Текст книги "Путешествие в Ад (ЛП)"

Автор книги: Никки Лэндис

 
Как-то Ной и Антиной
Шли дорогою одной.
Ной спросил у Антиноя:
«Как бы век прожить, не ноя?»
И ответил Антиной:
«Антиноя, дорогой!»
 

 
Аквариум полон.
Но рыбок в нем нет.
Осталась записка:
«Ушли на обед».
 

 
– Ах, – жалобно сказала Щука, —
Карась плывет! Какая скука!
Тут не успеешь рта раскрыть —
И не с кем переговорить.
 

Продолжение

 
Слон ухватил за хвостик Моську
И посадил ее в авоську.
В авоське Моська присмирела
И говорит ему несмело:
«О господин, прошу прощенья!
Я лаяла – от восхищенья…»
 

Поговорили

Эфир, в котором блуждают радиоволны, – стихия загадочная и непредсказуемая. Минуту назад ваш коллега по экипажу выходил из радиорубки, спокойно потолковав о том о сем со своей родней за тридевять земель, и вот уже эфир хрипит и булькает, и начальник радиостанции Ступень, посмотрев неуверенно сначала на второго помощника Ткаченко, потом на меня, протягивает трубку:

– Кажется, это вас.

– Алло, – кричу жене, – ты меня слышишь?

– Слышу, – доносится эхо.

– Как дети? – решил урвать хоть самое главное. – Дети как? Что-что?

– Она говорит, что нормально, – помогает телефонистка. – Говорит, что вы ее родненький зайчик.

– Что-что?

– Зайчик родненький.

– Что-что?

– Говорит, что любит.

– Что-что?

Выхожу расстроенный в коридор, где мается в ожидании связи Ткаченко, и развожу руками:

– Не понял даже, с кем и говорил.

– Что-что? – подскакивает Ткаченко. – А вы, часом, не с моей женой говорили?

– Не знаю, – неуверенно пожимаю плечами. – Сказала, что любит.

– Любит? – прищуривается Ткаченко.

– Что с детьми нормально.

– С детьми во множественном числе?

– Во множественном.

– Слава те, Господи, значит, не моя.

Отношения старпома с эмиграцией

– Гуляли мы с ребятами по славному городу Антверпену, – рассказывает старпом Люблинский. – Зашли в какой-то магазинчик. Сидит там такой симпатичный старичок-хозяин и газету читает. Оторвал взгляд от газеты – и на чистейшем русском языке спрашивает: «Никак русские?» «Да!» – обрадовались мы земляку. А он побагровел: «Во-он отсюда!»

Вочмен

Вочмен в переводе с английского – человек, который следит («воч»), сторожит. Попросту – сторож.

На рейдовой стоянке в Суэцкой бухте вочмен-египтянин в ожидании своего катера томился у парадного трапа.

– Ты комиссар? – повернул ко мне свое высушенное солнцем и годами морщинистое лицо.

Я попытался объяснить, что на теплоходе нет помполита, но вочмен неодобрительно замотал головой:

– Плохо, комиссар. Зачем обманывать? Я старый, вижу, – перевел взгляд с моих очков на блокнот с ручкой, торчащий из кармана. – Болгары уже нет комиссар, румыны – нет, одни русские. Зачем?

– Что зачем?

– Моряк хочет девочка, а ты – нельзя. Моряк хочет менять вещь, ченч, а ты – нельзя. Моряк гулять – опять нельзя. То нельзя, все нельзя – зачем? Зачем ты это делать?

– Что делать?

– Ходить, следить, писать… Хе, – улыбнулся вдруг египтянин, обнажив желтые кривые зубы. – Ты тоже вочмен. Я вочмен. Я воч хорошо. Ты воч плохо. Ай-ай-ай, ты будет бедный.

– Почему?

Старик стер ладонью улыбку с сухих тонких губ, наклонился поближе и шепотом:

– Потому. Аллах тоже воч.

Райская жизнь

Накануне вечером мы издали наблюдали изящные обводы белоснежного лайнера, выходящего с караваном судов из Суэцкого канала в Красное море, а сегодня утром лоцман Адель Вахдан объяснил, что судно, принятое нами за пассажирское, – яхта. Едва ли не самая крупная в мире яхта саудовского короля Фахда, названная именем его отца «Абдул Азиз».

– Ее недавно ремонтировали в Греции. О аллах, чего в ней только нет!

– В Греции? – не выдержал старпом, прекрасно знающий, что «в Греции все есть».

Но лоцман не понял нашего юмора, его глаза округлились свежими воспоминаниями:

– Представьте, на трубе огромные скрещенные сабли из настоящего золота. Ладно, хоть какая-то символика. Но ручки, обыкновенные дверные ручки и на мостике, и повсюду…

– Может быть, позолоченные?

– Нет, из чистого золота. Я спрашивал, я сам за них держался, – поднимает лоцман свои смуглые ладони и долго держит их, растопырив длинные пальцы, помогая нам переварить столь сложную информацию.

– У нас в газете было опубликовано интервью с королем Фахдом, – вспомнил Вахдан. – Король рассказывал о том, как старается вести праведную жизнь, какие совершает пожертвования, благодеяния, а потом вдруг задумался и сам спрашивает журналиста: «Как вы думаете, попаду я в рай?» «Нет, ваше величество», – отвечает тот. «Почему же?» – удивился король. «В рай не попадают дважды».

Из цикла «Легенды и мифы народов Одессы»

Предлагаемая вниманию читателей легенда или, скорее, притча о «еврейском счастье» – одна из наиболее древних в эпосе народов Одессы. В сущности, до сих пор неизвестно, какому народу принадлежит честь ее создания. Само понятие давно приобрело наднациональный характер: образно говоря, для того, чтобы иметь еврейское счастье, совершенно не обязательно иметь счастье быть евреем.

В старые времена все по-другому было. Когда-то и счастье у людей, говорят, было не только «еврейское». Дело, словом, давнее…

Жил себе в Одессе такой себе мальчик Моня. Мальчик и мальчик. Может, на Молдаванке жил, может, в Колодезном переулке, 5, квартира 8, а может, и еще где – разве мы знаем?… Мы знаем другое: однажды на день рождения подарила Моне его бабушка копилку. «Это, – говорит, – тебе, внучок, на счастье».

А копилка та была не простая. Не то чтоб волшебная, но очень крепкая. И чем ее больше разбить стараешься, тем она крепче становится. Сейчас таких уже не делают.

Моня был мальчик бережливый: каждый день хоть по грошику, да откладывал. И кто знает – должно быть, пара-тройка твердых царских копеек в копилочке накопилась… Долго ли, коротко ли – подошла тут первая российская революция. А где революция, там, известно, и погром. Нагрянули как-то и домой к Моне. Сначала все в доме погромили да поломали, потом все поломанное позабирали, а вот когда копилку нашли – били ее, били, да так и не разбили. И так при этом устали погромщики, что самого Моню уже не тронули. «Ну, – говорят, – твое счастье!»

И еще лет пятнадцать прошло. Чего только в те годы не было! После копеек да рублей царских были и керенки, и карбованцы гайдамацкие, и «колокольчики» деникинские… Стал Моня взрослый. И вот как-то вечерком заглянуло к нему одесское ЧК. Сначала все в доме обыскали да описали, потом все описанное позабирали, а вот копилочку били-били, били-били… «Что там у вас, – спрашивают, – небось золотой запас?» «Какой запас, – Моня отвечает, – может, пара-тройка копеек старых царских, да «керенок» дурацких, да карбованцев гайдамацких. А золота там нет». «Ну, – говорят чекисты, – это ваше, Моисей Давидович, счастье, что там нет золота!» И ушли…

И стал уже Моня старенький (а в копилку каждый день хоть по грошику, да откладывал!). На старости лет присылают ему как-то его дети да внуки вызов – на историческую родину. Сначала Моня и слушать не хотел – дескать, я там в тягость буду, – а потом думает: «Постой! У меня же копилочка есть! За всю мою жизнь в ней бешеные, должно быть, деньги накопились: и копейки царские, и карбованцы гайдамацкие, и рубли советские… Будет с чем к детям ехать!» Взял он молоток да по копилке как трахнет!.. Но только копилочка, которую и погромщики били – не разбили, и ЧК одесское било-било – не разбило, и румыны из Бухареста били-били – не разбили, – копилочка, конечно, в старческих Мониных руках тоже целехонькой осталась. Заплакал тут Моня и говорит: «Такое уж, видно, мое еврейское счастье!» И в Одессе остался.

До сих пор живет он, говорят, где-то на Пересыпи, на улице Черноморского Казачества, 14; а может, и еще где-то живет или давно уже умер, мы разве знаем?… Мы другое знаем: почему счастье стали называть «еврейским».

* * *

 
Я люблю тебя
Конфетно,
Я люблю тебя
Морожно,
Я люблю тебя
Черешно
И люблю тебя
Пирожно…
Апельсинно и
Бананно,
Ананасно и
Малинно,
Опьяненно и
Дурманно,
И еще немножко
Винно…
Мне любить тебя
Прохладно
В душноте,
Когда так летно,
Мне любить тебя
Пиратно,
И любить
Так сигаретно…
Я люблю
Головокружно,
Бесшабашно и
Тревожно,
Я люблю,
Как и не нужно,
Как нельзя,
Как невозможно…
 

* * *

 
Что-то в Вас
Не совпадает:
Вы красивы
И не глупы,
Двух вещей Вам
Не хватает —
Костяной ноги
И ступы…
 

* * *

 
Вы лежали в гамаке
С сигаретою в руке
И невольно искривляли
Тело где-то в позвонке.
 
 
Вы лежали у реки
Не близки, не далеки,
И губами выдували
Слюни, словно пузырьки.
 
 
Я хотел быть ветерком,
Я хотел быть гамаком,
Грудь Вам лапками царапать
Легкокрылым мотыльком.
 
 
Я хотел бы быть рекой,
Гладить Вас своей рукой,
Гладить волосы и тело —
Вот я ласковый какой…
 
 
Я хотел быть ветерком,
Я хотел быть мотыльком,
Только на хрен Вы мне сдались
С искривленным позвонком.
 

* * *

 
Промчатся куда-то годы,
И скажут, меня читая:
Он с детства любил природу
И женщин родного края.
 

Фрагмент рукописи

Боршть – национальное одесское блюдо.

– Вы знаете, шё такое боршть – это регата, это флотилия в одной тарелке: дымящиеся ледоколы картошки взрезают толстые плямы жира, капустные яхточки гоняются друг за другом, огибая помидорные буйки. Помешивание ложкой приводит к трагедиям и кораблекрушениям… (А. Грабовский «Осколки»)

Дуля – фига.

– Ты будешь пустой через того жильца… Ты на этом заработаешь дулю с маком – и все. (К. Паустовский «Мопассанов я вам гарантирую»)

Же – усилительная частица.

– Ой, месье Бабель, – сказал он, качая головой. – Вы же сын такого известного папаши! Ваша мама была же красавица! (К. Паустовский «Рассказы о Бабеле»)

Жлоб – некультурный, хам, деревенщина, «амбал».

Когда Жора произнес его имя, баба Маня скривилась:

– Ай, он жлоб!

– Во-первых, вы не правы – он выписывает «Мурзилку»…

За – о, по, чем.

Встреча студентов с К. Симоновым.

– А что вы расскажете за Маяковского?

– Не знаю, я не одессит.

Занять – одолжить.

– Циперович, займите сто рублей.

– Хорошо, а у кого?

Иметь счастье – иметь возможность.

В трамвае женщина толкает какого-то старичка.

– Мужчина! Мужчина же!

– Извиняюсь, что-то не припомню, когда имел счастье доказать вам это.

Иметь бледный вид – бояться, плохо себя чувствовать, плохо выглядеть.

Моряк в Москве имеет бледный вид,

Его шатает, словно стебель на бульваре…

Кибитки красить – спецзадание, на которое отправляется надоевший или неприятный вам человек.

– Боря, иди красить кибитки, ты меня устал своей волнующей ревностью. (Разговор в трамвае)

Моду брать – придумывать и делать что-либо не самое лучшее.

– Хулиганская морда, – прокричал он, увидя гостя, – бандит, чтоб земля тебя выбросила! Хорошую моду себе взял – убивать живых людей… (И. Бабель «Как это делалось в Одессе»)

Один в Одессе – оригинальный, лучший.

– Ну как тебе мой новый галстук?

– Один в Одессе!

Чиканутый – чокнутый, слегка не в себе.

– Этот Миша – он какой-то чиканутый, у себя дома живого Ленина держит. (Разговор в трамвае, истинный смысл которого до сих пор остается тайной)

Штымп – человек, кадр, персона.

Некоторое время в Одессе процесс деторождения назывался «штымповкой».

Я вас умоляю – было бы о чем говорить.

– А мой младший женился недавно.

– И что? Красивая девочка?

– Ой, я вас умоляю…

Фельетон

По информации газеты «Аргументы и факты» начала 90-х, ни одна кандидатура епископа, а также иных высокопоставленных духовных лиц не проходила без утверждения ЦК КПСС и КГБ… Многие работники церкви, которые и сейчас, в третьем тысячелетии, благополучно наставляют прихожан на путь истинный, во времена СССР являлись агентами КГБ…

В большом роскошном кабинете за длинным столом расположилась группа товарищей суровой наружности, листавших какие-то бумаги.

– Приглашайте! – нажав кнопку селектора, отрывисто проговорил круглолицый мужчина в очках, восседавший во главе стола.

Почти в ту же секунду резная дубовая дверь кабинета отворилась, и на пороге появился длинноволосый бородатый человек благообразной наружности. Костюм-тройка сидел на нем несколько мешковато; было заметно, что он чувствует себя в нем несколько неловко. Легкой походкой бородатый подошел к столу и, степенно поклонившись присутствующим, певуче проговорил:

– Во здравии да пребудут все милостию Божьей в сией скромной обители!

– Ну, ты здесь эти свои архиерейские штучки брось! – неожиданно вспылил круглолицый. – Распустились там, понимаешь! Ну-ка, выйди и доложи, как положено…

Благообразность бородатого сдуло словно ветром. Лихо щелкнув каблуками, он развернулся через левое плечо и исчез за дверью. Через мгновение он вошел снова, чеканя шаг, подошел к столу и сухо отрапортовал:

– Старший лейтенант Бодайло по вашему приказанию прибыл!

– То-то же, – назидательно произнес круглолицый. – Ну, давай, докладывай.

– За отчетный период было отслужено три молебна за досрочное выполнение годового плана областью, один молебен, посвященный открытию июльского, сего года, Пленума ЦК КПСС, проведено шесть душеспасительных бесед на тему «Всякая власть – от Бога», а также собрано прихожанами двести тысяч рублей на постройку тепловоза для БАМа… – бойко затараторил Бодайло.

– Что ж, я вижу, что дела у тебя идут неплохо, – с удовлетворением отметил председательствующий после того, как прозвучала фраза «старший лейтенант Бодайло доклад окончил». – Исходя из этого обстоятельства есть мнение о необходимости присвоить тебе звание… тьфу ты, дьявол, дать тебе сан епископа.

– Служу Советскому Союзу! – расплывшись в радостной улыбке, выдохнул Бодайло.

– Да ты погоди пока радоваться, – охладил его пыл круглолицый. – Окончательное решение о твоем назначении выносит комиссия, на которую тебя, собственно, и пригласили.

– Товарищи! – обратился он к сидевшим за столом суровым гражданам. – Надеюсь, все изучили личное дело, характеристики и другие документы старшего лейтенанта Бодайло? Все? Тогда прошу задавать вопросы.

– Какова основная идея работы Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»? – задал вопрос один из присутствующих.

– В своем гениальном труде «Материализм и эмпириокритицизм» Владимир Ильич Ленин развил учение диалектического материализма о причинности и дал достойный отпор теоретикам идеализма! – прозвучал четкий ответ старшего лейтенанта.

Тут же посыпались другие вопросы: о решениях последнего съезда КПСС, о выдающихся теоретиках атеизма, основах материализма и трудах классиков марксизма-ленинизма. Изрядно вспотевший Бодайло еле успевал отвечать.

– Ну ладно, хватит! – наконец махнул рукой круглолицый. – Думаю, вы подходите. Как вы считаете, товарищи?

Услышав утвердительный ответ, он набрал номер на телефонном аппарате с гербом на диске.

– Але, Синод? Да, утвердили… Завтра прибудет в ваше распоряжение, подыскивайте епархию…

– Ну вот и все, – сказал круглолицый, положив трубку. – Как там у вас говорится: «Благослови тебя Господь». В общем, желаю успехов на новом поприще. Кстати, зайди в бухгалтерию, сегодня аванс. И про партийные взносы не забудь, три месяца не платил. Все ясно?

– Так точно! – щелкнул каблуками Бодайло. – Разрешите идти?

– Ступай! Привет пастве, – махнул рукой круглолицый. – С отчетами только не тяни. Да, чуть не забыл: зайди в спецхран, забери свое кадило из ремонта, там микрофоны меняли. Ну, аминь!

 
Итак, я жил тогда в Одессе.
На убыль шел двадцатый век.
Уже не в море, а в прогрессе
Купался новый человек.
А моря прежнего не стало,
Поскольку с берега хлестала
Цивилизации раба —
Канализации труба.
Да что там море! И с едою
Теперь труба. И водки нет
(Одна из горестных примет).
Не дай Господь запить водою
Вам горе! Местная вода
Уводит к предкам навсегда.
Что толку даром хмурить брови?
Во все века полно проблем.
Вот, говорят, при Воронцове
Талонов не было совсем.
Конфуз! Не ели мясо с дустом.
Бумага шла на прок искусствам.
Бежали люди, как всегда,
Но не отсюда – а сюда.
Где порто-франковская зона?
Где исцелительный озон?
В ночи привиделось – о сон! —
Что не хватило мне купона
Спокойно выкупить билет
В Одессу – в ту, которой нет…
 

Все это произошло с моим хорошим знакомым – популярным в то время драматургом.

В столичных театрах шли его пьесы, по сценариям его ставили фильмы, на телевидении делали сериал.

Небольшого росточка, кругленький, длинноносый, имел он одну слабость – высокие женщины. Женился на актрисе выше себя на голову. Она не хватала звезд с неба, но за него ухватилась, родила ему дочку, была ему верным другом.

Однажды звонит он мне на студию:

– Старик, приезжаю на неделю с Катей в Одессу, приюти на даче, а?

– Давай, буду рад.

– Старик, и еще просьба: пригласи вечерком Дюймовочку.

– Да ты спятил!

– Ради этого лечу, старик, сделай услугу.

– Твое дело. Позову.

А дело было вот в чем. Работая у нас в фильме, влюбился он в костюмершу Леру – высоченную девушку по прозвищу Дюймовочка. Кстати, остроумец, придумавший это, достоин вознаграждения.

Дюймовочка была польщена вниманием автора сценария, щедро одаряла его своей накопившейся нежностью, и он не вылезал из «Куряжа» – киностудийного общежития, где она жила.

Днем они отправлялись на Привоз и туго набивали сумки «дарами осени». А вечером, после съемок, сбегали вниз к морю, заплывали далеко, а возвращаясь, Лера выносила на руках уставшего ухажера и… кутить в «Куряж».

Наезжал он к Дюймовочке часто. Но с живой женой да к любовнице – ну и нахал!

Я встретил их, привез на дачу, там уже орудовала у стола Дюймовочка.

– Старик, ты дипломат! – и поцеловал в бороду.

Жена его, естественно, приняла Леру за мою пассию или знакомую.

Московские напитки, одесские овощи и фрукты развязали языки, и, выбрав удачный момент, мой приятель попросил тишины и начал:

– Как известно, у царя Соломона была тысяча жен. Я хочу искренне рассказать о моих чувствах к двум любимым женщинам. Мне надоело раздваиваться, лгать, придумывать что-то. Я люблю мою жену Катю и люблю… Леру, и хотел бы, чтобы мы все были вместе. Дружно жили одной семьей. Лера на это согласна, мы это уже выяснили, теперь, Катя, прошу тебя оценить мое правдивое признание и присоединиться к нам.

Это была не шутка, не розыгрыш, не фарс. Он говорил на серьезе, обдуманно, волнуясь.

Я, конечно, очумел от такого поворота событий, но что должна была почувствовать жена его?

Она замерла, красные пятна пошли кругами по лицу, на глаза навернулись слезы, она вот-вот готова была разрыдаться.

– Катя, милая, я сказал чистую правду, ведь это намного лучше, чем лгать, что я снова приехал на доработку сценария, а на самом деле соскучился по Лере. А побыв с нею, придумывать, что в Москве ждут читки новой пьесы, а на самом деле хочу к тебе.

Катя не могла выдавить из себя ни слова. Она прикрыла руками лицо и онемела. Лера опустила голову и ждала.

– Я понимаю, так не бывает, – продолжал он. – Будут какие-то формальности, сложности, но это честнее, лучше, благороднее, чем делать вид, что все счастливы, будучи несчастными. Квартира, слава Богу, позволяет, средства тоже, надо только перешагнуть через мещанское, узколобое понятие «законный брак». Катенька, скажи, ты согласна со мной?

– Да, да… – преобразилась вдруг Катя. – Я согласна. Это будет здорово, это будет очень, очень интересно…

– Умница, Катька! Давайте выпьем!

И началось застолье. Я сослался на дела и уехал в город.

Дальше события развивались так. Да, Катя согласилась, они провели втроем неделю на море, ходили в театры, рестораны, провожали Дюймовочку в «Куряж». Затем с Дюймовочкой проводили Катю в Москву, чтобы та подготовила квартиру для общего проживания. Затем он уехал один, пока Лера улаживала дела с работой, комнатой, выпиской.

…Дверь открыл ему огромный парень, амбал, вынес один за другим десяток чемоданов.

– Екатерина Федоровна попросила передать вам это. Тоже мне – Соломон! – и захлопнул перед его длинным носом дверь.

* * *

 
Да! Под луной ничто не ново,
Стремленье к истине – бесплодно.
Тебе дана свобода слова?
Вот и молчи о чем угодно!
 

* * *

 
Ты «недоперепил». Ты с ног
Валился, громко пел.
Чуть больше выпил ты, чем мог,
Но меньше, чем хотел…
 

* * *

 
Я согласен с мудрецом, сказавшим:
Важно верно обозначить путь.
Человек рождается уставшим,
А потом живет… чтоб отдохнуть.
 

* * *

 
Вынести Ленина из мавзолея
Или оставить? Что делать нам с ним?
Нет, не выносят, не могут, не смеют,
Ленин по-прежнему невыносим…
 

* * *

 
Народ смеется, с прошлым расставаясь,
Меняются привычки, моды, власть.
Смеяться не грешно, но, увлекаясь,
Расстаться можно с будущим, смеясь…