Текст книги "Сын помещика 13 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

13 – 14 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

– Проходите, – я поднялся, жестом приглашая их войти. – Генрика вы знаете, а второго нашего гостя зовут Модест Петрович Мусоргский, композитор. Господа, – повернулся я к музыкантам, в основном обращаясь к Мусоргскому, – а это Анна и Анастасия Скородубовы, мои… почти что родственницы.

Венявский галантно поклонился, щелкнув каблуками. Мусоргский при появлении сестер обернулся от окна, а сейчас шагнул к девушкам и поцеловал каждой руку – чуть рассеянно, но вполне учтиво. Анна сдержанно улыбнулась, а Анастасия покраснела.

– Чем завершился ваш поход? – спросил я барышень, пока Модест вновь не принялся меня уговаривать создать совместный шедевр.

– Ох, Роман, нам очень повезло! – заговорила Анна. Поход пошел ей на пользу и о Милашине она не вспоминала. – Мы нашли швею, у которой есть машинка, как у Маргариты Игоревны! Она посмотрела твои эскизы и сказала, что возьмется. Через два дня обещала первое платье.

– Через два дня? – удивился я. – Это быстро.

– Быстро, но недешево, – вздохнула Анастасия. – Нужна предоплата за работу и ткани. Мы… в общем, мы сказали, что завтра занесем.

– Сколько? – спросил я, проходя к портфелю, где лежал мой бумажник.

– Тридцать рублей, – произнесла она виновато. – Это на все, включая кружева. Анна выбрала себе бельгийские, а я – вологодские. Они скромнее и… дешевле.

Я отсчитал бумажки, протянул Анастасии. Она спрятала их в ридикюль, сжала мою руку на секунду.

Венявский, наблюдавший эту сцену, заметил:

– Сударыни, надеюсь, в новых платьях вы окажете нам честь и посетите один из музыкальных вечеров. Я еще доработал мой подарок от Романа и вскоре премьера – при участии вашего покорного слуги, барабанов и духовых инструментов.

– И Романа, – добавил Мусоргский, оживившись и с уже большим интересом осматривая девушек, в том числе и Настю. – Он ведь автор основной темы. Прошу не отказывать в такой малости.

Она перевела взгляд на меня, потом на гостей и тихо сказала:

– Господа, я должна заметить, что мы с Романом Сергеевичем помолвлены. Но на музыкальный вечер – с удовольствием.

Мусоргский крякнул с некоторой досадой, Венявский же и так это знал, но чтобы не ставить друга в неловкое положение, перевел разговор на погоду. Анна, почувствовав возникшую неловкость, спросила, не желают ли господа еще кофе. Все согласились. Пока ходили за чашками, Мусоргский вновь повернулся ко мне.

– Так я не договорил, Роман Сергеевич. Соавторство. Только без спешки. Придете ко мне завтра? Часиков в шесть? Я вам покажу наброски «Бориса», вы скажете свое мнение. Никаких обязательств, просто разговор.

Я вздохнул. Он был упрям, как бык, и добродушен, как медведь. Отказать напрямую означало бы обидеть его до глубины души, а ссориться мне совсем не хотелось.

– Модест Петрович, я ценю ваше предложение. Но давайте договоримся так: я приду, послушаю, выскажу частное мнение – и только. Без подписания бумаг, без совместных проектов. Музыка не моя стезя, вы должны это понять.

– Да почему⁈ – он всплеснул руками, едва не задев лампу. – Талант же пропадает!

– Потому что мое «творчество» – это милость случая, а не труд, – отрезал я. – И строить на нем что-то серьезное я не стану.

Анна, вернувшаяся с кофейником, перебила нас:

– Модест Петрович, Генрик, а вы слышали «Собирателя легенд»? Роман Сергеевич нам пел ее еще дома. Там дуэт – мужской и женский голос. Может, нам с Романом Сергеевичем спеть, а вы скажете, что́ с этим можно сделать? В прошлый раз аккомпанемент был только гитарный, но если подумать об оркестре…

С одной стороны я был благодарен Ане, что она перевела тему, а с другой – она же «подкинула дровишек» в топку любопытства и нездорового ажиотажа ко мне у Мусоргского.

Как я и боялся, Модест замер на миг. Все его раздражение мгновенно улетучилось, уступив место тому самому живейшему любопытству.

– «Собиратель легенд»? Что за песня? – спросил он, уставившись на Анну.

– Совсем не похожа на романс, – сказала она. – Рифма другая, рисунок куплета – как баллада, но без припевного надрыва. Я записала слова, чтобы не забыть.

Она быстро отошла к секретеру, достала листок, протянула Мусоргскому. Тот пробежал глазами, шевеля губами.

– Любопытно… – пробормотал он. – Генрик, ты посмотри: строки ломаные, размер скачет. Тут нужен аккомпанемент не гитарный, а… виолончель, пожалуй, и флейта. Или кларнет. Барабанов не надо – тут тишина нужна вначале. Спойте, прошу.

Я посмотрел на Анну. Она едва заметно кивнула. Деваться некуда. Отставив кофейную чашку, я подошел к окну. Анна встала напротив, чуть склонив голову к плечу – она всегда так делала перед тем, как запеть, будто прислушивалась к чему-то внутри. В комнате стало тихо; даже Мусоргский перестал шевелить губами, читая записанный Анной текст.

– Без гитары, – поставил я условие. – Только голоса. Инструменты после.

Венявский откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Мусоргский сел на стул и подался вперед, уперев локти в колени. Я взял первую ноту – ниже, чем обычно, так выходило глубже. Анна вступила следом, и ее сопрано поднялось над моим баритоном, как свет поднимается над водой. Песня дышала сама; я вел рассказ о собирателе, что идет по ночной дороге и подбирает в мешок не вещи – чужие судьбы – а Анна отвечала голосом тех судеб, коротко, с жестковатой прямотой, без украшений.

На третьем куплете Венявский закрыл глаза. Мусоргский же, напротив, впился взглядом в мои губы и начал беззвучно отбивать ритм пальцем по колену. Рифма ломалась, строчка перетекала в строчку без привычного романсового каданса – то ускорялась, то вдруг замирала на полуслове. Мы с Анной спели последний куплет почти шепотом; она умолкла первой, я выдержал паузу и закончил один, без поддержки. Звук ушел в потолок.

Тишина вернулась и стояла несколько секунд. Потом Мусоргский выдохнул и хлопнул себя по коленям.

– Черт знает что, – сказал он без улыбки. – То есть… прошу простить. Но это же не романс и не баллада. Это…

– Не укладывается? – спросила Анастасия.

– Не укладывается, – согласился он. – Но укладывать и не надо. Генрик, ты слышал переход в середине? Там, где мужская партия уходит вниз, а женская резко вверх? Это же чистая кварта, но подана как народный распев.

– Слышал, – отозвался Венявский. – Менестрель, бродячий музыкант. Отсюда и ритм – как шаги по дороге. Если вводить инструменты, то начинать надо с малого барабана, мягкого, глухого, без дроби. И флейта. Никаких струнных в первой половине – они перебьют голосовой рисунок.

– Виолончель во второй половине, – подхватил Мусоргский. – Когда судьбы начинают говорить громче. И кларнет на подпевках, совсем тихо. А финал – без ничего. Как вы сейчас и закончили.

Он встал, прошелся по комнате и вдруг остановился перед Анной.

– Сударыня, где вы взяли эту песню?

– Роман Сергеевич сочинил, – напомнила она молодому композитору. – Еще до Петербурга.

Мусоргский повернулся ко мне. На его лице читалось выражение, которое я уже видел у него раньше: смесь досады и восторга от того, что кто-то додумался раньше.

– Я вам уже говорил и повторю: талант. Но теперь добавлю – вы еще и невежда, Роман Сергеевич, прости господи. С таким слухом, с таким чувством слова – и говорите, что музыка не ваша стезя. Это как если бы человек, открывший новый тип паруса, заявил, что море ему безразлично.

– Каждому свое, – сказал я.

– Ладно, – он махнул рукой. – Я ухожу. Иначе сейчас снова начну уговаривать вас на соавторство. А вы упрямы, как бык, честное слово.

Венявский поднялся следом. В дверях Мусоргский обернулся, сунул Анин листок в карман и, заметив мой взгляд, кивнул:

– Верну. Только перепишу – и верну. И завтра в шесть все-таки жду. Просто послушать «Бориса». Без обязательств. Обещаю не приставать с уговорами… первые полчаса.

Он улыбнулся в усы, кивнул девушкам и вышел. Венявский пожал плечами, улыбнулся Анастасии и Анне, щелкнул каблуками и прикрыл за собой дверь.

Аня опустилась на диван и шумно выдохнула. Не ожидала она, что ей придется сегодня петь. Настя посмотрела на сестру, слегка улыбнувшись, подошла ко мне и обняла. Просто так, зарывшись носом мне в грудь. Обе девушки устали и сейчас хотели только тишины и покоя. За окном уже наступала ночь, а завтра предстоял еще один трудный день.

* * *

Поместье Винокуровых

Телеграмму принесли после обеда. Сергей Александрович как раз просматривал расходы по фуражу – в этом году сена собрали меньше, и он хмурился, подбивая итог. Евдокия зашла после стука и разрешающего окрика помещика войти. Оставила на подносе сложенный бланк и тут же вышла, чтобы не тревожить барина.

Через минуту в кабинет без стука зашла Ольга Алексеевна.

– Евдокия сказала, что пришла телеграмма из Петербурга, – пояснила она свое появление.

– Да, если хочешь, можешь сама прочитать, – протянул Сергей Александрович супруге бланк.

Пальцы у нее дрогнули, когда она разворачивала бумагу. Но, взяв себя в руки, она не стала спешить – развернула аккуратно, разгладила сгиб и только потом прочла. Лицо ее сперва осветилось, потом губы чуть сжались, и она передала телеграмму мужу через стол.

– Жив, – сказала она. – И здоров. Слава богу.

Сергей Александрович отложил отчеты и взял бумагу. Прочел раз, потом еще раз – молча, шевеля усами. Сын писал бережно, без лишних знаков: «Жив, здоров, задерживаюсь в Петербурге на два месяца, подробности письмом». Десять слов, и все – вровень, как по линейке. Телеграф не располагал к долгим излияниям, но все же можно было добавить хоть слово о том, по какой причине задержка. Роман не добавил. И это означало, что дело серьезное.

– Два месяца, – произнес Сергей Александрович и отодвинул отчеты в сторону. – Я полагал, он вернется к Рождеству, самое большее – сразу после Нового года.

Ольга Алексеевна промокнула глаза платком и тут же сердито сунула его в рукав, словно сердясь на себя за слабость. Села в кресло у окна. За окном Корней о чем-то переругивался с Митрофаном, но ей было не до раздора слуг.

– Что могло случиться? – спросила она. – С ним точно все в порядке?

– Он пишет: «жив, здоров», – постучал пальцем по бланку помещик. – В телеграфную строку лжи не кладут – она денег стоит, – спокойно заметил Сергей Александрович. – Значит, задержка не по болезни. Вероятно, решил задержаться из-за проблем с патентом или контр-адмиралу нужен стал. А может, Анастасия его уговорила – когда еще они потом в столицу попадут?

Ольга Алексеевна поморщилась. Если правдиво последнее предположение мужа, то к будущей невестке любви со стороны женщины это не добавит. Впрочем, сейчас тревога за сына пересиливала все.

– Значит, надо ждать письма, – сказала она. – Когда придет – тогда и узнаем.

– Придет не раньше чем через три недели, – пожал плечами Сергей Александрович. – А может и поболее ждать придется. Почта из Петербурга идет долго, на станциях перекладывают мешки без большой охоты, сама знаешь.

Он подошел к жене и положил руку ей на плечо. Ольга Алексеевна подняла на мужа глаза, и он вдруг заметил, что прическа у нее другая – выше и мягче прежнего. Но ничего не сказал об этом, лишь одобрительно кивнув – коротко, без слов.

Вечером помещица еще раз перечитала телеграмму, уже одна, при лампе. Бумага успела нагреться от пальцев, чернильные буквы чуть расплылись по краям. «Подробности письмом». Ольга Алексеевна вздохнула и положила бланк в шкатулку, где хранила самые важные бумаги – купчую на именье, метрику Романа и его же детский рисунок углем: дом с трубой и смешную лошадь о трех ногах. Сверху легла телеграмма. Теперь оставалось только ждать.

Сергей Александрович, проходя мимо гостиной, заметил, что дверь шкатулки приоткрыта, но ничего не сказал. Он сам дважды за вечер подходил к столу, где лежали отчеты и счета, и каждый раз взгляд его упирался не в цифры, а в пустую подставку для писем.

* * *

Царицын

Телеграмму Волошину доставили под вечер, когда он вернулся из порта и еще не успел сменить мундир. Рассыльный мальчишка подал бланк прямо у калитки. Емельян Савватеевич развернул его тут же, стоя на ветру, и первые строки заставили его расправить плечи.

«Песня Петропавловск имела успех в салоне Великой княгини Елены Павловны». Он перечел эту строку дважды и хмыкнул в усы. Значит, столичная публика услышала ту самую вещь, о подвиге его порта во времена Крымской войны. И Роман не просто спел ее где-то в офицерском столичном собрании, а вынес в салон к самой Великой княгине. Это становилось уже не только чисто флотской песней – это признание.

Волошин вошел в дом в приподнятом настроении, положил телеграмму на стол, налил себе рюмку водки, раздумывая, как рассказать об этом событии сослуживцам, и только после этого прочел вторую половину.

Настроение испортилось сразу. Роман писал, что в Петербурге объявился некто, кто пытается обвинить его в удержании двух девиц Скородубовых при себе чуть ли не силой. И что для опровержения нужны показания той самой цыганки-гадалки, которая нагадала сестрам беду. Волошину следовало взять участкового пристава и наведаться к гадалке для официального опроса.

Емельян Савватеевич отставил рюмку и шумно выдохнул. Он уважал Романа Сергеевича не по возрасту, а по поступкам – юноша вел себя с достоинством, каких от иных полковников не дождешься. А тут какие-то столичные прохвосты смеют плести козни за его спиной. Офицер со злостью отдернул обшлаг и тут же решил – к полицмейстеру. Не к приставу. Сразу к Шаповалову.

В участок он вошел без доклада, чем застал Терентия Павловича за графинчиком. Полицмейстер сидел в расстегнутом мундире, одутловатое лицо лоснилось. При виде офицера он поспешно застегнул ворот и попытался изобразить деловитость.

– Чем обязан, Емельян Савватеевич?

Волошин положил телеграмму перед ним и коротко изложил суть. Шаповалов слушал, кивал, потом поднял ладони, будто отгораживаясь от возможных неприятностей.

– Был запрос, – быстро заговорил он, желая поскорее отделаться от нежданного посетителя. – Да, из Петербурга. Относительно Винокурова и тех девиц. Мы проверили. Девушки при нем добровольно, подозрений никаких. Цыганку опрашивали, она показала – предсказание давала, но Винокуров к обману не понуждал. Все задокументировано. Я уже и ответ в столицу дал.

– И что в ответе? – насторожился Волошин.

– Что нет смысла открывать дело, как и беспокоиться не о чем. Юноша чист.

– Благодарю вас, что честно несете службу, – коротко кивнул офицер.

Затем извинился за вторжение, постепенно успокаиваясь. Гнев от полученной вести еще полностью не улегся, но сменился спокойной уверенностью. Забрав телеграмму, Волошин вышел, оставив полицмейстера допивать в одиночестве.

Дома он сел писать ответ. Телеграфный бланк брал с тем же чувством, с каким берут оружие – коротко, без лишних движений. Вписал: «Полицмейстер подтвердил. Дело закрыто, гадалка опрошена, показания получены, беспокоиться не о чем. Рад успеху Петропавловска». После чего вышел на улицу и отправился на станцию. Неизвестно, что еще предпримет недоброжелатель Романа, а потому медлить с ответом нельзя.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро началось не с кофе, а с принесенного Тихоном письма.

– Вам еще по ночи его доставили, но я уж не стал вас будить, – сказал парень, протягивая мне конверт.

Вышедшая на звуки из коридора Анна, сонно потянулась в своей ночнушке, заставив слугу судорожно вздохнуть от вида проступившей сквозь ткань груди. Заметив это, девушка ойкнула и умчалась обратно. Из спальни она вышла спустя четверть часа уже вместе с сестрой. Анастасия села на диван, подобрав под себя ногу – в домашней обстановке она позволяла себе эту вольность, хотя на людях держала спину как выпускница института благородных девиц. О своем вчерашнем походе поделиться подробно девушки не успели, а уж очень хотелось. Это было видно по их возбужденным лицам. И сейчас, отдохнув и выспавшись, Настя принялась рассказывать подробности их визита к портнихе.

– Швея эта – Марта Карловна, – начала девушка и отпила глоток кофе, которое уже заварила Аня. – Чудесная женщина. Мы пришли к ней вчера, адрес нам в одном бутике подсказали. Мастерская на Гороховой, второй этаж, окна во двор. Стучим – открывает женщина лет сорока, в чепце и с сантиметром на шее. А за ее спиной в глубине комнаты стоит машинка Зингера, черная, с золотым тиснением – почти такая же, как у Маргариты Игоревны. Она нас выслушала и попросила твои эскизы. Разглядывала их минут пять, и лишь потом стала задавать уточняющие вопросы. В итоге взялась, хотя я думала, что уже откажется – такая она озадаченная была.

– Она немка? – спросил я чисто поддержать разговор.

– Из обрусевших, – пояснила Анастасия. – Говорит чисто, но с акцентом, когда сердится. Мы ей сказали, что нужно два платья и побыстрее. Она посчитала в уме, поглядела на машинку, а потом и заявила: «Два дня на первое, еще два на второе». Эх, к четвергу оба платья не успеет, вот чего жаль, – вздохнула она.

– А мы бы еще раз посетили салон Ее Высочества, – согласно поддакнула сестре Анна с грустинкой в голосе и одновременно намеком мне.

Я пообещал, что при первой возможности мы обязательно навестим Елену Павловну. Но сам уже углубился в текст письма. Сонная одурь как раз сошла, и можно было не бояться, что я что-то пропущу в тексте.

'Любезный Роман Сергеевич,

Имея удовольствие приятной беседы с Вами в салоне Ее Императорского Высочества, напоминаю Вам, что во вторник вечером я жду Вас у себя дома, как мы о том и договаривались. Распоряжение кухарке насчет ужина уже отдано. Буду счастлив продолжить наш разговор о крестьянском вопросе.

С истинным уважением, барон Николай Александрович Корф'.

Я перечитал подпись и мысленно выругал себя. Барон Корф. Действительный статский советник, член Географического общества, один из тех, кто в салоне подошел ко мне после «Петропавловска» и завязал разговор о земельных наделах в Поволжье. Я тогда пообещал ему прийти – легко, между делом, как обещают незнакомому человеку за бокалом шампанского. И тут же забыл. А он не забыл. Уже и кухарке распорядился. Правда я тогда не думал, что такой человек сам вспомнит обо мне. С чего бы? Не иначе узнал о поручении Елены Павловны и хочет меня расспросить о том.

Тут я сообразил, что не только Корфу давал обещания о визитах. Были и другие люди, но сосредоточившись на делах, и особенно – осознав обширность задачи Ее Высочества – те мои слова вылетели из головы.

– Что-то случилось? – спросила Анастасия, заметив мое лицо.

– Случилось, – я положил письмо на стол. – Я пообещал быть в трех или четырех домах и ни одного не записал. Теперь вот – первый должок. Вторник, то есть получается сегодня – барон Корф. Придется ехать.

– А Модест Петрович? – осторожно спросила Анна.

– Да, еще же Мусоргский просил навестить его в шесть, – я потер лоб. – До этого – инженеры явятся для собеседования. И мне скоро снова бежать в статистический департамент надо, чтобы закончить работу. А потом и над картиной для Филатова покорпеть, иначе могу не успеть… Вот черт, как не вовремя-то!

Я взял карандаш и открыл тетрадь, где записывал все свои дела раньше. Придется как-то перестраивать свой график. Другие гости Великой княгини, которым я дал обещание посетить их с визитом, могут и не напомнить мне об этом, а обиду затаить. К тому же я ведь сам хотел завести новые связи, так что подобные встречи и мне самому на руку. Девушки не отвлекали меня, став тихонько шушукаться меж собой.

По всему выходило, что к Мусоргскому я не успею. Надо бы его предупредить. И вечера тогда теперь у меня будут не только с моими дамами, но и не дома. Может и к лучшему. Визиты к местным дворянам для них будут всяко интереснее, чем прогулки по холодному Петербургу. Да и полезнее, чего уж тут.

Чиркнув пару строк для Модеста Петровича, я кликнул Тихона.

– Найди какого-нибудь мальчишку-посыльного, пусть отнесет это господину Мусоргскому. Он на Ямской проживает в доме, где Туляковские бани. И еще – подготовь мне костюм на вечер, чтобы чистый был, из парадных. Мы отправимся в гости.

Глава 8

14 декабря 1859 года

Царицын. Дом Михайловых

Вот уже второй день Борис Романович обдумывал шантаж Кулакова, оформленный под «деловое предложение».

Вспомнилось лицо Арины тем вечером за ужином. Какие панические взгляды она бросала на отца, но так и не решилась подойти и о чем-то спросить. Узнала, выходит, кто к нему приходил? Или с самого начала ведала, да не говорила? Тут мужчине оставалось лишь гадать. Звать дочь на серьезный разговор в нынешнем состоянии было бы недальновидно. Не сдержится, наговорит ей гадостей, а та точно нрава своего не сдержит. Опять глупость какую выкинет. И Кулаков этим тут же воспользуется.

Борис Романович судорожно искал выход. И пока выходило скверно. Да, он дал купцу прямой отказ и пообещал обратиться в полицию, едва речь зашла о краже из казны. Тут и думать нечего: таких предложений порядочному человеку не делают, а если делают – ответ обязан быть именно таким. Однако истинная причина его возмущения лежала глубже.

Кулаков, кажется, искренне не понимал, что предлагает дворянину заняться торгашеством. Он, купец второй гильдии, привык мерить все пользой от оборота и, вероятно, считал, что оказывает Михайлову услугу. Его логика читалась просто: есть товар, есть покупатель – отчего бы не встать промеж них и не взять свой процент? А то, что Михайловы числятся в дворянских книгах губернии, для него – всего лишь еще одно обстоятельство, которое надо учесть, вроде качества таможенной бумаги. Нет, Борис Романович вовсе не из тех ревнителей старины, кто убежден, будто дворянин может жить только с земли или жалованья. Времена действительно меняются, Михайлов и сам это видел. Все больше дворян заводят мануфактуры, участвуют в пароходных компаниях, вкладываются в подряды. Правда, и тут споров достаточно, но разумные люди сходятся на одном: капиталом участвовать можно, а вот лично стоять за прилавком – нет. Управлять должен нанятый человек. На том и строился тот же проект с массажным салоном. Сам Михайлов, Зубова и Винокуров внесли деньги, отдали приказ строить помещения, использовали свои связи, но входить в тонкости лечебного дела и принимать посетителей будет специально подобранный управляющий и иной персонал. Они же будут лишь числиться владельцами, просматривать отчеты раз в квартал, и никто не скажет, что Борис Романович обменял честь на злато.

А Кулаков предлагал мужчине адресовать товары напрямую дворянам – будто Михайлов лавочник, который зазывает покупателей. Даже мысль об этом заставляла челюсти сжиматься. И все же угроза его была слишком серьезной, чтобы просто выставить купца за дверь и забыть. Он ударил точно: Арина. Если дочь не выйдет замуж и не родит Борису Романовичу внуков, род Михайловых прервется. Он не блефовал. Связи у Кулакова такие, что брак можно расстроить, даже не подходя к церкви близко. Он намекнул на это с сытой, спокойной уверенностью человека, который не привык получать отказов.

Полиция? Михайлов пригрозил не подумав. Во-первых, контрабандой занимается не она, а Отдельный корпус жандармов. Полиция, может, и взяла бы заявление, но дальше бумагу передали бы по инстанции, и в итоге она все равно легла бы на стол синим мундирам. Во-вторых, идти к жандармам добровольно – для дворянина его положения это едва ли не хуже, чем самому встать за прилавок. Сотрудничество с ними перетолкуют на все лады, репутация не выдержит. Значит, полиция и жандармы отпадают.

Михайлов встал, прошелся к окну и, глядя на мокрый от подтаявшего снега двор, попытался сосредоточиться. Он считал себя опытным интриганом, но такого нахальства от Кулакова не ожидал. А следовало бы. Купец, который сдружился с османами и годами водит грузы через таможню, не может быть иным. Сама эта дружба, да еще во время непростых отношений с Портой, уже говорит о дерзости и ловкости. Другой бы сто раз попался и сидел в долговой яме или где похуже.

Пальцы отбили по стеклу быструю дробь. Нужно либо соглашаться, либо заставить Кулакова отказаться от его затеи. Согласиться Михайлов не мог по чести, да и по расчету – Александр Иванович посадил бы мужчину на крючок надолго. Значит, оставалось искать рычаг. Он сам, по купеческой самоуверенности, подсказал Михайлову направление: суда, которыми идет контрабанда. Очевидно, что занимается он этим не первый год и маршрут отлажен. Логичный ход – пойти к начальнику порта и сказать, что тот «мышей не ловит». Но тут же закралось сомнение: а что, если начальник порта сам в доле? Тогда Михайлов придет прямо на поклон к сообщнику Кулакова, и купец окажется предупрежден. А затем и ударит, пока Борис Романович будет в полном спокойствии.

Мужчина вернулся к столу, взял карандаш и повертел в пальцах. И вдруг память выудила фамилию. Скородубов. Человек, которого еще недавно проверял сам адмирал Краббе. Офицер, которого посадили под домашний арест по ложному навету, но не за контрабанду. Если бы Скородубов возил что-то незаконное, адмирал бы его уже давно вывел на чистую воду и передал следствию. А раз после проверки его отпустили, да еще и адмирал лично ему руку жал и благодарил за службу, значит, совесть его чиста. И он точно знает порт изнутри: кто из офицеров честен, кто берет мзду, кто закрывает глаза на посторонний груз. Вот кого Михайлов должен расспросить.

Мысль начала оформляться окончательно: через Скородубова Михайлов получит факты, которые позволят прижать Кулакова к ногтю. Не докладом жандармам, а тихим предупреждением: или ты оставляешь все планы насчет меня и Арины, или те самые факты попадают к «кому следует». Торг с купцом претил Борису Романовичу, но другого пути он не видел.

Михайлов вернулся за стол и сел за бумагу. Завтра с утра надо навестить капитана.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

За завтраком я заявил сестрам, что вечером мы идем в гости. Анна отложила ложку, Настя подняла глаза от чашки – обе смотрели выжидательно.

– Вы идете со мной, – ответил я на их немой вопрос. – Да, к тому самому барону Корфу, с которым мы познакомились у Великой княгини. Он приглашал, а я дал слово.

Анастасия переглянулась с сестрой, и через секунду обе уже говорили разом – о том, что новые платья не готовы, что перешивать прошлогоднее поздно, а выйти в чем попало перед бароном немыслимо. Я слушал их перебивающиеся голоса, допивал чай и ждал паузы.

– До вечера время есть, – сказал я, поднимаясь. – Что-нибудь придумаете.

В прихожей меня уже ждал вернувшийся от Мусоргского Тихон. Я вручил ему новую короткую записку, уже для Корфа – всего несколько строк: что с радостью принимаю приглашение и буду не один, а с двумя барышнями, с которыми он имел удовольствие видеться в салоне Елены Павловны. Парень тихонько и незаметно от меня, как он думал, вздохнул и вышел. И чего ему не нравится? Ездит сам по себе в разные концы столицы. Будет, что потом дома рассказать. Перед его уходом, я напомнил ему, чтобы он меня забрал из департамента потом.

Из комнат доносился взбудораженный шепот сестер – кажется, они уже перебирали все, что висело в шкафу. Я усмехнулся и вышел из дома. Мне надо закончить сбор сведений, чтобы перейти к следующему этапу в своей работе. И наняв извозчика, я отправился работать.

В статистическом департаменте стояла привычная тишина, нарушаемая только шорохом бумаг и редкими шагами чиновников в коридоре. Прянишников уже ждал, подготовив мне стол – стопка губернских отчетов, сводные ведомости за прошлый год. Я сел и углубился в цифры. К полудню я закончил заполнять свою таблицу и отложил перо – пальцы покалывало с непривычки, а под ногтями правой руки въелись чернила.

«Вот так и стану похож сам на местного писаря», – мысленно усмехнулся я.

Искать для обеда столовую или ресторан я не стал и к двум часам вернулся на съемную квартиру. Еще с порога заметил в гостиной незнакомое пальто на вешалке – значит, посетитель уже здесь. И я даже догадывался, кто это может быть.

В гостиной на стуле с прямой спиной сидел человек лет тридцати пяти, с густыми, зачесанными назад волосами и небольшой бородкой. Одет опрятно, но без щегольства: сюртук темный, воротничок свежий, однако рукава чуть потерты. Настя, развлекавшая его разговором, пока меня нет, тут же с облегчением попрощалась с мужчиной и упорхнула в спальню. У нее важное дело – подготовка к вечернему визиту, а тут отвлекаться приходится!

Незнакомец поднялся при моем появлении и поклонился с достоинством.

– Огнеслав Сидорович Костомаров, – представился он. – Инженер-механик. Вы изволили пригласить меня для беседы.

Как я и думал, это оказался второй инженер, которого я пригласил для беседы. Ответив ему приветствием, я предложил присесть. Не вести же собеседование стоя.

Разговор я повел так же, как со Шпаковским: коротко обрисовал задачу – двигатель внутреннего сгорания нового типа, работающий не на пару, а на воспламенении смеси внутри цилиндра. Упомянул про то, что идею заверил у стряпчего, а сейчас мне нужно ее воплощение в металле для дальнейшего получения привилегии. Костомаров слушал внимательно, изредка кивая, и когда я закончил – заговорил быстро и уверенно.

– Понимаю принцип, – сказал он. – И скажу прямо: за две недели управлюсь. Чертежи и опытный образец. Никаких затруднений.

Это было замечательно. Две недели – это было ровно то, что мне нужно. Но уж слишком легко он это сказал. Шпаковский – человек осторожный и честный – называл месяц. Передо мной сидел либо рисковый человек, либо дилетант, не осознающий масштаб задачи, либо… Вот это последнее «либо» я и решил для начала проверить.

– Вы понимаете, – сказал я спокойно, – что работа будет идти по договору. Я приглашу стряпчего, составим бумаги, и тогда приступим.

Костомаров переменился в лице. Не сильно – бровь дернулась, улыбка стала чуть натянутой.

– Стоит ли тратить время на формальности? – спросил он почти мягко. – Я человек слова, Роман Сергеевич. Пожмем руки – и довольно. Стряпчий только затянет дело.

И вновь в моей голове прозвучал голос Шпаковского – его спокойное предупреждение о проходимцах и дилетантах, которые берутся за работу, ничего в ней не смысля. Я посмотрел на Костомарова: уверенная поза, быстрая речь, готовность обещать то, что нужно заказчику. Ни одной заминки. Ни одного вопроса о деталях, которые всякого толкового механика заставили бы призадуматься. Да еще и это желание избежать составления честного договора. Если он и дальше продолжит упрямиться…

– И все же я предпочитаю договор, – сказал я ровно, стараясь не выдать появившейся недоверчивости. – Дело серьезное, деньги немалые. Заверенная бумага – защита для нас обоих.