Текст книги "Сердце огненного острова"
Автор книги: Николь Фосселер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Она услышала шорох и краешком глаза увидела, что Ян, сидевший по другую сторону стола, сунул в рот сигарету, достал спички и закурил.
– Как приятно снова оказаться тут, – тихо проговорил он и выпустил дым.
Якобина сделала маленький глоток вина, которое Ян приказал откупорить для них; тяжелая сладость прокатилась по языку и обожгла внутри.
– Вы ведь хорошо знаете супругов де Йонг, правда?
Ян кивнул.
– Винсент и Грит – мои самые старые и лучшие друзья тут, на Яве.
Якобина поскорее сделала еще глоточек.
– Вы случайно не знаете, сколько лет Мелати?
Ян задумался.
– Ну-у, лет двадцать с небольшим. Она, в любом случае, немного моложе нас с вами. Точно сказать не могу. – Складка между его бровями сделалась глубже. – Почему вы спрашиваете?
Якобина прикусила верхнюю губу и задумалась. Если Мелати сейчас действительно чуть больше двадцати, значит, ей было лет шестнадцать-семнадцать, когда она родила сына. Максимум. У Якобины пробежали по спине мурашки.
– Я недавно видела ее вместе с сыном, – проговорила она и уставилась в свой бокал.
– С маленьким Ягатом? Да. – Ян говорил спокойно и почти трезво. Он затянулся сигаретой. – Это сын Винсента.
– Вы знаете об этом? – удивилась она.
– Да. Конечно. – Ян хмыкнул, увидев ее реакцию, и потянулся к пепельнице, чтобы стряхнуть пепел. – Тут нет ничего необычного или порочного. Тут нет никакого секрета, но также нет и ничего, о чем стоит говорить. – Он серьезно посмотрел на Якобину. – Вы позволите мне сказать об этом честно? – Она кивнула, и он откинулся на спинку стула. – Связь между туземными женщинами и европейскими мужчинами здесь норма, а не исключение. Многие служащие на плантациях и в администрации не в состоянии заработать столько, чтобы обеспечить европейскую жену и детей всем, чем полагается, начиная с дома и слуг. То же самое можно сказать об офицерах низшего ранга и простых солдатах. Если они вообще найдут себе подходящую жену. Поэтому, – он затянулся сигаретой и выдохнул дым, – они берут себе туземных женщин, няи, которые за небольшую плату заботятся о чистоте в доме, стирают белье и готовят вкусную пищу. Наверху, – он показал пальцем в потолок веранды, – такая практика не только не наказывается, но даже поощряется. Няизаботятся о стабильности и порядке в жизни холостяков. Опыт показывает, что мужчины меньше увлекаются алкоголем и игрой, если у них есть няи, реже дерутся и скандалят. Кроме того, – он снова наклонился, гася сигарету в пепельнице, – благодаря тому, что няиспят с ними, есть надежда понизить уровень заболеваемости половыми болезнями, которые широко распространены среди продажных женщин. – По его лицу пробежала тень, когда он снова выпрямился и закинул ногу на ногу.
Щеки Якобины горели, и не только из-за того, что она выпила бокал вина, пока слушала Яна. Она кивнула, когда он вопросительно посмотрел на нее, взявшись за бутылку, и протянула ему пустой бокал.
– И что… эти няи?.. – Ей было все еще трудно говорить о таких вещах. Тем более, с Яном. – Почему… ну…
– Я тут ничего не хочу приукрашивать, – возразил он и налил себе вина. – Романтические чувства редко играют какую-то роль. У местных женщин не остается выбора, поскольку жизнь няинамного лучше, чем тяжелый труд на плантациях. В качестве няиместные женщины гораздо лучше устроены как в материальном, так и в социальном плане, да и их дети тоже, если таковые рождаются. Прежде няимогли даже рассчитывать на брак. – Он глотнул вина. – Но такие времена давно прошли. Сегодня такие браки не приветствуются. Теперь няиоказались недостойными быть женами голландцев. Теперь власти опасаются за целостность общественного порядка. Наш прекрасный белый остров пострадает от этих смешанных браков. – Он произнес эти слова с гневом. – Теперь нередко рекомендуют, чтобы няипользовались средствами, предотвращающими зачатие. Я знаю нескольких женщин, которые были вынуждены прибегать к абортам.
– Это отвратительно, – пробормотала Якобина и запила неприятный привкус глотком вина.
– Нравственные критерии здесь совсем не такие, как в Нидерландах. – Ян покрутил бокал в руках. – Европейцы четко понимают, как непрочна красивая жизнь на этом роскошном белом острове. Как сильно все зависит от стихии. Они живут в постоянном страхе перед неукротимой природой. Поэтому и цепляются за плотские удовольствия. И за то, что люди тут сразу попадают в определенную социальную категорию. – Он обозначил ладонью возрастающие уровни. – Все туземцы, независимо от того, к какому народу они принадлежат. Китайцы. Перанаканы. Евразийцы. Все белые. Чем больше европейской крови подмешано в евразийскую, тем расплывчатей становится граница между ними. И это рождает сложности. Когда человека считать евразийцем, а когда – белым? Какое место в обществе ему полагается? Такие вопросы расшатывают социальную структуру, и это многих пугает. – Он задумался и сделал глоток, а через некоторое время добавил: – Не думайте про Винсента плохо. Просто он живет так, как все остальные.
– Но когда майор и Мелати… ведь он уже был женат! – вырвалось у Якобины.
– Просто он не привык к другой жизни, – возразил Ян. – Тут, в Ост-Индии, у него всегда были няи, с первого года службы, где бы он ни находился. От такой привычки трудно отделаться. К тому же, – он поставил бокал, взял серебряный портсигар и закурил следующую сигарету, – к тому же, у Винсента горячая кровь. Он делает что-либо, не размышляя. Всегда берет то, что хочет. Здешний климат и военный опыт еще усилили эти его качества.
– Знает ли Гри… знает ли об этом госпожа де Йонг? О Мелати и ее сыне?
– Да. – Он слишком энергично выдохнул сигаретный дым. – Она была просто убита, когда узнала об этом. Но еще больше ее удручала стена молчания, на которую она натолкнулась в своем горе. Люди, которых она считала своими друзьями замкнулись. Тут не принято говорить о таких вещах. Тут не говорят о няии туземных наложницах или о детях от таких связей. Ей просто посоветовали не придавать значения таким мелочам. Тут ведь так: если женатый голландец переспит с туземной женщиной, это даже не измена. Это вообще ничего. – Задумавшись, он стряхнул пепел на пол. – Тогда я как раз мирил их. Винсент поклялся мне и Грит, что такого больше никогда не повторится, и, насколько мне известно, он держит слово. Мелати позволили остаться, потому что она превосходная бабу; ее решили не наказывать потерей работы. Но Ягата в дом не пускают. Грит не может его видеть. – Якобина закусила нижнюю губу и виновато поглядела на Яна, а он подмигнул ей. – Не беспокойтесь, я вас не выдам!
Якобина откинулась на спинку стула.
– По-моему, это жестоко, – пробормотала она и направила взгляд куда-то за пределы террасы.
– Я тоже так считаю, – согласился Ян и тоже посмотрел на завесу дождя. – Хотя, пожалуй, здешние нравы не более жестокие, чем в других странах. Просто тут мы живем как бы в раю, в саду Эдем до грехопадения, вот нам и кажется, что нравы должны соответствовать райским. Представляете, – вдруг рассмеялся он и покачал головой, – еще не так давно туземные женщины ходили без… – Он осекся, смущенно почесал подбородок и покосился на Якобину. – Ну, – продолжил он под ее вопросительным взглядом, переходя на шепот, – они ничего не носили выше талии.
– О-о, – проговорила Якобина. Ее отуманенному вином рассудку понадобилось время, чтобы осмыслить сказанное; потом она невольно рассмеялась. – О-о!
Ян тоже посмеялся, ткнул окурок в пепельницу и продолжал уже серьезно.
– Мне часто кажется, что в этой части Земли есть нечто от нашей общей прародительницы. Нечто, несущее соблазн. Мы всего лишь люди, Якобина, грешные и несовершенные. Недаром говорится, что дух стремится ввысь, да плоть влечет его к земле. Буйная чувственность тропических стран иногда пагубно влияет именно на нас, мужчин.
Что-то в его интонации, грустноватой и одновременно удрученной, насторожило Якобину; у нее похолодело в груди. Она поскорее глотнула для храбрости из рюмки.
– А вы… вы тоже… – У нее не хватило смелости произнести вопрос целиком, но Ян и так его понял.
Он твердо поставил ноги на каменный пол, наклонился вперед и положил руки на колени.
– Да, – не глядя на Якобину, подтвердил он после паузы. – Мне нечем гордиться, но и упрекнуть себя я тоже не могу. Во всяком случае, на мой взгляд. – Он сцепил пальцы и потер ладонь о ладонь. – Вы же знаете, как я рос.
Якобина хорошо помнила его рассказ о своем детстве и юности – он был сыном пастора из маленькой общины под Гаагой. Там господствовал такой же холодный практицизм, как и в доме ее родителей; такая же гордость и такое же строгое требование к детям никогда не отступать от выбранного для них пути, а главное – не проявить слабость, не стать неудачником.
– А потом, – расцепив пальцы, он показал на сад, – я приехал сюда. Мне было неполных двадцать два, и я был абсолютно беспомощным в практической жизни, поскольку всю свою предыдущую жизнь провел за книгами. Сюда – из нашей чопорной и скучной страны. В эти яркие краски, в эти цветы и фрукты. В этот первозданный край, зажатый между океаном и вулканами. Лица туземцев, их язык, одежда, манера двигаться, их пища и пряности – все это мгновенно оглушило меня. Вся эта экзотика, пышность и дикость. Они так… так прекрасны. – Он провел по волосам пятерней, растопырив пальцы. – Тогда я еще втрескался по уши в Грит и не знал, что с этим делать. В довершение всего мой учитель посоветовал мне учить малайский и яванский, как делают все. В лучшей классной комнате, какую можно здесь найти, под белой москитной сеткой. – Он хрустнул пальцами. – Ее звали Сити, и она отвечала за белье. Я ни к чему ее не принуждал, просто она ясно дала мне понять, что я ей нравлюсь. Какое-то время я был на седьмом небе от счастья, но потом все прекратил. Мне казалось, что я поступаю неправильно и только беру, ничего не отдавая взамен. Еще я не хотел испытывать судьбу, боялся последствий нашей связи. А главное… – Он наморщил лоб и погладил бороду пальцами. – Главное, мне стало ясно, что я хочу заниматься этимс женщиной, которая делит со мной жизнь. Говорит на моем родном языке, который мне ближе и милее, чем малайский и яванский. С женщиной, которая понимает мою натуру и мои взгляды. – Ян говорил все тише и, наконец, прошептал: – С которой меня связывает не только физическое наслаждение, но и нечто большее.
Он вздохнул и встал; подошел к колонне, прислонился к ней спиной и сунул руки в карманы. Наклонил голову и поскреб носком ботинка каменный пол.
– Теперь вы осуждаете меня?
Якобина медлила с ответом и глоток за глотком опустошала свой бокал. Она знала про определенные физические потребности мужчин, не знакомые женщинам; знала, что такова их природа. Ее мать иногда намекала на это, хоть и очень туманно. Сетования, которыми обменивались между собой Бетье, Иоханна, Йетте и Хенни, были более конкретными и такими интимными, словно рядом с ними не было Якобины; но потом кто-нибудь из них спохватывался, что подруга еще не замужем, и они быстро меняли тему.
– Нет, я совершенно вас не осуждаю, – наконец, ответила она.
Ян шумно выдохнул.
– Какое облегчение. Дело в том, что… – Он замялся. – Ваши письма много значили для меня. – Еле слышно, под шум дождя, он добавил: – Вы, Якобина, много для меня значите.
Ее сердце радостно дрогнуло, и в то же время его откровенное признание ранило ее. И дело было не в туземной любовнице, а в том, что он питал к Маргарете де Йонг не только дружеские чувства. Как она, в общем-то, и подозревала.
– А вы знаете, – снова заговорил он, – что по китайскому календарю сейчас год водяной козы? Считается, что в такие годы особенно часто случаются засухи, а земные недра усиливают свою активность. Но пока что в этом году нас особенно не трясло, и я…
Якобина почти не слушала; у нее пересохло во рту, а на глаза навернулись слезы. Фигура Яна подернулась туманом; теперь она лишь угадывала, что он глядел то на нее, то на сад, опираясь рукой о колонну. Под ложечкой зажегся огонек и разгорелся в жаркое пламя. Ей нужна была определенность. Она хотела знать точно.
Она выплеснула в рот остатки вина и с трудом проглотила.
– Вы до сих пор к ней неравнодушны? – прошептала она и сморгнула слезы.
– К Грит? – Ян поднял брови и похлопал ладонью по колонне. – Она по-прежнему мне очень симпатична. Я восхищаюсь тем, как она со всем справляется. Ведь здешняя жизнь, светские обязанности, неизбежные для жены человека такого ранга, как Винсент, требуют много сил и времени. Да и сам он не подарок, с его темпераментом и особенностями натуры. Все очень непросто, господь свидетель. – Он прислонился плечом к колонне и выставил ногу. – Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что все это была блажь глупого юнца. Прибегнув к местному фольклору, скажу, что это была влюбленность совы в луну. Мы с Грит совершенно разные, как вода и масло, и ни при каких условиях не подходим друг другу. Впрочем, долгое время она все равно нравилась мне больше всех прочих женщин здесь, на Яве. – Он снова сунул руки в карманы. – По крайней мере, до недавнего времени.
У Якобины сладко защемило сердце; она поскорее опустила глаза и прикусила нижнюю губу, чтобы не показать, как она счастлива это услышать. Когда она снова взглянула на Яна, тот смотрел на сад.
– Вы когда-нибудь стояли под тропическим ливнем? – тихо, почти мечтательно проговорил он и улыбнулся. – Ну, по-настоящему? Нарочно?
Якобина покачала головой.
– Тогда пойдемте! Нет ничего восхитительнее! – Он стал спускаться по ступенькам, но остановился на верхней, обернулся к Якобине и махнул рукой. – Ну, пойдемте! Не беспокойтесь за свое красивое платье, оно высохнет.
Нерешительно поставив бокал, Якобина встала со стула. Ее слегка пошатывало. Она остановилась перед верхней ступенькой и с сомнением выглянула из-под крыши. На ее лицо упали первые брызги, а Ян уже основательно промок.
– Пойдемте! – Не успела она опомниться, как он схватил ее за руку и потащил в сад.
Через минуту Якобина промокла до нитки. Но Ян был прав: это было восхитительное ощущение. Несмотря на мощные потоки воды, обрушивавшиеся с неба, дождь казался почти невесомым и ласковым. Еще он освежал, хоть и не был прохладным. Не то что в Европе, где в мокром платье и нижнем белье, с мокрыми волосами неуютно и тяжело, где они неприятно липнут к телу. Наоборот, тропической дождь нес с собой даже какое-то чувственное наслаждение и ощущение свободы.
Из горла Якобины вырвался возглас удовольствия. Она запрокинула голову, закрыла глаза и раскрыла рот; ее негромкий смех смешивался с дождем и смехом Яна.
Она выпрямилась, утерла рукой мокрое лицо и взглянула на Яна. Он нежно погладил ее по щеке, потом провел большим пальцем по ямке на ее подбородке.
– Вы не возражаете, если я поцелую вас? – тихо спросил он.Якобина покачала головой. В неверном свете далеких ламп его глаза казались темными, почти черными, а капли, зацепившиеся за брови и бороду, сверкали, словно бриллианты. Какой-то момент она не знала, как ей себя вести, закрыть глаза или держать их открытыми. Не знала она, и чего Ян ждал от нее, не было ли несвежим ее дыхание. Но тут она почувствовала его губы на своих губах, и глаза закрылись сами собой. От Яна пахло табаком, сладким вином, дождем и чуточку лимонной травой мелиссой. Его губы осторожно и настойчиво накрыли ее губы; он обнял Якобину, она прижалась к нему, а дождь лился на них обоих.
Дождь барабанил по крыше ландо, ехавшего вдоль канала Моленвлиет. Из-под копыт лошадей летели брызги, колеса ландо то и дело погружались в топкую жижу.
– Благодарю, – прошептала Флортье в тишине, давившей кошмаром на ее грудь. – Спасибо за прекрасный вечер. – С неуверенной улыбкой она взглянула на Джеймса ван Хассела.
Он лишь коротко кивнул и продолжал глядеть вперед, не отрывая взгляда от дороги и встречных повозок, призрачных в дождевой завесе и поднимавшейся от земли дымке. Его строгое лицо, освещенное огнями газовых фонарей, показалось ей сейчас незнакомым и даже зловещим.
Он был неразговорчив с тех пор, как заехал за ней в отель. В его глазах застыло выражение, которое она не могла понять. И за весь вечер ничего не изменилось. Даже когда они танцевали в празднично украшенной и освещенной по поводу королевских именин «Гармонии», когда подали шампанское во время перерыва, и они, сидя на крыше под большим зонтиком, смотрели на фейерверк. Так же бесстрастно он принял то, что Эдуард ван Тондер ангажировал ее сразу на три танца, после чего его сменил Хиннерк Хелмстраат. Джеймс даже не смотрел в ее сторону, когда стоял с другими господами на краю танцевального зала и в разговоре постоянно улыбался, демонстрируя ямочки на щеках, которыми давно уже не баловал Флортье.
У нее было скверно на душе; чем больше она старалась ему понравиться, тем больше он от нее отдалялся. Она уже сомневалась, сумеет ли его расшевелить, если обмолвится как бы невзначай, что Эду ван Тондер предложил ей поехать на грядущей неделе на какой-то особенный ужин.Неожиданно Джеймс наклонился вперед и что-то по-малайски крикнул кучеру. Флортье крепко вцепилась в сиденье, когда ландо резко свернуло в боковую улочку и через некоторое время остановилось под храп и фырканье лошадей.
– Где мой отель? – испуганно спросила она, выглядывая наружу, но ничего не могла разобрать при молочном свете газового фонаря, сквозь дождь и туман. Лишь теперь она сообразила, что они ехали гораздо дольше обычного времени, которое уходило на дорогу от клуба до отеля «Дес Индес». Должно быть, Джеймс приказал кучеру проехать мимо. Ей стало страшно.
Джеймс вздохнул, повернулся к ней, и она невольно отпрянула назад.
– Тс-сс, – сказал он и осторожно взял ее повыше локтя, там, где руку прикрывали узкий рукав зеленого платья и шелковая шаль. Но она вырвалась и забилась в дальний угол ландо.
– Не бойтесь, – пробормотал Джеймс. – Я не сделаю вам ничего плохого. – Он оперся локтем о спинку кресла, направил на Флортье долгий взгляд и снова вздохнул. – С того первого вечера в клубе, – тихо начал он, – я спрашиваю себя, кто вы такая. Эду с восторгом говорил о вас, как об уверенной в себе и общительной светской даме. Но, когда я пригласил вас на танец, вы показались мне юной девочкой, и я не понимал, почему вы молчали – то ли от высокомерия, то ли просто от робости. То ли вы авантюристка, нацелившаяся на деньги Эду, и боялись, что я разоблачу вас и сорву все ваши планы. – Флортье незаметно вздрогнула. – Ведь не слепой же я и, конечно, вижу, как вы, с вашей внешностью, вскружили ему голову. Я тоже не остался равнодушным к вашему обаянию. – У Флортье вспыхнули щеки, а на губах заиграла радостная улыбка. – Но все-таки долго не знал, что мне делать с вами. С хорошенькой гусыней, лепечущей о пустяках, у которой в голове лишь мода и шляпки, которая хлопает ресницами, строит глазки и пытается обвести меня вокруг пальца. Которая вся трепещет, когда мы проходим мимо дорогих лавок, потому что ожидает, что я засыплю ее драгоценностями, а затем и комплиментами, как влюбленный болван. – Его слова звучали для Флортье как пощечина; она опустила глаза и смотрела на свои перчатки. – Но бывали и другие моменты. Когда мы болтали на разные темы и смеялись. Когда вы внимательно слушали меня, весело и остроумно отвечали. И тогда мне казалось, что вам нравится быть рядом со мной. Может, я и ошибался, но в такие моменты у меня возникало ощущение, что я интересен вам просто как человек. Без всяких задних мыслей.
Он замолчал, и его молчание казалось Флортье долгим и мучительным, тем более, что ей нечего было ему ответить.
– Мне кажется, что я немного начинаю вас понимать, – продолжал он шепотом. – Наконец-то. Теперь я вижу, что вот тут у вас, – из-под опущенных ресниц она увидела, как он постучал пальцами по своей груди, – сидит боязливая девочка. Эта девочка прячется за внешней бойкостью и кокетством, чтобы чувствовать себя уверенно, хотя, может, это ей и не нужно, если к ней отнесутся с добром. Девочка, сердце у которой на правильном месте. Девочка, с которой можно красть лошадей. – Немного помолчав, он добавил: – Поправьте меня, если я ошибаюсь.
Флортье открыла рот и снова закрыла. Сначала его слова обидели ее, но потом он сказал про нее такие прекрасные вещи, что душа затрепетала от радости.
– И такая девочка… – тихо проговорил он, – такая девочка мне очень нравится.
Она вздрогнула, когда он ласково погладил ее по щеке, взял за подбородок и повернул ее лицо к себе. Внутри Флортье прорвалась плотина, и хлынул поток чувств: стыд, печаль и гнев, счастье и облегчение превращались на ее языке в слова, слишком неуклюжие и тяжелые, чтобы легко сорваться с уст. Слова, каких она еще никогда не произносила – во-первых, потому что их никто не стал бы слушать, во-вторых, потому что она их очень стыдилась. Слезы хлынули из ее глаз, и она всхлипнула.
– Я… – с трудом выдавила она из себя, – я…
Его губы заставили ее замолкнуть. Поцелуй вызвал в ее памяти другие поцелуи, которые так хотелось забыть, и ей стало нехорошо. Но она не нашла в себе силы вырваться из его объятий, а его упрямый рот, замкнувший, ласкавший ее уста, постепенно гасил те воспоминания, и вот она уже прижалась к его широкой груди.
– Вообще-то, мне нравится, когда ты красиво одета, – шептал он между поцелуями. – Ты можешь хоть всю комнату набить шляпками.
Флортье хихикнула и блаженно вздохнула, когда его поцелуи сделались крепче и настойчивее. Она обняла его за шею. Горячее желание закипело в ее крови, когда он погладил ее по спине и еще сильнее прижал к себе.
Вдруг он рывком отпрянул от нее; она чувствовала, как трудно ему владеть собой, как дрожит его сильное тело. Словно жалея Джеймса, она уткнулась лицом в его шею.
Какое-то время она слушала стук его пульса, шорохи дождя, фырканье лошадей и собственное частое сердцебиение.
– Тебя не мучают угрызения совести? – вдруг спросила она и заглянула ему в лицо.
– Из-за Эду? Нет. – Он медленно покачал головой. – Он должен был давно сделать тебе предложение. Не дело месяцами виться вокруг такой девушки, как ты, и не принять решения. Он сам виноват, что я проявлю решительность. – У Флортье снова бешено забилось сердце. – Пускай вызывает меня на дуэль, если решит, что его честь пострадала. – В ответ на ее удивление он поднял брови и кивнул. – Да-да, у нас тут бывают дуэли. Мы, плантаторы, высоко ценим свою честь и честь наших женщин.
Он крикнул что-то по-малайски. Флортье разобрала слова «Отель «Дес Индес», и повозка тронулась с места, описала дугу и снова выехала к каналу Моленвлиет.
Мимо проплывали туманные круги света от газовых фонарей, и внутри ландо было то светло, то темно.
Джеймс провел пальцем по ее щеке.
– Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Расамалу. Когда закончится сезон дождей. Я покажу тебе мою землю, и как я там живу. – Его большой палец нежно коснулся ее губ. – И хочу познакомить тебя с моей матушкой.
Флортье улыбнулась, кивнула и со счастливым вздохом снова уткнулась в его шею.
Момент, когда она едва не доверилась ему, был упущен. Его поцелуи прогнали слова, готовые сорваться с ее языка, и они снова скользнули в ее глотку и лопнули одно за другим, как пузырьки шампанского.
Якобина лежала в постели с открытыми глазами. Ее сердце громко стучало, а пальцы то и дело прикасались к губам, на которых играла радостная улыбка. По крыше барабанил дождь, словно эхо ее пульса. При мысли о том, что Ян находится недалеко, в другом конце коридора, по телу разливалось сладкое томление.
Грохот, раздавшийся где-то на первом этаже, заставил ее вздрогнуть. Вслед за ним она услыхала громкие голоса и вскочила с постели. Голоса принадлежали майору и его жене. Винсент де Йонг ревел и орал, как подстреленный хищник; Маргарет то уговаривала его, то пронзительно кричала. Что-то зазвенело, затрещало, и тут же последовал глухой удар. В коридоре послышались шаги и затихли на нижних ступеньках лестницы. В дуэт вмешался третий голос, спокойный и решительный – голос Яна. Голоса, басовитое пыхтение, женские рыдания раздавались все ближе, потом снова удалились в противоположный конец коридора.
Якобина испуганно вздрогнула, когда дверь ее комнаты распахнулась и снова закрылась. Это был Йерун. Он метнулся к ее кровати, нырнул под москитную сетку и вскарабкался на матрас.
– Можно я останусь у тебя, нониБина?
– Где Ида?
– С Мелати. Но у нее только две руки. – При слабом свете, просачивавшемся с веранды, Якобина увидела, что мальчуган подкрепил свою просьбу умоляющим взглядом.
Вздохнув, она снова легла и протянула к нему руки. Йерун прижался к ней, уткнувшись лицом в ее ключицу.
– Ты знаешь, что там с папой? – тревожно спросил он после маленькой паузы.
– По-моему, ему часто бывает плохо, – прошептала Якобина.
– Мама тоже так всегда говорит, – неуверенно пробормотал он и посмотрел на нее.
– Она права, – сказала Якобина и погладила его по голове.
Майор перестал бушевать; лишь изредка Якобина слышала глухое ворчанье. Зато до нее отчетливо доносились всхлипывания Маргареты де Йонг, часто прерывавшие ее речевой поток, боязливый и сердитый. Потом она различила ласковое бормотание Яна Моленаара.
Якобина зажмурилась, когда у нее под ложечкой снова зажглось жаркое пламя ревности. Она невольно прижала к себе Йеруна и погладила его по спине.
«Но ведь сегодня он поцеловал меня, – напомнила она себе. – Меня. Якобину».Однако ее всю ночь преследовала картина – как Ян, утешая, обнимал Маргарету де Йонг.
21
...
Конингсплейн Оост, 15 марта 1883 г.
Дорогой Ян,
когда я посетовала в своем письме, что почти не видела Яву, я ни на что не намекала. Но, разумеется, я рада твоему приглашению, даже очень рада. Мне интересно взглянуть на Бейтензорг и на то, как ты там живешь. Я уже поговорила с госпожой де Йонг, и она обещала отпустить меня в конце месяца на пару дней. Пожалуйста, напиши мне поскорее, когда у тебя будет свободное время, чтобы я могла заранее известить госпожу де Йонг. Может, мы съездили бы на два-три дня еще и в Преангер? Ты не возражаешь? Там сейчас гостит моя подруга – на плантации Расамала, южнее Бейтензорга. Я бы с удовольствием ее проведала. Конечно, если это возможно и не создаст каких-либо трудностей.
Я передаю тебе «горячий-прегорячий привет» от Йеруна и Иды! Йерун просил сообщить тебе, что он уже пишет буквы и может прочесть слова «кошка» и «дом». И что он скоро сам будет писать тебе письма – во всяком случае, он учится очень прилежно.
С сердечным приветом, Якобина.
В саду слышались собачий лай и женский смех. Они заглушили воркование голубей, стрекотание цикад и песню иволги, которая очень редко попадалась на глаза, несмотря на ее яркое черно-желтое оперение.
Дикси, темно-коричневая такса, помчалась по лужайке за брошенной палкой, схватила ее и понесла назад, гордо задрав хвост. Подойдя к Флортье, она положила палку к ее ногам и села рядом.
– Молодчина! Молодчина! – Флортье захлопала в ладоши, потом нагнулась и почесала собаку за ухом. Такса в блаженстве закрыла глаза, положила голову на передние лапы, но тут же, повизгивая, ткнула носом палку. – Тебе все еще мало? – засмеялась Флортье и подняла палку. Дикси стремительно вскочила, напрягая каждый мускул своего упругого тела, и рванулась вперед. Но Флортье замахнулась раз, другой, третий, дразня собаку. Потом бросила палку, и Дикси помчалась за ней с радостным лаем.
Джеймс ван Хассел стоял в дверях, выходящих на веранду, опираясь локтем о косяк, и задумчиво тер подбородок. В большой бамбуковой клетке чистил свои перья пестрый попугай, с любопытством поглядывая по сторонам. В другой клетке белый какаду склонил голову набок, поднял кверху свой желтый хохолок и пронзительно закричал.
По каменному полу зашлепали босые ноги и остановились возле Джеймса. Он повернулся.
– Что скажешь, мама?
Марлис ван Хассел поглядела в сад; она гордилась своими трудами, прежде всего, невысокими розовыми кустами, посаженными вокруг веранды – ярко-красными, молочно-белыми и бледно-желтыми. Она ухаживала за ними сама, не доверяя садовнику.
На фоне величественных деревьев расамала со стройными серыми стволами и светлыми лиственными кронами (их пощадили при постройке дома) цвели белоснежные, розовые и огненные рододендроны. Бугенвиллии выпустили пышные фонтаны малиновых, аметистовых и сиреневых соцветий. Утренний ветерок шевелил крупные, с тарелку, цветки гибискуса – белые, бордовые, оранжевые. В живописном беспорядке росли кусты олеандра, стояли кадки с голубыми, нежно-розовыми, желтыми и ярко-красными орхидеями и лилиями. Белые, желтые и розовые плюмерии обрамляли скамью в дальнем уголке сада.
Госпожа ван Хассел бросила взгляд на сына и тут же перевела его на Флортье Дреессен, босую, хохочущую, с горящими щеками. Волосы Флортье, небрежно завязанные на затылке, рассыпались кольцами по бело-голубому платью.
– Просто она еще совсем юная, – наконец тихо проговорила Марлис ван Хассел и поправила края своей белой кебайи. – Почти ребенок.
– Ей девятнадцать, мама, – возразил Джеймс. – Ты была ненамного старше, когда вышла замуж за отца.
Ее губы, более полные, чем у сына, – тот внешне и по характеру был вылитый отец, настоящий ван Хассел, – раздвинулись в легкой, грустноватой улыбке, а темно-серые глаза задумчиво устремились в даль.
– Но тогда я была достаточно зрелая для своего возраста. И я была не только приучена вести большое хозяйство с прислугой, но и провела почти всю свою жизнь здесь, на Яве. А она даже не говорит по-малайски.
Джеймс убрал локоть с дверного косяка, расставил ноги и, скрестив на груди руки, посмотрел на мать.
– Ты можешь научить ее всему, что ей понадобится в будущем. Согласись, что ты сделаешь это с удовольствием.
На ее плоском, загорелом лице промелькнула тень усмешки. Она наблюдала за Флортье, отнимавшей у Дикси палку. Тонкая ткань облегала ладную фигурку девушки.
– Больно уж она нежная, – прошептала госпожа ван Хассел. – Я не представляю себе, как она выдержит здешнюю жизнь.
– Ты ее явно недооцениваешь, мама. Я уверен, что она выносливее, чем выглядит. – Джеймс схватился за дверной короб, словно проверяя его на прочность. – Я могу построить для нее новый дом, большой и более красивый. Пожалуй, вон там. – Он показал на конец лужайки и вопросительно взглянул на мать. – Денег для этого у нас хватит.
Марлис ван Хассел тронуло, что ее сын лелеял такие планы и всерьез думал о том, чтобы построить гнездо для собственной семьи. Но она все-таки покачала головой.
– Все вы, мужчины, одинаковые, – тихо засмеялась она. Потом замолчала, и тень пробежала по ее лицу, на котором не только радость, но и горе, оставили глубокие морщины. – Ты вот не думаешь о том, что будет, когда придет время рожать. До ближайшего врача тут много миль.
