зонтиками крошечных, пестрых цветков. Там ярко сияли звезды пойнсеттии, возле которых бегали голые детишки, а женщины слой за слоем наносили причудливый узор на саронги, наливая краску в глиняные горшки. В нанятой повозке они ездили на холмы, окружавшие город, на террасные поля у подножья вулкана Геде, издалека напоминавшие ярусы античного амфитеатра, то изумрудно-зеленые, то шафранно-желтые, то голубоватые и мерцающие, когда солнце отражалось в воде на рисовых полях.

– Тут так… ну… так приятно и спокойно, – добавила Якобина после маленькой паузы.

– Ты права. – Ян нежно погладил ее по плечу. – Бейтензорг – что означает «Беззаботный» – называется так не зря. Это местный Сан-Суси, что тоже означает «Без забот». Его называют тропическим Версалем. Жить тут хорошо. Все, кто может себе это позволить, бегут от жары в Батавию и проводят в Бейтензорге выходные дни и даже целые недели или месяцы. Вот, погляди. – Он показал кивком головы на копию древнегреческого храма – мощные, гладкие колонны из светлого мрамора, округлая крыша с надписью на карнизе. «Памяти леди Раффлс, супруги сэра Стамфорда Раффлса, вице-губернатора Явы во время войны с Наполеоном, основателя Сингапура».

Якобина чувствовала на себе взгляд Яна, когда она подходила к храму, шагала на его постамент и внимательно разглядывала надпись.

– Между прочим, благодаря леди Раффлс, – проговорил он за ее спиной, – европейские женщины в Батавии больше не жуют бетель, но зато носят саронг. Первое она считала отвратительным, второе – практичным.

В туземном квартале Бейтензорга Якобина впервые увидела, как местные жители что-то жевали, и их зубы, губы и десны окрашивались в красный цвет, словно они жевали мясо с кровью. Это был бетель, смесь из листьев и орехов бетеля, разновидности перца, а также пряностей и гашеной извести. В Батавии этот обычай был распространен меньше, чем прежде, поскольку европейцы, когда-то сами жевавшие бетель, теперь считали этот обычай некрасивым. К тому же, среди местных жителей все большую популярность приобретал более сильнодействующий опиум.

Якобина кивнула, но не могла оторвать глаз от мраморного камня.

– Ты о чем сейчас думаешь? – спросил ее через некоторое время Ян.

– Каково, вероятно, чувствовать, живя на чужбине, что твое земное время подходит к концу. И каково умереть на чужбине. – Она взглянула на него, смутившись от таких мрачных мыслей в прекрасном месте и в солнечный день.

Ян серьезно посмотрел на нее и задумался.

– Не знаю, – тихо возразил он, – но, если бы у меня был выбор, я бы провел свои последние дни и часы, глядя на такой райский пейзаж, а не на серую вереницу домов в европейском городе. Тогда я бы чувствовал, что могу бросить взгляд на славу и величие Господа еще до того, как он призовет меня к себе. – Он улыбнулся и протянул к ней руку. – Между прочим, сэр Раффлс обнаружил и буддийский храм Боробудур, – сообщил он, когда Якобина с его помощью спускалась с постамента. – Гигантскую многоярусную пирамиду из серого камня в глубине Явы, с удивительными рельефами и изваяниями Будды. С самой верхней террасы видны горы и зеленые долины. – Его глаза заблестели, и он тихо добавил: – Там чувствуешь себя очень близко к небу.

Слова Яна пробудили в Якобине заманчивое предчувствие полной свободы.

– Как бы мне хотелось там побывать, – с тоской прошептала она.

Он улыбнулся и погладил ее по щеке.

– Вот что поражает меня в тебе – как ты открыта к этой стране.

Якобина отвернулась и смущенно покачала головой: она никогда не ощущала себя особенно открытой.

– Туда сложно добираться, несколько дней, – сказал Ян и взял ее за руку. – Но, если тебе удастся взять длинный отпуск, я охотно съезжу туда с тобой. А сейчас мы посетим твою подругу в Преангере. – Они шли, держась за руки. Ян повернулся к ней. – До твоего письма я даже не знал, что у тебя есть подруга на Яве. Расскажи мне о ней.

– Только если ты мне расскажешь, что тебе сказал вчера мальчишка, – шутливо возразила Якобина.

Когда накануне они гуляли по китайскому кварталу, к ним с радостной улыбкой бросился мальчишка в длинных штанах, просторной рубахе, с шапочкой на стриженой голове. Он был года на два старше, чем Йерун. Один из его учеников, как объяснил Ян. Сначала мальчишка почтительно склонился перед своим учителем, но тут же стал смеяться и даже затеял шуточный боксерский поединок. Потом его взгляд упал на Якобину, и он подергал Яна за штанину, и тот послушно встал на колени. Мальчишка что-то шепнул Яну на ухо, прикрываясь рукой, тот точно так же что-то шепнул ему в ответ, и мальчишка убежал, хихикая, а Якобина так и стояла, ничего не понимая и нервничая.

Ян запрокинул голову и засмеялся.

– Нет, я первый тебя спросил! Давай, рассказывай! – Он стал весело раскачивать их сцепленные руки.

– Мы познакомились во время плавания. Флортье… она… – Якобина улыбнулась, а ее сердце радостно забилось. – Она совсем не такая, как я. Хрупкая, живая, говорливая. И она… – Хорошенькая. Ее улыбка погасла. – У нее… у нее недавно состоялась помолвка с одним плантатором в Преангере. – Якобина замолчала.

Радость от того, что она скоро увидит Флортье, которая осуществила свою мечту, и наконец-то познакомится с Джеймсом, постепенно меркла, чем ближе был день поездки. Рядом с Флортье она покажется Яну бесцветной и неинтересной – ведь Ян когда-то влюбился в Маргарету де Йонг, а чуть позже у него была связь с местной женщиной, маленькой, чувственной, с бронзовой кожей. В первый вечер она смотрела в Бейтензорге вайанг кулит, театр теней, фигуры с большими головами и длинными, тощими конечностями казались ей забавными и гротескными. Сильное впечатление произвело на нее танцевальное действо. Четыре юные девушки, почти дети, танцевали под музыку гамелана, индонезийского оркестра, состоявшую из глухих звуков барабана, светлых, легких ударных инструментов, медленного гонга и заунывных струн. Их танец был красивее и элегантнее всего, что Якобина видела прежде. Движения танцовщиц были филигранными, а сами они – сильно накрашенные, в длинных, жестких юбках из блестящей материи, узких накидках, оставлявших голыми руки и плечи, с миниатюрными диадемами на голове и обилием золотых украшений – были нежными и прелестными. Ян что-то рассказывал ей о значении этого танца, о древних мифах, которые он воспроизводит, но она ничего не запомнила. Вместо этого она всматривалась в его лицо, в глаза – по-прежнему ли он неравнодушен к этой чужой, экзотической красоте.

Ян остановился, обнял ее за талию и привлек к себе.

– Что случилось?

– Ничего. – Якобина отвернулась от его испытующих глаз и откинулась назад, чтобы освободиться из его рук, но он держал ее крепко.

– Флортье немыслимо хорошенькая, – вырвалось у нее; покраснев, она опустила голову. Ян ничего не ответил, и она осторожно поглядела на него.

Он наморщил лоб, но потом его лицо озарилось пониманием.

– И ты боишься, что я сравню тебя и твою подругу, после чего не захочу тебя знать?

Якобина пристыженно отвернулась.

Ян, казалось, что-то обдумывал; потом разжал свои объятья и вместо этого взял ее за руку. Якобина пошла за ним по дорожке, засыпанной гравием, потом по лужайке. Она чувствовала себя чуточку скованно.

– Видишь то дерево? – спросил он, когда они остановились. – Посмотри на него!

Якобина посмотрела на стройный ствол с серой корой, на темно-зеленые, блестящие, продолговатые листья с волнистыми краями, на кисти цветков с узкими, закрученными на конце лепестками цвета незрелого лимона. Она озадаченно повернула лицо к Яну, а он сорвал цветок и протянул ей.

– Понюхай.

Якобина взяла цветок, недоверчиво понюхала и с возгласом блаженства вдохнула запах полной грудью. Аромат был глубокий, полный, но не такой навязчивый, как у плюмерии; он был чувственный, свежий и слегка напоминал ваниль. Ей показалось, что она встречала его в настойках Энды.

– Кананга душистая, – пояснил Ян. – Или иланг-иланг, что в переводе значит «цветок цветков».

Якобина кивнула, хотя все еще не понимала, что он хотел этим сказать.

Ян уперся рукой в гладкий ствол кананги.

– Это ты, Якобина. Такая же стройная и высокая. Эти листья, цветы, аромат – все это ты.

Цветок цветков. В лице Якобины что-то дрогнуло, когда она разглядывала цветок, мягкий на ощупь и все-таки совсем не хрупкий. Другой рукой она сжимала в кулаке мускатный орешек и боролась с навернувшимися на глаза слезами.

Ян подошел к ней, взял в ладони ее лицо и повернул к себе.

– Как многообразна природа, так велико и многообразие людей, созданных Господом. Плюмерии и гибискус сразу бросаются в глаза. Но кананга не становится от этого менее прекрасной. Для меня ты прекрасна, Якобина. – На его лице промелькнула легкая усмешка. – А со вчерашнего дня, пожалуй, чуточку прекрасней.

Кровь прихлынула к лицу Якобины. Она хотела высвободиться из его рук, но он не отпускал ее…

…В «Бельвю» имелась не только купальня, но даже крытый плавательный бассейн, питавшийся от источника. Ян прыгнул в него, одетый лишь в пижамные штаны; все его призывы присоединиться Якобина категорически отклонила, хотя в воде плавала пожилая дама в саронге и кебайе. Вместо этого Якобина удовольствовалась тем, что подняла полы саронга почти до коленей – они лишь прикрывали рюши на ее панталонах – и болтала ногами в воде. Ян подплывал к ней, дразнил, даже бросил в нее пригоршню воды. В какой-то момент Якобина зазевалась, и Ян схватил ее за руку и стащил в воду. Испуганная и сердитая, она вынырнула, но потом расхохоталась вместе с Яном. Когда же Ян обнял ее и поцеловал, по шутливому возгласу пожилой дамы она поняла, что в Бейтензорге в этом не видят ничего неприличного, и успокоилась.

Лишь удалившись в свой номер, чтобы переодеться, она увидела в зеркале, что кебайя и сорочка прилипли к ее коже и сделались почти прозрачными, сквозь них стали видны ее маленькие груди с острыми сосками. А промокший саронг подчеркнул ее мальчишеские бедра и маленькие, не слишком женственные ягодицы. Стыд и ужас!

– Ничего плохого тут нет, – уговаривал ее Ян. – Господь создал нас мужчинами и женщинами и наделил нас плотским влечением. Не только для рождения детей. Но и в качестве хвалебной песни его творению. – Он снова обнял ее за талию и не отпускал. – Ты хотела знать, что прошептал мне вчера маленький Чен, – промурлыкал он ей на ухо. Когда она кивнула, он продолжил: – Он подумал, что ты госпожа учительница, и спросил меня об этом. А я ему ответил, что, возможно, ты станешь ею. Если захочешь.