Текст книги "Сын помещика 13 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Михайлов смотрел на купца с яростью. Не столько от предложенной сделки, сколько от факта, что его шантажируют. Что он не может сделать наглому купцу ничего, кроме как просто отпустить. Да и тогда это не гарантирует, что Александр Иванович не применит шантаж позже к своей выгоде. В комнате повисла тишина. Часы на каминной полке отсчитали четыре удара. Михайлов опустился обратно в кресло и провёл ладонью по лицу.

– Мне нужно подумать, – проговорил он наконец.

– Думайте, – встал Александр Иванович. Он понимал, что одно дело – бороться с местными дворянами, пусть даже не совсем законными методами, и совсем иное – перейти дорогу государству. Каким бы Борис Романович не был ушлым и хитрым, но он был дворянином. Которые изначально должны служить стране, а не воровать у нее и государя. Хотя как знал Кулаков, в столице подобным мало кого удивишь. – Я не тороплю вас. Но и вы с решением не затягивайте. Время, Борис Романович, такой же товар, как шелк. Только его не завезешь из-за моря.

В прихожей мужчина задержался лишь затем, чтобы взять с вешалки шляпу. И тут увидел ее.

Арина стояла в проеме гостиной – замерла, прижав к груди какую-то книгу в тёмном переплёте. Первую секунду она смотрела на мужчину с простым женским любопытством: кто таков? С чем пожаловал к отцу? Кулаков это сразу понял – она ведь никогда не видела его лица. Их встречи всегда проходили в полумраке, в масках, и, судя по ее вопросам, она до сих пор не догадалась, кто скрывается под этой маской.

Но когда Александр Иванович двинулся к выходу, любопытство в ее глазах сменилось иным выражением. Она узнала его. Не лицо – посадку головы, плечи, манеру ступать. Мужчина успел заметить, как ее пальцы стиснули книгу, а взгляд метнулся к двери кабинета. Всего мгновение – но в нем было все: страх, узнавание, немой вопрос.

Никак комментировать ее мимику купец не стал. Просто наклонил голову в легком поклоне, надел шляпу и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, он представил, как она стоит там же, глядя на дверную ручку и, должно быть, решая, войти ли к отцу или дождаться, пока он сам выйдет. Но это уже были не его заботы.

* * *

Петербург

С самого утра я уже был на ногах. Утро началось рано. Девушки в середине ночи облепили меня руками и ногами, из-за чего вылезти, не разбудив их, не удалось. А после утреннего туалета и умывания они еще и потребовали ласки. Не словами – поглаживая меня по спине, щекоча мою шею поцелуями и принимая провокационные позы. Обеим хотелось поскорее выкинуть из головы вчерашнюю встречу с Милашиным и его слова. Я не стал сопротивляться, да и желания такого по сути не было.

Удовлетворив своих дам, я помчался в Адмиралтейство к Краббе. Адмирал принял меня не сразу. В его дверь то и дело то забегал его адъютант, то он выходил с пачкой бумаг и распоряжений, то какой иной офицер тщательно осматривая перед дверью свой внешний вид, заходил с докладом. Но все же Николай Карлович нашел для меня минуту.

– Родителям написал? – первым делом спросил он меня после короткого приветствия.

– Да, спасибо, что передали их телеграмму.

– Тогда по какому вопросу? – спросил он деловито, возвращаясь к бумагам на столе.

Я кратко, словно читал рапорт, обрисовал сложившуюся ситуацию с Милашиным.

– Нужен ваш совет, – честно закончил я в конце. – Помощи не прошу – сам разберусь, но как лучше поступить, не знаю, – поспешно добавил я.

Оторвавшись от бумаг, Краббе поднял на меня тяжелый взгляд.

– Если все так, как ты описал, то просто отправь телеграмму в Царицын кому-нибудь из знакомых. Пускай те по месту сходят в полицию и вместе с приставом под их свидетельством опросят ту цыганку. В случае если этот господин Милашин кого подкупил, то эти показания разобьют его слова в пух и прах. А следом сможешь подать сам на него в суд за клевету.

– Спасибо, ваше превосходительство, – искренне поблагодарил я адмирала.

Больше задерживаться у него я не стал. Николай Карлович и сам занятой человек, да и у меня дела найдутся. Телеграмму я отправил уже через полчаса на имя Волошина. Попутно добавил для Емельяна Савватеевича, что написанная для него песня имела успех в салоне Великой княгини. Пусть офицер порадуется, а заодно и не отмахнется от моей просьбы. И только потом я отправился в Центральный статистический департамент, как планировал раньше, еще до всей этой истории с Милашиным.

Самарин дал мне адрес ещё два дня назад, и теперь я шел по Малой Морской, отыскивая нужный дом. Управление помещалось в трехэтажном здании бывших присутственных мест – внутри пахло бумагой, клеем и табаком, который курили в коридорах служащие.

Чиновник, к которому меня направили, носил фамилию Прянишников и был лыс, слегка небрит и явно скучал. Однако гербовый лист от Великой княгини произвел на него впечатление: он прочитал его дважды, после чего заметно оживился и предложил пройти в архивную комнату. Там, среди шкафов, набитых папками с губернскими отчетами, я отыскал материалы по Саратовской губернии. Сведения были разрозненные: число дворов и душ, посевные площади, количество скота, недоимки, рекрутские списки за последние три года, но все это лежало отдельно, каждый отчет в своей папке, без сводной таблицы. Так и оказалось, как предупреждал Самарин – статистика в империи велась по ведомствам, но не сводилась в единую картину.

Я сел за свободный стол у окна, достал чистую тетрадь и принялся переписывать данные в нужном мне порядке. Сначала вывел графы: уезд, число помещиков, число дворов, общинные земли, подушный сбор, средний урожай ржи и пшеницы за последние пять лет, число тяглых и нетяглых, школы, больницы. Потом, сверяясь с папками, стал заполнять строки – уезд за уездом. Цифры шли туго: в одном отчете не хватало данных по урожаю, в другом – по общинным наделам, приходилось выискивать примечания мелким шрифтом, сноски на другие папки, которые я тут же запрашивал. Прянишников носил мне папки без возражений, только кряхтел – видимо, гербовый лист продолжал действовать.

Я просидел за этой работой до обеда. Когда стрелка на стенных часах показала час пополудни, я переписал последнюю строку по Вольскому уезду и закрыл тетрадь. На сегодня хватит. Предварительная таблица была почти готова: четырнадцать уездов, сорок восемь позиций, пустых клеток хватало, но еще день такой кропотливой работы, и они заполнятся. А вот чего я здесь не найду, то позже можно будет дозаполнить по земским отчетам, которые надо запросить телеграфом со ссылкой на поручение члена императорской фамилии. Я поблагодарил Прянишникова, оставил ему пятерку за труды, глядишь, в следующий раз уже без всякой бумаги мне будет рад, и вышел на улицу.

Домой вернулся во втором часу. Анны и Анастасии не было – они, как и договаривались накануне, убежали к портнихам. И это хорошо! Пусть отвлекутся от всей этой неприятной ситуации с Милашиным. На столе в гостиной стояла остывшая чашка кофе, которую мне оставила Анастасия, и лежала записка: «Будем к вечеру. Не скучай». Я усмехнулся, отпил холодный кофе и сел за эскизы Филатова.

Наброски фрегата я сделал ещё на пирсе, но теперь требовалось перевести их в акварель – не чистовую, а рабочую, чтобы понять, как лягут тени и блики на воду. Корабль Филатов просил изобразить в движении, под парусами. Я отложил три листа, подготовив на них три эскиза. Работа заняла часа полтора. Закончив, я отложил эскизы сохнуть и подошёл к этажерке в углу гостиной.

Там лежали газеты, которые Тихон когда-то принес мне по моему же приказу. В прошлый раз я успел уже подчеркнуть несколько фамилий инженеров, но после разговора со стряпчими решил, что встречаться с ними мне не нужно. Однако после сообщения отца свое мнение я поменял. Теперь мне нужна встреча по другому вопросу – опередить Лисова, пока тот добирается до Петербурга или Москвы – тут уж я могу лишь гадать.

И вот – фамилии передо мной. Шпаковский, Костович, Огнеслав Костомаров и ещё двое, чьи имена попались в заметках о публичных лекциях и собраниях Русского технического общества.

Я сел к столу и переписал все пять фамилий на отдельный лист, уже не карандашом, а чернилами и сделал короткие послания для них. Теперь следовало понять, кто из них еще свободен и находится в Петербурге сейчас, кто согласится встретиться и – главное – кто возьмется не просто за чертежи, а за сборку самого двигателя. Чертежи – это хорошо, но готовый образец безусловно во много крат лучше.

Позвав Тихона, я передал ему конверты с письмами для инженеров, в которых были короткие предложения о встрече. Объяснив, где их можно найти, я добавил слуге:

– Если ответа сразу нет, то ждать не надо. Отправляйся к следующему. И так, пока всех не объедешь. Не найдешь кого – тоже не беда. А как закончишь, сам дуй в портовое управление. Я там буду. Если задержусь – жди у входа.

Тихон сунул конверты за отворот рукавицы, кивнул и вышел. Я переоделся в сюртук, взял папку и, поймав извозчика, поехал к порту.

В управлении меня встретил писарь за конторкой. Макнув перо в чернильницу и не поднимая головы, он спросил, к кому я. Через десять минут меня провели в знакомый кабинет Федора Алексеевича. Видимо офицер маялся с похмелья или просто был не в настроении, потому что при моем появлении лишь буркнул вместо приветствия:

– Уже сделали? Показывайте.

Я решил пока не обращать на его поведение внимания и разложил листы прямо на столе, прижав угол тяжелой чернильницей. Первый эскиз – фрегат в спокойной воде, корма вполоборота. Второй – носовое украшение крупным планом, с деталями резьбы. Третий – судно левым галсом, ветер наполняет паруса, нос режет неспокойную волну. С верхушками мачт я чуть переборщил, но линейную перспективу выдержал.

– Выбирайте, в каком виде я должен исполнить ваш заказ.

Филатов водил пальцем по бумаге, не касаясь. Задержал дыхание на третьем. Потом отодвинул два первых и придвинул третий к себе.

– Вот этот, – сказал он.

Вполне ожидаемо. Именно третий эскиз выглядит живее и дает простор для фантазии.

– Как видите – работа не стоит на месте. Будет неплохо, если вы дадите мне задаток.

Капитан полез в ящик, достал портмоне и отсчитал десять красных бумажек – сто рублей серебром. Положил веером рядом с чернильницей.

– Когда ждать картину?

– Сроки не поменялись – к концу этой недели я ее завершу, – пожал я плечами.

Он коротко кивнул, заодно давая понять, что наш разговор закончен. Я собрал эскизы, убрал деньги в бумажник и покинул его кабинет. Вот на эти деньги теперь можно расплатиться с инженером, которого выберу. Как раз и на сам прототип двигателя должно хватить.

Я вышел на крыльцо. Холодный ветер с залива мешал соль с угольной пылью. Тихон уже успел объехать всех инженеров и стоял возле кареты, зябко кутаясь в тулуп.

– Инженеры ответили? – спросил я.

– Да, господин, но не всех нашел, – ответил он. – Трое отозвались и готовы с вами встретиться.

Вот и замечательно. В переданных конвертах я указал свой адрес и время – для каждого инженера свое. В этот раз мне нет нужды собирать всех вместе одновременно, как я сделал со стряпчими. И вскоре первый из них должен уже подъехать. Пора поспешить домой.

Глава 6

13 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Спешка оказалась не напрасной. Около двери моей квартиры уже стоял один из приглашенных инженеров.

– Роман Винокуров? – спросил настороженно мужчина, когда я подошел к двери. И получив мой кивок, продолжил. – Позвольте представиться, Шпаковский Владислав Богданович.

Сутуловатый, лет сорока, с аккуратно подстриженной бородкой, он был в сюртуке потертом на локтях, но чистом. На носу – пенсне на цепочке, которое поблескивало в лучах падающего из окна коридора солнца. Видно было, что человек не бедствует, но и лишнего себе не позволяет.

– Приятно познакомиться. Прошу, – открыл я дверь.

– Ваш слуга передал, что вы ищете инженера, – вопросительно сказал мужчина, проходя внутрь квартиры.

Пока шли, он оглядывал стены – не из праздного любопытства, а с тем профессиональным прищуром, каким оценивают кладку, проводку, добротность постройки. Я указал ему на кресло у окна, сам сел напротив. На столе лежал мой рабочий альбом, карандаши врассыпную – днем делал наброски для капитана Филатова, а убирать не стал. Шпаковский бросил взгляд на листы, но промолчал.

– Все верно, – ответил я на неоформленный вопрос. – У меня есть идея. Новый тип двигателя. Не паровой, не на угольной тяге. Принципиально иная конструкция. Мне нужен инженер, который сможет перенести ее в чертежи, а затем – в металл.

Он слушал, не перебивая. Пальцы барабанили по подлокотнику – раз, другой, потом замерли.

– Господин Винокуров, – сказал он, поправляя пенсне, – я в своем деле пятнадцать лет. Через мои руки прошло десятка три прожектов – всяких. Бывало, приходили с идеями гениальными на словах, а в чертеже не сходилось ничего. Бывало, чертежи выходили, а металл подводил. Я к тому, что не всякая идея воплощается сразу, а то и вовсе не воплощается. Не хотелось бы, чтобы вы потом… досадовали. Или, упаси бог, искали виноватого.

Он говорил спокойно, даже устало – видимо, опыт с прожектерами имелся богатый. Я слушал и понимал: человек осторожничает, и правильно делает. На его месте я бы тоже не верил первому встречному с «новым типом двигателя».

– Понимаю ваш скепсис, – ответил я. – Но дело вот в чем. Такой двигатель уже создали.

Он прищурился.

– В металле?

– В металле. По моей идее. Человек, которому я доверил разработку, сейчас пытается украсть ее и запатентовать под своим именем.

Шпаковский снял пенсне, протер платком. Молчание затянулось.

– Вот как, – произнес он наконец.

– Поэтому предупреждаю сразу: даже не пытайтесь совершить подобную глупость. Документы по этой идее заверены, – слукавил я. – Мне недостает только готового образца, чтобы пойти в соответствующий департамент. Все остальное у меня есть. Тот же, кто хочет меня обокрасть, находится далеко – в провинции. Действует тишком, думая, что я не узнаю.

Я говорил ровно, без угрозы в голосе – просто излагал обстоятельства. Шпаковский слушал, покусывая дужку пенсне. Потом надел его и взглянул на меня прямо.

– Господин Винокуров, – сказал он, – я инженер, а не жулик. Чужих идей не краду. Репутация, знаете ли, дороже денег. По крайней мере, в моем положении.

– Я и не сомневался, – кивнул я, чтобы не развивать конфликт.

Дальше тянуть смысла не было. Откинувшись на спинку кресла, я собрался с мыслями. Солнце из окна легло на альбомный лист, высветило карандашный контур кормы – фрегат пока еще без оснастки. Отбросив посторонние мысли о работе для Филатова, я перешел к делу.

– Теперь слушайте. Принцип прост. Представьте цилиндр, внутри которого ходит поршень. В камеру подается смесь жидкого топлива с воздухом, например – керосин. Поршень сжимает ее, затем – воспламенение. Давление газов толкает поршень обратно, и это движение передается на вал. Отработавшие газы выбрасываются. Цикл повторяется. Никакого котла, никакой топки, никаких тонн угля и воды. Компактный, быстрый, запускается за минуту.

Шпаковский слушал, подавшись вперед. Его пальцы зависли над столом, будто он уже видел этот цилиндр перед собой и прикидывал размеры.

– Воспламенение внутри цилиндра… – пробормотал он. – А подача топлива? Что с охлаждением? Система газораспределения – вы продумали клапаны?

– Я не инженер, – напомнил я спокойно. – Мое дело – идея и общее устройство. Расчеты, допуски, материалы – это к вам. Но тот, кто уже строил такой двигатель, сделал его рабочим. Значит, задача решаемая.

Да я и сам в этом не сомневался, когда описывал принцип еще Николаю. Жаль, что он меня подвел.

Мужчина встал и прошел к окну, заложив руки за спину. Плечи под сюртуком напряглись. Я же ждал, что он мне ответит.

– Допустим, – сказал он, повернувшись. – Допустим, это не фантазия. Но вы должны понимать: даже если принцип вам ясен, то воплотить его в металле – это не неделя и не две. Мне нужно разобраться в идее досконально. Снять размеры. Сделать эскизы, потом – рабочие чертежи. Подобрать литейщика, токаря… Никак не меньше месяца, господин Винокуров. И это при самом благоприятном раскладе.

Месяц. Я смотрел на него и понимал: он не торгуется и не тянет время. Просто называет реальный срок – свой, инженерный, честный. При том, что Николай как-то управился в гораздо более сжатые сроки. Не иначе, по-дилетантски просто не обращал внимания на все те нюансы, что пронеслись в голове Шпаковского, а пер напролом. И у него получилось. Из-за чего я так же честно, как инженер, понимал: месяца у меня нет. И уговорить его поторопиться не получится. Это читалось в его упрямых глазах.

– Извините, что отнял у вас вечер, – сказал я, поднимаясь.

Шпаковский нахмурился.

– То есть как? Вы отказываетесь от моих услуг из-за срока?

– Срок для меня – главное условие. Я не могу ждать месяц. Мне нужно идти в департамент раньше – гораздо раньше.

Он снова снял пенсне, на этот раз спрятал в нагрудный карман. Жест был решительный, даже резкий. Мне даже на секунду показалось, что он сейчас изменит срок, сократив его…

– Что ж, – произнес Шпаковский сухо, – воля ваша. Но позвольте заметить: тот, кто пообещает вам готовый образец за две недели, либо обманщик, либо дилетант. Первый возьмет деньги и пропадет. Второй соберет такое, что взорвется при первом запуске. Я ни тем, ни другим не являюсь.

Николай – как раз из последних. Но у него прототип не взорвался, иначе бы он не торопился застолбить патент.

– Я это вижу, – ответил я, провожая его к двери. – И ценю вашу прямоту.

В прихожей мужчина взял свою трость с собачьей головой, надел котелок, снятый при входе. На мгновение задержался, глядя на меня с непонятным выражением – то ли с жалостью, то ли с уважением.

– Господин Винокуров, – сказал он тише. – Надеюсь, у вас получится. Идея-то стоящая.

Я кивнул. Щелкнул замок, шаги затихли на лестнице. Я вернулся в гостиную, сел к столу и закрыл альбом, а затем и вовсе его убрал, вместе со всеми принадлежностями для рисования.

Первая неудача меня не расстроила. Что до Шпаковского – он свое дело знает, спору нет. Месяц – это честно, но долго. У меня же в запасе еще две кандидатуры, завтра придут. Не выйдет с одним – выйдет с другим. Торопиться некуда, хотя на душе и скребло.

Чуть посидев, я ощутил себя в растерянности. Чем сейчас заняться – я не знал. Да и устал я что-то работать. Хотелось просто отдохнуть. Итак кручусь, как белка в колесе. То Милашин с его угрозами, то над картиной для Филатова корплю, в салон Елены Павловны ходил тоже не отдохнуть опять же. И главное – в воскресенье толком расслабиться не вышло, сегодня – статистические таблицы по Саратовской губернии, снова капитан Филатов с акварелью, теперь еще и беседа с инженером. Так и загнать себя недолго.

«Все! Никаких дел, пока Настя с Аней не вернутся», – решил я.

Но одному отдыхать скучно. Да и что мне делать-то? Ни телевизора, ни интернета… Книгу почитать?

Обдумывая эту мысль, я вспомнил свой путь сюда. Тогда, в дороге, я от скуки вспомнил про кроссворд. Самый обыкновенный – сетка, клетки, слова по горизонтали и вертикали. В этом времени ничего подобного еще не знали. Я набросал несколько штук в путевом блокноте, потом показывал сестрам – они сперва не поняли, а потом увлеклись. Анна, помнится, разгадала «конституцию» по трём буквам и страшно собой гордилась.

А что, если…

Идея оформилась сразу. Я придвинул чистый лист, взял карандаш. Если сделать с десяток таких кроссвордов, сходить и показать Достоевскому – он наверняка знает издателей. Газетчики падки на новинки: кроссворд печатают в номере, читатели решают, следующий номер ждут с нетерпением. Продавец увеличивает тираж, издатель доволен, а я получаю процент. И главное – не мне же их сочинять до скончания века. Наладить выпуск, нанять кого-нибудь с головой, кто будет составлять сетки. А сам – решать, когда захочется. Это как с шахматной задачей: придумывать куда сложнее, чем разгадывать.

Да, Федор Михайлович – фигура подходящая. Он вхож в литературные круги, с редакторами знаком. К тому же вопрос: как оформить авторские права на такую выдумку? Патент? Публикация с именем? Нужно с ним посоветоваться. Заодно и повод нанести визит появился.

Я уже обдумывал, как лучше объяснить Федору Михайловичу саму механику кроссворда – вопросы по горизонтали и вертикали, пересечения, нумерация, – когда в дверь постучали. Не тихонько, как стучит прислуга, а громко, с каким-то музыкальным перестуком – раз-два-три, раз-два. И сразу голос, приглушенный дверью, но вполне узнаваемый:

– Роман Сергеевич, открывайте! Мы к вам прямиком из филармонии – еще и нот не разобрали толком!

Венявский. А второй голос, пониже, с легкой хрипотцой, добавил:

– И не вздумайте говорить, что заняты. Я лично видел в окне – вы без сюртука сидите.

По голосу – Мусоргский. Вот так номер.

Я поднялся, одернул рубашку и пошел открывать. На пороге стояли двое: Венявский – как всегда подтянутый, в светлом сюртуке, с футляром скрипки в левой руке; и рядом с ним – коренастый, с взъерошенными волосами и в расстегнутой шинели Мусоргский. Узнал я его сразу, хоть и встречались мы лишь один раз в бане. Теперь сомнений не осталось.

– Какими судьбами? – спросил я, отступая в прихожую.

– А вот какими! – Венявский шагнул внутрь, ставя футляр у стены. – Я сегодня встретил Модеста Петровича в филармонии. Мы разговорились, и я показал ему ту вещь, что мы представляли в салоне Ее Высочества, – он покосился на меня с улыбкой, – ну, с барабанами, помните? Которую вы мне подарили. Сегодня вот расписывал партитуру для малого оркестра, добавил духовых инструментов в кульминации. И Модест Петрович пришел в совершеннейший восторг.

– Не то слово, – перебил Мусоргский. Голос у него был сочный, с хрипотцой, каждое слово он будто выталкивал. – Я как услышал – ахнул. Свежо, дерзко, а ритм ни на что не похож. Спрашиваю: чье? Генрик говорит: теперь мое, а так – Роман Винокуров основу придумал. А я ему: позвольте, это не тот ли Винокуров, с которым я в воскресенье в Туляковских банях парился? Сосед по полку, честное слово! И я тут же потребовал – ведите меня к нему немедленно!

Я рассмеялся. Вот уж воистину – мир тесен.

– Проходите в гостиную, – сказал я. – Чаю? Или, может быть, чего покрепче?

– Покрепче, – кивнул Мусоргский, оглядывая коридор с таким видом, будто приценивался к акустике.

Из «покрепче» у меня был только кофе. Сам я не любитель выпить, но сделал себе заметку – приобрести для подобного случая что-нибудь. Пока я наливал кофе, Венявский устроился в кресле, а Мусоргский предпочел встать у окна, заложив большие пальцы за жилетные карманы. Он явно не привык подолгу сидеть на одном месте. Я подал ему чашку, которую он выпил залпом, крякнул и сразу перешел к делу:

– Роман Сергеевич, я без обиняков. Мне нужен человек, который чувствует русский лад. Не итальянщину, не немецкую выучку, а наше – с надрывом, с хрипотцой, с церковным распевом и кабацкой песней одновременно. Я сейчас над «Борисом» работаю, но вижу – не один я. Вы себе представляете, что можно сделать, если объединить усилия? Русская опера – она ведь только-только нарождается, Глинка почву вспахал, а нам сеять. И вы со своей музыкой…

– Модест Петрович, – перебил я, поднимая ладонь. – Вы мне льстите. Вся моя музыка, как вы изволили выразиться – это так, дилетантские опыты.

Продолжать свою «музыкальную карьеру» я не хотел, но парень был с этим категорически не согласен.

– Бросьте! – он даже поморщился. – Дилетант – это тот, кто Берлиоза по нотам разбирает и думает, что постиг искусство. А вы – вы мелодии слышите. Живые. Такому не учат, это откуда-то… – он постучал пальцем по виску. – Отсюда. Или отсюда, – палец переехал на грудь. – Я не знаю. Но таких людей наперечет. Вы мне нужны, Роман Сергеевич.

– И что же вы предлагаете? – спросил я из вежливости.

– Для начала – приходите ко мне. Послушаете, над чем я бьюсь. Что-то подскажете. Может, вместе сцену разберем. А там – кто знает? Соавторство? Я, знаете ли, не жадный. Готов хоть сейчас подписать бумагу.

Венявский сидел молча, потягивая кофе, но уголки губ у него подрагивали. Он явно наслаждался ситуацией.

А я – нет. Чувство, что я «вор», от подобной похвалы лишь нарастало внутри. Ведь всё, что я «сочинил», было заимствовано. У исполнителей и композиторов, о которых здесь никто не знал, но которые – для меня – были живы. Первоначально-то я хотел всего лишь исполнить несколько песен для узкого круга – своих родных и близких. Потом эта ситуация с Волошиным произошла, а потом все стало нарастать, как снежный ком. И вот – мне уже настоящий композитор, пусть он пока еще и молод, предлагает работать вместе. Но строить репутацию и входить в историю русской оперы на чужом материале – нет, это было не по мне. Совесть не позволяла. И я понимал, мое дилетантство в этом деле при более тесном сотрудничестве станет выпуклым, что потянет за собой довольно неудобные вопросы уже со стороны вот этого жизнерадостного парня. Проще всего сейчас было уклониться.

– Модест Петрович, – сказал я как можно спокойнее, – я польщен. Честное слово. Но я не композитор. У меня другие занятия, вы знаете. Статистический департамент, родственные дела, теперь еще… один технический проект. Музыка для меня – отдохновение, не более. Я не потяну ту нагрузку, которую вы на меня вешаете.

– Отдохновение! – фыркнул Мусоргский. – Скажите еще – баловство. Да с таким «баловством» вы могли бы через год писать оперу не хуже моего. Что за дела? Статистика, проект… Это все подождет.

– Не подождет. Там решается серьезный вопрос. И я в нем уже по уши.

– Так вы что, – он прищурился, – испугались? Думаете, не справитесь? Или слава страшит?

– Слава – точно нет, – ответил я, усмехнувшись. – Просто музыка для меня – не дело жизни. Я в ней гость, а не хозяин.

– А кто тогда хозяин? – он шагнул ко мне, и в этом движении было столько искреннего недоумения, что я на миг растерялся. – Да послушайте, Роман Сергеевич, вы же слышите то, чего другие не слышат. Хозяин – это тот, кто слышит. А гость – он пришел и ушел. Скажите честно: вы можете уйти?

Я вздохнул. Мусоргский был настойчив, как ребенок, требующий игрушку. И, как всякий ребенок, он не понимал, что у взрослого могут быть причины отказывать, которые не укладываются в простые «хочу – не хочу».

– Модест Петрович, – начал я снова, – поймите правильно: все, что вы слышали, продиктовано музой, кратким вдохновением, которое я не контролирую, а не работой и…

В этот момент в коридоре щелкнул замок. Послышались шаги, легкий смех, шорох юбок. Дверь в гостиную приоткрылась.

– Роман, мы вернулись! – голос Анастасии, чуть запыхавшийся, веселый. – Мы нашли, представляешь? Ту швею, которая пообещала нам…

Она заглянула в комнату и осеклась, увидев гостей. А следом и Анна выглянула из-за ее плеча. Фух, спасительницы!