Текст книги "Сын помещика 13 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Ревность ударила Ивану в голову, перехватила дыхание. Пальцы сжались, смяв записку в комок. Теперь он не мог думать ни о суде, ни о примирении, ни о карьере. Кровь бросилась в голову, мысли сделались резкими и короткими. Никаких разговоров. Никаких просьб. Винокуров заслужил другое.

Он вызвал слугу снова и отрывисто приказал найти троих крепких людей. Тех, что умеют бить молча и не задают вопросов. А потом сел к столу, обмакнул перо и вывел на листке несколько строк – рука прыгала, но он старался писать разборчиво.

«Винокуров. Немедленно покиньте бани. Приходите один к старым дровяным складам на углу Малой Невки. Нам предстоит серьезный разговор. Если через полчаса не явитесь – о вашем блуде в нумерах сегодня же узнает весь свет. И о девицах, что вам помогали».

Подписывать не стал. Имя здесь было не нужно. Иван был уверен – Винокуров и так все поймет. Ну а если нет, то уже нанятые мужики ему объяснят.

Он передал записку слуге:

– Отнесешь в бани, велишь банщику вручить лично Винокурову.

Слуга метнулся исполнять. Сам Милашин надел шинель, взял трость – не для опоры, а по привычке – и вышел из дому. Дуэли он не хотел. Винокуров, по его убеждению, не стоил чести быть вызванным к барьеру. Провинциал, щенок, наглец – его следовало просто проучить. Без правил, без секундантов, без выстрела в воздух. Но чтобы он запомнил надолго. И мужчина хотел сам посмотреть на это действо. В глаза взглянуть подлому лицемеру, сумевшему обмануть и девушек, и полицию, и даже их отца.

Глава 18

19 декабря 1859 года

Петербург. Туляковские бани

Мы лежали на полке, разморенные, когда в дверь предбанника постучали – коротко, настойчиво. Я поднялся, запахнул простыню и вышел в предбанник. За дверью стоял банщик – тот самый толстяк, что давал ключ. В руке он держал сложенный листок.

– Вам, сударь, – сказал он, косясь на мое плечо, с которого стекала вода. – Велено передать.

Я взял записку. Бумага была плотная, с гербовой насечкой – такую продают в любой писчебумажной лавке. Развернул. Пробежал глазами – раз, другой. Почерк прыгал, но буквы были выведены разборчиво. «Немедленно покиньте бани. Приходите один к старым дровяным складам на углу Малой Невки. Нам предстоит серьезный разговор. Если через полчаса не явитесь – о вашем блуде в нумерах сегодня же узнает весь свет. И о девицах, что вам помогали». Подписи не было. Да она и не требовалась. Я сразу понял – Милашин. Узнал. Выследил. Значит, все то время, что я считал себя в безопасности, за мной наблюдали. В прошлый раз, когда Иван столкнулся с Аней у этих самых бань, я списал все на случайность. Мало ли? Петербург – город большой, но пути порой пересекаются. Да еще и возле общественных мест подобное было не удивительно. Теперь я видел ясно: никаких случайностей не было. Либо у Милашина есть осведомитель среди банщиков, либо он нанял кого-то следить за мной постоянно. Сыщика, например. Первое вероятнее: иначе бы он нас и в других местах мог подкараулить. Я стоял в предбаннике, чувствуя, как остывает кожа, и корил себя. Расслабился. Решил, что столица велика, никто не заметит, никто не осудит. Думал: ну что такого – брат с сестрами пошел в баню? А вот что: у Милашина свои глаза, и он не пропустит ни одной возможности ударить. Оставаться в бане дальше было нельзя ни минуты.

Я вернулся в парную. Девушки, кажется, дремали – по крайней мере, не двигались. Я коснулся плеча Насти.

– Вставай. Одеваемся и уходим.

Она открыла глаза, увидела мое лицо – и сразу подобралась.

– Что случилось?

– Потом. Быстро.

Аня уже поднялась. Я помог им выбраться из парной, сам наскоро ополоснулся, натянул белье и одежду. Девушки одевались в предбаннике – молча, не спрашивая. Я слышал, как Настя путается в рукавах платья, как Аня тихо просит сестру не дергаться. Через пять минут мы были готовы.

– Выходим по одному, – сказал я, придерживая дверь. – Сначала вы, я – через несколько минут. Выйдете, садитесь в карету и ждите. Тихон вас отвезет домой. Я приду позже.

– Роман… – начала было Настя, но я перебил:

– Никаких вопросов. Ждите меня дома. Все объяснения – потом.

Они ушли. Я задержался в предбаннике, перевел дыхание и прикинул, насколько серьезно мне угрожает Милашин. Записка – не пустой звук. Человек, доведенный судебным иском и несбывшимися надеждами повлиять на отца девушек, вполне способен на отчаянный шаг. Он уже один раз попытался испортить мне репутацию и жизнь своим наветом. Но одно дело – его заявление, которое легко было опровергнуто, и совсем другое – объявить во всеуслышание, будто я сплю с сестрами Скородубовыми. Я быстро перебрал в уме, какие последствия это будет иметь. В уездном городе, вроде Царицына, подобный слух стал бы концом: двери приличных домов захлопнулись бы перед нами, и даже помолвка не спасла бы репутацию Насти. Но мы в столице. Здесь нравы другие. Я вспомнил салон Елены Павловны, разговоры вполголоса за карточными столами, усмешки дам, обмахивающихся веерами. Полковник, что «ходит в оперу» – и все прекрасно знают, с кем и зачем. Его жена, отвечающая мужу той же монетой. Оба бывают на приемах, им жмут руки, с ними любезничают. Главное – не попасть в публичный скандал, не дать повода для газетной заметки. Свет прощает все, что остается за закрытыми дверями. А слухи о нас с сестрами уже ходили: я сам слышал краем уха, как на приеме у Великой княгини обсуждали, отчего это молодой Винокуров повсюду с двумя барышнями, и уж не переселился ли он к ним в дом. И ничего – не отворачивались, не шикали. Терпели. Более того, Елена Алексеевна Долгорукова, дама из высшего круга, сама предлагала мне стать ее «душевным другом» в Москве – вполне недвусмысленно. И в бумагах Совиной, доставшихся мне еще в Царицыне, содержались сведения о любовниках и любовницах десятков высокопоставленных особ. Явление было распространенным. Милашин не сможет «утопить» мою репутацию просто распространением слуха. Ему нужен скандал. Ему нужно предъявить меня обществу пойманным с поличным – в этой самой бане, например, с голыми девушками и свидетелями. Только тогда свет будет вынужден отвернуться, потому что закрыть глаза на публичное безобразие уже не получится. Этого я и должен избегать.

Я шел по улице, и мысли мои складывались в холодную, трезвую цепочку – одну за другой, как звенья ключа, которым предстояло запереть Милашина в его собственной ловушке. То, что он не застал нас с девушками прямо в нумерах, делало его позицию слабее. Да, у него есть осведомитель, который рассказал о нас. Да, банщик подтвердит, что мы арендовали семейный зал. Но застать с поличным – с голыми телами, при понятых – он не успел. Или почему-то не захотел – сейчас уже неважно. А значит, все, что у него остается – это слухи. Слухи же, как я уже понял, в столице работают иначе, чем в провинции. Тут все интригуют, и ими никого не удивишь.

Потому и репутация женщины в Петербурге – вещь гибкая. Я вспомнил балерин императорского театра: о них говорили в открытую, их считали доступными, но при этом за ними ухаживали гвардейские офицеры, на них женились титулованные особы. Свет закрывал глаза ровно до тех пор, пока все оставалось в рамках негласных правил. Конечно, если Милашин начнет распространять слухи целенаправленно, Ане это может навредить – особенно если она когда-нибудь решит искать мужа не в столице, а где-нибудь в губернии. Но сейчас, в Петербурге, при моих связях и покровительстве Елены Павловны, это не станет катастрофой. Что до Насти – она моя невеста, и какие бы шалости нам ни приписывали до свадьбы, это останется в пределах того, о чем посудачат и забудут. Свечку при первой брачной ночи никто держать не будет, а браки с добрачной беременностью хоть и редки в этом времени, но случаются – свет морщится, но терпит.

Все это были лишь успокоительные рассуждения. Они помогали держать голову холодной, но не снимали главной проблемы. Милашин перешел к шантажу – к прямой угрозе. И засовывать голову в песок, делая вид, будто ничего не случилось, было нельзя. Он не отстанет. Он будет давить снова и снова, пока не добьется либо скандала, либо моей капитуляции. Ни того, ни другого я допустить не мог. Значит, надо отвечать ударом на удар – но на своих условиях. Не являться на поклон к старым складам, где меня может ждать не только Милашин, а вынудить его играть по моим правилам.

Первое, что пришло в голову – свидетель. Человек, которому я доверяю, но который при этом для посторонних остается фигурой нейтральной. Такой, чье слово будет весить и в полиции, и – если понадобится – в газетной редакции. Я перебрал в уме знакомых. Григорович? Далеко живет, пока доеду – время выйдет. Костович? Инженер, не публичная фигура. Елена Павловна? Слишком высоко, не по такому поводу.

И тут я вспомнил: сегодня воскресенье. Федор Михайлович Достоевский либо парится сейчас в этих же банях – он упоминал как-то, что ходит сюда по воскресеньям – либо сидит дома. Издательства в выходной закрыты, время для визитов еще не наступило. Найти его можно быстро – и в банях, и на квартире, благо живет он неподалеку. Я остановился у калитки, ведущей на Малую Мещанскую, и прикинул: если я пойду на встречу с Милашиным не один, а с Достоевским, то получу сразу несколько преимуществ. Во-первых, свидетель, чьи показания в полиции будут стоить дорого – не просто знакомый, а литератор с именем, бывший каторжанин, человек, чью репутацию не заподозришь в продажности. Во-вторых, если слухи о бане все-таки выплывут – а банщик может проболтаться, и тогда полиция узнает, что я был в нумерах с сестрами. Мне нужен тот, кто сможет повлиять на газетчиков. Достоевский – свой человек среди пишущей братии. Он шепнет кому надо – и статью либо не напечатают, либо подадут так, как выгодно мне. Не впервые люди его круга придерживают скандальные материалы ради приятельских отношений.

Я двинулся к выходу с Ямской, высматривая глазами мальчишку-разносчика или просто уличного мальчонку, готового подзаработать пятак. У булочной на углу такой нашелся: паренек лет двенадцати в драном тулупе, шмыгающий носом. Я подозвал его, достал карандаш и прямо на заборе, прижав листок к доске, набросал несколько строк: «Федор Михайлович, дело срочное и серьезное. Жду вас у Туляковских бань, с обратной стороны, у дровяного сарая. Приходите немедленно. Ваше присутствие может предотвратить большую глупость. Р. Винокуров». Сунул мальчишке пятак, назвал адрес и велел бегом. Тот метнулся, сверкая пятками, а я остался ждать – теперь уже не в одиночестве, а с расчетом на подкрепление.

Достоевский появился через двадцать минут – когда я уже успел основательно продрогнуть и начал сомневаться, правильно ли угадал с адресом. Он вышел из-за угла быстрой, чуть прихрамывающей походкой, кутаясь в поношенное пальто. Бороденка его была всклокочена, как у человека, которого оторвали от воскресного безделья. Увидев меня, он замедлил шаг и строго, еще издали, покачал головой:

– Ну-с, Роман Сергеевич, и что у вас за дело, которое не терпит до понедельника?

Я пошел ему навстречу.

– Федор Михайлович, простите, что выдернул. Дело такое, что дорога каждая минута. В двух словах: один господин пытается меня шантажировать. Сегодня прислал записку с требованием явиться к старым дровяным складам. Одному. Я полагаю, меня там ждут не для приятной беседы.

Я коротко изложил суть: баня, девушки, Милашин, его угроза разнести слух по столице. Достоевский слушал, не перебивая. Когда я закончил, он вздохнул – глубоко, с присвистом – и убрал руки в карманы пальто.

– Ох, юность, юность, – проговорил он. – Все-то вам, батенька, надо по краю ходить. Ну приспичило в нумерной зал – неужто другого дня не нашлось? Или другого места?

Я промолчал. Возразить было нечего, да и не за тем я его звал. Федор Михайлович еще раз качнул головой, но потом поднял на меня глаза – цепкие, живые – и сказал уже иным тоном:

– Впрочем, шантажист – всегда хуже шалуна. Что вы хотите от меня?

– Быть свидетелем, – сказал я прямо. – Идти вместе, но держаться позади. Если дойдет до худшего – мне нужно, чтобы рядом был человек, чьему слову поверят. В полиции, в суде, да хотя бы в редакции.

– В редакции? – Достоевский чуть прищурился.

– Если Милашин решит действовать через газеты, я попрошу вас шепнуть кому следует, чтобы не раздували. Вы людей знаете. Вам скорее пойдут навстречу, чем мне.

Он хмыкнул, но больше ничего не сказал – повернулся и зашагал рядом.

Мы двинулись по Ямской в сторону Малой Невки. Солнце уже перевалило за полдень и светило ярко, но тепла почти не давало. Я шагал быстро, Федор Михайлович не отставал. Улицы были пустынны – воскресенье загоняло горожан по домам, к обеду и послеобеденному сну. На полпути я попросил его замедлиться и держаться в десятке шагов позади, не на виду. Он понял с полувзгляда, кивнул и приотстал.

Склады показались за поворотом – три длинных дощатых строения, облупленных, с затеками смолы по стенам. Штабеля гнилых дров поднимались до второго этажа. Пахло мокрой древесиной и золой. Под навесом, у кирпичной стены, стояли четверо. Трое – крепкие мужики в тулупах, с засученными рукавами, несмотря на мороз. Вид у них был угрюмый. Один, с бычьей шеей, размахивал руками перед самым носом Милашина и требовал деньги. Двое других угрюмо поддакивали. Сам Иван Сергеевич стоял спиной ко мне, заламывая руки, и, по-моему, даже заикался.

До меня донеслось:

– … договаривались же! Придет – тогда и получите. Я слово держу!

Я вышел из-за штабеля. Милашин обернулся на звук. Увидел меня – и лицо его разгладилось. Почти радостно, как встречают запоздавшего гостя. Челюсть перестала подрагивать, плечи развернулись.

– Винокуров! – выдохнул он. – Наконец-то!

И тут же перевел взгляд на мужиков:

– Вот ваша цель. Он пришел. Все честь по чести.

Трое повернулись ко мне. Бычья шея сплюнул под ноги и двинулся первым. Двое других – за ним. Я не стал ждать. Вспомнил Царицын, съемную комнату, ночь, когда меня чуть не прирезали двое цыган. Тогда я выкрутился чудом. Чудом и тем, что проснулся вовремя. Сейчас я был настороже, тренировки не забрасывал – руки помнили, плечи помнили. Но главное – в кармане лежал револьвер.

Я сунул руку за борт пальто, выхватил оружие и взвел курок. Звук получился сухой, металлический – на пустыре он разнесся отчетливо.

– Стоять, – сказал я спокойно. – Если кто-то сделает еще шаг – стреляю. А стреляю я, предупреждаю, недурно.

Мужики замерли. Передний – тот, с бычьей шеей – замер с поднятой ногой. Перевел взгляд на Милашина. В глазах его читался немой вопрос. Двое других тоже заозирались.

– Вы, кажется, не понимаете, во что ввязались, – продолжил я, не опуская револьвера. – Это покушение на жизнь дворянина. Это статья, господа. И я сейчас иду в полицию – с вашими описаниями. Вас будут искать. Угадайте, кто будет главным свидетелем обвинения?

Я кивнул в сторону Милашина. Мужики переглянулись. Бычья шея медленно опустил руки.

– Иван Сергеевич, – сказал я, обращаясь к Милашину, но глядя на наемников, – вы им хоть сказали, что вы сами под следствием? За клевету. Что ваше слово в полиции после суда будет стоить меньше, чем прошлогодний снег?

– Что?.. – выдохнул один из мужиков и резко обернулся к Милашину.

Тот стоял бледный, с открытым ртом. Он явно не рассказывал им ни о суде, ни о своем положении. Бычья шея сплюнул еще раз и отступил на шаг.

– Значит так, барин, – бросил он Милашину. – Вы нам про «тухлое дело» не говорили. Мы договаривались: легкая работа – встряхнуть зарвавшегося парня. А тут дворянин с револьвером. Сами разбирайтесь.

Он махнул рукой приятелям. Те, уже не глядя на Милашина, попятились и скрылись между штабелями. Через минуту их шаги стихли в проулке.

Мы остались вдвоем.

Милашин стоял, прижавшись спиной к кирпичной стене. Глаза его бегали от моего лица к револьверу и обратно. В них смешались страх, злость, растерянность и что-то еще – возможно, стыд, который он силился задавить злостью. Я опустил револьвер, но убирать не стал – держал в руке, стволом вниз.

– Ну вот, Иван Сергеевич, – сказал я. – Ваши аргументы вас покинули. Теперь мы побеседуем без посредников.

– И что дальше? – спросил Милашин, не делая попытки отойти от стены. Голос его звучал глухо, но в нем прорезалась уже не растерянность, а какая-то новая, холодная настороженность. – Вы меня не убьете. И не раните. Вы привели свидетеля, – он чуть повел подбородком в сторону проулка, где за штабелями стоял Достоевский. – Я видел его, когда вы шли. Так что ваше оружие здесь – лишь для испуга.

– Верно, – сказал я, убирая револьвер в карман. – Убивать я вас не собираюсь. А вот что касается испуга – это вы зря. Теперь вам, Иван Сергеевич, грозит не только суд о клевете. Добавится организация покушения на жизнь дворянина. Трое нанятых молодчиков – это уже не шутка. Федор Михайлович, – я чуть повысил голос, – вы все слышали?

Из-за штабеля донесся негромкий, но внятный ответ:

– Слышал, Роман Сергеевич. Все слышал.

Милашин перевел взгляд туда – и я увидел, как дернулся у него кадык. Он понял: это не блеф. Свидетель есть. Показания будут. И тогда он выставил последний свой козырь. Медленно, сдавленно, но все еще цепляясь за остатки уверенности, он проговорил:

– Если вы подадите на меня в полицию, то и я молчать не стану. История с баней выйдет на свет. Нумерной зал, вы и две сестры. Вам-то, может, и сойдет, а вот их репутация будет уничтожена.

Внутри у меня все сжалось. Захотелось размазать его по кирпичной кладке – прямо здесь, без разговоров. Но я удержал лицо. Сделал вдох, выдох. И сказал – насколько мог спокойно:

– Хорошо. Допустим. Но давайте я задам вам простой вопрос, Иван Сергеевич. Такой простой, что самому странно, отчего я не спросил его раньше, – я помолчал. – Зачем? Что я вам сделал? Что такого непоправимого, что вы пошли на все это? Сначала – клевета, потом – наемные кулаки. Я, признаться, не понимаю.

Милашин посмотрел на меня исподлобья. Что-то в его лице надломилось, пошло трещиной. Он ответил почти шепотом:

– Вы мне мешаете.

– В чем?

– Быть с Анной! – выкрикнул он, и голос его сорвался. – Вы встали между нами!

Я уставился на него с изумлением. Искренне уставился. На секунду мне показалось, что я ослышался.

– Но позвольте, – сказал я, – когда это я вам мешал? Я ни разу не запрещал Анне встречаться с вами. Ни единого. Я вообще не лез в ее отношения – ни в какие. Вы хоть раз пробовали просто прийти и поговорить с ней? Без угроз, без обвинений? Просто по-человечески?

– Пробовал, и она тогда сказала, что боится покидать вас. Что еще я мог подумать⁈ – выкрикнул Милашин.

– Вы могли прийти ко мне, а не в полицию, – покачал я головой. – И если были так уверены, что я – шантажист, то пригрозить мне судом. Тогда бы вы заранее узнали, что ваше дело – провальное. И поняли бы, что я не собираюсь и не хочу стоять между вами и Анной.

Он молчал. Я продолжил – уже жестче:

– А сейчас вы твердите, что любите ее. Но как это согласуется с тем, что вы готовы втоптать ее имя в грязь? Как ваша любовь уживается с желанием пустить по столице слух, который испортит ей жизнь? Вы понимаете, что после такого ни один приличный дом не примет ее – и ваш в том числе? Вы для нее кого готовите – судьбу изгоя?

Слова ложились одно к другому, как кирпичи. Я видел, как Милашин вздрагивает от каждой фразы, как пальцы его сами собой начинают теребить пуговицу шинели. Он открывал рот, будто хотел что-то сказать – и закрывал, не находя слов. Потом плечи его опустились. Он медленно сполз спиной по стене и сел на корточки, закрыв лицо руками.

– Я… – начал он и осекся. – Я не хотел…

– Не хотели? – переспросил я. – А что тогда? Трех мужиков нанять – это случайно вышло? Записку с угрозами прислать – это вы не подумав?

Он поднял на меня глаза. В них уже не было злости. Оставалось только опустошение – и, кажется, осознание. То самое, горькое, какое приходит, когда человек вдруг понимает, что сам разрушил все, к чему тянулся.

Я выждал паузу. Ответа не было – ни слов, ни жеста. Тогда я присел перед ним, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и заговорил тише:

– Вот что, Иван Сергеевич. Слушайте внимательно. Если Анна вам действительно дорога, то вы обязаны исправить хоть что-то из того, что наворотили. Первое – принести ей письменные извинения. Не мне. Ей. За клевету, за угрозы, за эту историю с баней. Я не подпущу к девушке человека, который сегодня шлет ей угрозы, а завтра клянется в любви. Вы должны дать ей слово, что больше никогда не причините вреда – ни действием, ни намеком.

Он дышал тяжело, но слушал.

– Второе, – продолжил я. – Вы покинете Петербург в течение недели. Проситесь на службе куда угодно – в губернию, за границу, к чертям на кулички. Лишь бы вас здесь не было. В этом случае, – я выдержал еще одну паузу, – я готов забрать свое заявление из суда. Дело о клевете будет прекращено. Ваша карьера не пострадает – по крайней мере, от меня.

Милашин вскинул голову. В его глазах мелькнула искра недоверия.

– Вы… отзовете?

– Если вы сделаете то, что я сказал – да. Но если нет, – я выпрямился и посмотрел на него сверху вниз, – то я напишу второе заявление. О покушении. Свидетелем выступит Федор Михайлович. И добавлю – везде, где смогу – что у вас помутилось в голове от ревности. Что вы несете чушь и бред направо и налево. И тогда вашим словам о бане не поверит никто. Ни один человек в Петербурге. Зато вы лишитесь всего – репутации, службы и, очень возможно, свободы. Выбирайте.

– У меня есть свидетели, – возразил он неуверенно.

– Которые… что? Видели, как мы пришли в баню? Так это не запрещено. Посетили нумерной зал? А кто-то видел, что мы так занимались чем-то непотребным? Тем более, что этого и не было. Если вы не знаете, то в нумерном зале есть предбанник и парная – две отдельные комнаты. Мы парились попеременно, а в предбаннике сидели в простынях. И выбрали этот зал, чтобы просто не париться с незнакомцами, – я намеренно строил разговор так, чтобы у него и тени сомнений не осталось, будто я делал с девушками что-то нехорошее. К тому же стоящий неподалеку Достоевский подтвердит мои слова в случае необходимости, что ни про какой блуд я не упоминал, а все фантазии Милашина – лишь его воображение.

Он смотрел на меня снизу вверх – затравленно, загнанно. В этом взгляде еще тлела ненависть, но она была уже бессильной. Так смотрит человек, понимающий, что проиграл не потому, что противник сильнее, а потому, что сам загнал себя в угол.

– Хорошо, – выдавил он наконец. Его голос сел, слова давались с трудом. – Я… я даю слово. Уеду. И Анне напишу.

– Не напишете – узнаю, – сказал я без угрозы, просто как факт. – И тогда разговор будет уже не здесь и не со мной одним.

Я повернулся вполоборота и окликнул:

– Федор Михайлович!

Достоевский вышел из-за штабеля – неторопливо, заложив руки за спину. Он приблизился, окинул взглядом сидящего на земле Милашина и чуть наклонил голову.

– Вы слышали наш договор? – спросил я.

– Слышал, – сказал Достоевский. – И господин Милашин дал слово покинуть столицу и принести извинения девице.

– Отлично, – я снова посмотрел на Милашина. – Тогда мы закончили.

Милашин поднялся – медленно, опираясь рукой о стену. Шинель его была в кирпичной пыли, воротник сбился набок. Он не попрощался, не кивнул – просто развернулся и пошел прочь, сутулясь, глядя под ноги. Шаги его были неровными, как у пьяного, хотя он был трезв.

Мы с Достоевским остались вдвоем.

– Ну-с, Роман Сергеевич, – проговорил он, провожая Милашина взглядом. – Ваша история, я вижу, подходит к развязке. И я рад, что обошлось без крови.

Я тоже был этому рад. Лишние проблемы мне ни к чему. Осталось надеяться, что Милашин не передумает, придя домой.