Текст книги "Сын помещика 13 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

11 – 12 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

С письмами домой мы закончили быстро. Время до закрытия почтовых станций еще оставалось, поэтому медлить мы не стали. Тут же и спустились вниз, да поехали к ближайшему почтампу.

Небо снова затянуло тучами, но хотя бы снег не шел. Прохожих на улице прибавилось. Суббота, вечер – люди готовились к единственному выходному. Рабочие на заводах лишь к ночи до дома доберутся, а вот служащие разночинцы и дворяне уже могли себе позволить покинуть душные кабинеты и с удовольствием прогуляться по улицам столицы.

– Еще телеграф посетим, – сказал я девушкам, когда письма были приняты служащим почты – стариком лет под пятьдесят с обветренным и усталым лицом.

– Ну да, – энергично кивнула Настя. – Сколько то письмо идти будет? А твои родители уже все испереживались, раз аж через Его Превосходительство тебе весточку прислали. Да и наш папа должен был уже из рейда вернуться.

Придя к такому выводу, мы направились на телеграфную станцию. В отличие от нашего города, она здесь отдельно от почтовой находилась.

На станции пахло нагретым металлом и машинным маслом. Телеграфист – пожилой, в форменном сюртуке с протёртыми локтями – подвинул ко мне бланк и карандаш, не проронив ни слова. Я написал коротко: «Жив, здоров, задержусь Петербурге на два месяца, подробности письмом». Вроде все, ничего лишнего, главное – мои успокоятся. А уж про поручение Великой княгини рассказывать в телеграммах не хочу. Напоследок пересчитав слова, я выложил мелочь на стойку согласно тарифу. Телеграфист пересчитал монеты, кивнул и застучал ключом. Постояв минуту, слушая, как точки и тире уходят по проводам – сначала в Москву, потом дальше, до Царицына, я освободил место девушкам. У тех сообщения тоже были не особо длинными – понимали, что развернутые послания дорого обойдутся. Ну, теперь можно со спокойной совестью работать дальше. Но уже завтра, а сейчас и прогуляться не грех. Погода в Петербурге постоянством и теплыми деньками не балует. Надо ловить моменты, когда снег хотя бы не идет. С такой мыслью я подхватил девушек под руки и прогулочным шагом двинулся по тротуару. По пути еще и в кофейню зайти можно.

* * *

Царицын

Получив от полицмейстера задание, участковый пристав Бабушкин медлить не стал. На нынешнюю должность его поставили недавно, вот и выслуживался, как мог. Да и до того баклуши никогда не бил. Сам из крестьянской семьи, он считал, что ему дико везло по жизни. Несмотря на потерю родителей и воспитание бабушкой, Матвей Сафронович сумел прибиться сначала к десяцкому в их деревне, потом через него же и с помощью батюшки получить образование и оттрубить три года городовым. Но не просто по улицам важно расхаживал парень, а по вечерам дополнительно учился. Не стеснялся спрашивать совета у старших товарищей, да всегда охотно отзывался помочь им, особливо офицерам каким. Фамилию ему, кстати, справил тот же батюшка. И раз уж парень при бабушке обретался в детстве, то мудрить он не стал. Но своей фамилией парень гордился, хотя некоторые и посмеивались.

В городе участковый знал лишь одну гадалку, которая все еще принимает у себя – Богдана из цыганского табора. К ней-то Матвей и направился.

Цыгане в Царицыне осели не первый год, и пристав знал, где их искать: на выселках стояло несколько домов, да рядом был огороженный луг, где летом паслись кони, а сейчас их там просто выгуливали да дрессировали. Утро стояло морозное, сухое, снега не было два дня, и дорога к выселкам была довольно натоптанной, от чего идти было легко.

Его заметили еще издали. Тут же во дворе забегала детвора, оглянулся с луга молодой цыган, оценивающе окинув Матвея взглядом, да одна дородная баба с кряхтеньем разогнула спину, прерывая стирку в чане. Когда бабушкин подошел к самому большому дому, из него уже вышел глава цыганской общины Баро. Взгляд его был напряжен, от внезапного визита полиции он не ждал ничего хорошего.

– Здоровья вам, господин пристав, – хмуро кивнул Баро.

Парень мысленно аж заурчал от удовольствия. Вот ради таких моментов он и горбатится, как проклятый – вон как к нему обращаться стали!

– Здравствуй, Баро, – даже чуть свысока ответил Бабушкин. И тут же перешел к делу. – Богдана дома?

Цыганский голова лишь молча кивнул и взмахом руки предложил пройти внутрь.

Гадалка нашлась в дальней комнате. Она сидела за столом и перебирала карты. Матвей подошел к ней смело. Хоть когда он рос, бабушка и предупреждала его сторониться цыган, но сейчас он был на службе, и словно это защищало его от сглаза и порчи. Женщина подняла голову, но карты не убрала. Пожилая, лицо смуглое, в глубоких морщинах.

– Ищешь кого, Бабушкин? – спросила она без страха и без подобострастия.

– Тебя ищу, Богдана, – пристав остановился в двух шагах, заложив руки за спину. – Разговор есть.

Богдана отложила карты в холщовый мешочек и жестом указала на второй стул с протёртым сиденьем. Но Матвей садиться не стал. По опыту знал: сядешь – разговор пойдёт долгий, с чаем, намёками, а ему хотелось выполнить поручение самого Терентия Павловича как можно скорее.

– Кому гадала в последнее время? – спросил он прямо. – И не было ли таких, кто заказывал гадание под нужный ответ?

Богдана усмехнулась, прищурившись. Но не обидно, а скорее, как старой шутке.

– Заказных гаданий не делаю, – сказала она спокойно. – Ни за какие деньги. Сам может слышал.

– О таком не болтают, – кивнул пристав. – Но мне правда нужна. И предложения тебе ведь поступают, – сказал он утвердительно. – От кого? И что ты им говоришь? Только не юли!

Она помолчала, перебирая край платка. Потом назвала два имени – мелких купчиков, с которых взять было нечего, как знал Бабушкин. И добавила третье – не сразу, с заминкой, будто проверяя, стоит ли произносить:

– Винокуров Роман Сергеевич. Дворянин, но не здешний. Молодой юноша. Тоже предлагал.

Матвей постарался ничем не выдать своего воодушевления, хотя сердце его забилось чаще. Чуть приподняв бровь, он постарался задать следующий вопрос тем же голосом, что и прежние:

– И что же ему требовалось?

– Я же сказала – заказных не делаю, – повторила Богдана твёрже. – И ему отказала, как и всем прошлым.

– Отказала дворянину, – Бабушкин растянул слова, давая понять, что не особо верит. – Ты, Богдана, сорок лет людям судьбу предсказываешь. И вдруг – отказ. Что же такое Винокуров заказать хотел, что ты не взялась?

Гадалка долго смотрела на него, прищурившись. Потом вздохнула и сказала тише:

– В гадании я не отказывала. Но не говорила того, что он хотел услышать. Что карты поведали, то и выдала.

– А что же он хотел услышать? – продолжил напирать пристав.

– Тайны гадания… – начала цыганка и Матвей понял, что она сейчас попытается уйти от ответа. Но уж он этого не допустит!

– Ты не исповедник, чтобы тайны хранить, – перебил он ее. – Говори, коли не хочешь беду на весь табор накликать.

Пожевав губами, гадалка вздохнула.

– Он хотел, чтобы я убедила сестёр Скородубовых, будто им ничего не грозит. Что они могут возвращаться домой, ничего не опасаясь, и жить спокойно.

– Убедить, – повторил Бабушкин. – А гадание не о том говорило? И получается, ты бы им соврала?

– Да, – Богдана сказала это жёстко. – А я не вру, когда вижу беду.

Она подняла на него глаза – тёмные, почти без блеска, но не пустые.

– Над этими девочками нависла угроза, Матвей Сафронович. Я не знаю, какая – карты не говорят имён. Но если они уйдут от Винокурова, с ними случится плохое. Это не гадание на заказ, это я видела сама, когда они ко мне пришли ещё осенью. Он просил их обмануть, а я не имела права. Но он может их уберечь – если будет рядом в нужный момент. Это я ему тоже сказала.

Бабушкин выслушал ее молча, не перебивая. Когда Богдана замолчала, он ещё с минуту стоял, обдумывая услышанное. Стоит ли еще надавить? Но господин полицмейстер сказал ему этого не делать. Информацию Матвей уже получил. Частично она подтвердилась – Винокуров и правда пытался заказать «липовое пророчество». Но выходило, что он не столько обманывал девушек, сколько пытался их успокоить – просто чужими устами, потому что своими он, видимо, не сумел их убедить до конца. В этом был расчёт, а не попытка привязать девушек к себе.

«Это если цыганка не врет», – мысленно поправил себя пристав. Но углубляться в такие тонкости, как построение версий, он не стал – его дело было установить факты, а не судить о побуждениях или проводить дознание.

– Ладно, – сказал он наконец. – Если что ещё вспомнишь – дай знать.

Богдана кивнула и снова взялась за карты. Развернувшись, Бабушкин пошёл прочь из цыганского дома, намереваясь поскорее доставить полученную информацию господину полицмейстеру.

Через час он уже стоял в кабинете Терентия Павловича и докладывал – коротко, без подробностей, которые посчитал излишними. Тот слушал, барабаня пальцами по столу. Когда Бабушкин закончил, Шаповалов помолчал, потом сказал:

– Выходит, удержания силой нет. Барышни при нем по своей воле, хоть и по глупости.

– По гаданию, – счел нужным добавить Матвей. – Если кто и виноват, то эта цыганка. Она ведь могла сделать так, как просил Винокуров.

– В данном случае это не важно, – Шаповалов откинулся в кресле. – Ладно, пиши рапорт на имя следователя. Так и укажи: проживают добровольно, оснований для возбуждения дела не имеется. А с Винокуровым пусть отец девушек сам разбирается, это не наше дело. У меня других забот хватает, чтобы еще в личные дела дворян лезть. И тебе совет – не стоит без нужды пытаться докопаться до тайн аристократов. Они это жуть как не любят. Только проблем себе получишь.

Молодой пристав благодарно кивнул, не забыв еще и словесно поблагодарить господина полицмейстера за его мудрость. Шаповалов на это улыбнулся и вальяжно махнул рукой, отпуская подчиненного. По его мнению, дело было закрыто.

* * *

Петербург

На следующее утро я проснулся рано, едва за окном посерело. Воскресенье, день тихий, неслужебный. За окнами доходного дома ещё не гремели пролётки, лишь где-то вдалеке звонили к ранней обедне. Настя и Анна уже встали и собирались на службу. Меня тоже не минула сия участь, пусть я и не любитель походов в церковь. Но пропускать ее нельзя – не поймут-с. В этом времени быть атеистом моветон, на тебя станут косо смотреть.

Ближайшая церковь оказалась каменным строением с круглыми куполами. Народу набралось прилично – не протолкнуться. Зато в такой толпе я мог не быть на переднем плане, и можно было лишь отбивать поклоны, а не читать молитвы вместе со всеми, напрягая горло.

Выйдя после службы на улицу, я расстегнул воротник своей рубашки, чтобы дать себе больше воздуха. В церкви было душно, пахло ладаном и потом людей, а тут – свежий ветерок, пытающийся забраться под пальто, хорошо остужал разгоряченное тело. Да уж, церковное служение явно не для меня.

Вернувшись в доходный дом и позавтракав, я задумался, чем заняться. В департаменты сейчас не сходишь, те закрыты. Времени впереди еще полно. Девушки вот уже нашли себе занятие по вкусу и отправились искать портных. Даже если те сейчас не работают, то многие из них живут в своих мастерских и могут принять заказ, или хотя бы дать знать – справятся ли с работой или нет. У меня же было лишь одно дело, которое не требовало походов куда-либо прямо сейчас. Картина для Филатова.

Устроившись у окна с тетрадью, я принялся за работу. Мне предстояло сделать несколько эскизов, чтобы потом выбрать тот ракурс, который точнее всего отвечал бы задаче Филатова – показать корабль в движении, живым, а не застывшим на парадном портрете.

Работа заняла около полутора часов и почти без перерыва. Я делал наброски лист за листом, пробовал наклон мачт, поворот корпуса, угол, под которым ветер наполняет паруса. На первом наброске фрегат шел прямо на зрителя, рассекая волну, и вышел тяжеловатым. Второй я сделал с кормы – но там не хватало стремительности, корабль казался статичным. Тогда я отложил карандаш, потёр пальцы, занемевшие от долгой работы, и начал заново: взял боковой силуэт на полном ходу, с белой пеной у форштевня и крутым креном на правый борт. Линия легла сразу, без правок. Этот третий эскиз я отодвинул в сторону, а рядом положил ещё два, похуже. Перебрав листы, я почувствовал спокойное удовлетворение: работа движется, заказчик увидит не просто готовый ответ, а ход мысли. Пожалуй, завтра с утра и наведаюсь к Филатову – отдам все три, и пусть сам выберет, какой ракурс его «Прохора» кажется ему самым верным.

Девушки вернулись к обеду и тут же напомнили мне о бане. В прошлый раз Туляковские бани оставили самое приятное впечатление, и теперь они желали повторить. Я спорить не стал: после вчерашнего дня на холоде хорошо прогреться, да я и сам привык по воскресеньям париться. Мы собрались быстро и вышли.

Пока добирались до бань, я мысленно гадал – встречу там Федора Михайловича или нет? Вроде как он говорил, что часто туда ходит. Но в этот раз или он уже побывал в бане, или подойдет сюда позже. А может и вообще у него иные на день планы, однако Достоевского в банях не было. А ведь я даже не постеснялся спросить об этом у лакея на входе.

Нам повезло и в банях оказалось немноголюдно. Особенно в части для дворян так очереди вообще не было – рано пришли, наверное, народ позже подтянется.

Я устроился на полке и закрыл глаза, чувствуя, как жар проникает в каждую мышцу. Хоть Достоевского на этот раз я не встретил, зато, когда спустился в мыльную и плеснул на себя ковш холодной, услышал рядом оживлённый спор. Говорили громко, но не крикливо, и в речи проскальзывали словечки, какие я слышал разве что в офицерском собрании: «партитура», «регистр», «а каков переход во втором акте!». На лавке сидел молодой человек лет двадцати с небольшим, круглолицый, со слегка вздёрнутым носом, и растирал плечо мочалкой, что-то доказывая мужчине лет сорока. Увидев мой взгляд, он ничуть не смутился, а, напротив, улыбнулся открыто и спросил:

– А что вы думаете о засилье итальянцев в нашей опере? Неужто мы не способны ставить собственные произведения, опираясь на наш, русский фольклор и мотивы?

– Мне сложно дать вам ответ – я не любитель оперы, – ответил я осторожно.

Тут его собеседник представился, смутив немного парня, что тот-то этого не сделал. И оказалось, что молодого человека зовут Модестом.

О Мусоргском я прежде только слышал от Достоевского, а теперь он сидел в двух шагах и с жаром объяснял, отчего русская опера непременно должна уйти от итальянских штампов. Уже не впервые я встречаю на своем пути людей, достаточно умных и образованных, желающих, чтобы Россия шла своим путем, а не оглядывалась на Запад. В будущем тоже были такие нарративы, и как обычно это было связано в моменты, когда страна проигрывала и становилась на ту тонкую грань, когда можно было ее назвать колонией. А стоило беде отойти, так люди расслаблялись и не видели в Западе угрозы, и наоборот – желали бы многое у него перенять. Что в итоге приводило в западнофильству и новому поражению. И так по кругу.

Особо в спор с Мусоргским я вступать не стал. Иногда поддакивал, иногда с сомнением качал головой, предпочтя больше отмалчиваться. Модест почувствовал это, но к моему счастью у него были иные «свободные уши», и он плотно насел на того мужчину, с которым спорил до моего появления. А я, помывшись, покинул бани. Ощущение чистого тела и приятной неги от недавнего жара словно придало сил, и подняло настроение. Ровно до момента, пока я не увидел своих девушек, рядом с которыми стоял Милашин.

Глава 5

12 – 13 декабря 1859 года

Петербург. Возле Туляковских бань

Иван был напряжен. С того самого разговора с Анной, когда он узнал, что девушка в беде и фактически в заложниках, он не находил себе места. Даже поход в полицию его не успокоил. Милашин прекрасно помнил тот скептический взгляд околоточного надзирателя, который не поверил ему на слово. Не поверить ему! Дворянину! Не желая успокаиваться, Иван уже на следующий день вновь пришел в полицию, чтобы узнать – они сделали хоть что-то по его делу?

– Опрос мы провели. Вы с одной стороны правы – девушки находятся рядом с господином Винокуровым из страха за свою жизнь… – говорил тогда надзиратель.

– Вот! Я был прав! Вы взяли его под арест? – с надеждой спросил тогда Иван.

– Но с другой, – не обращая внимания на то, что его перебили, продолжил надзиратель, – факта запугивания со стороны господина Винокурова не установлено.

– Это как? – не поверил своим ушам Иван. – Вы же сами только что сказали – девушки рядом с ним из страха!

– Они верят в какое-то пророчество, – устало вздохнул тогда полицейский. – Сейчас мы работаем над тем, чтобы установить – существует ли оно, и если да, то было сделано по заказу господина Винокурова или без его участия. Если господин Винокуров не имеет отношения к введению девушек в заблуждение, то мы не можем ничего вменить ему в вину. В этом случае – страхи дам, за которых вы так переживаете, это лишь их страхи. И наказывать господина Винокурова нам тогда не за что.

Милашина потрясло то равнодушие, с каким говорил полицейский. Но большего мужчина от него добиться не смог. И тогда решил действовать сам. Для начала он захотел поговорить с Анной лично, без присутствия посторонних, особенно Винокурова. Но как подгадать момент? Только наняв частного детектива.

Ищейка установил слежку за сестрами Скородубовыми в тот же день. И моментов, когда они были в отрыве от Романа, хватало. Да вот беда – сам Милашин в это время не мог к ним подойти. Как назло его начальник не давал Ивану отлучиться со службы, а когда появлялось свободное время, девушки были уже в компании Винокурова. Оставалась одна надежда – что в свой выходной день он все же сможет с ними поговорить. Правда совсем уж полагаться на удачу Милашин не стал. Получив от ищейки сведения, что Скородубовы с Винокуровым отправились в Туляковские бани, Иван решил действовать. Он понимал, что лишь в банях девушки будут отдельно от Романа, а потом вновь объединятся и могут уже до самого вечера не расстаться. А в будни на Милашина опять насядет начальник, и выкроить минутку на разговор не выйдет.

Добравшись до бань, Иван первым делом узнал у нанятого детектива – внутри ли еще девушки.

– Пока моются, – спокойно ответил мужчина чуть за сорок лет. Даже в гражданском платье в нем чувствовалась выправка – явно раньше служил, скорее всего в полиции.

– Организуйте мне с ними встречу, – хмуро сказал ему Милашин. – Пусть выйдут, пока Винокуров еще в банях.

Детектив не стал спорить, будто это невозможно, а лишь коротко кивнул, принимая задание.

– С вас дополнительно еще десять рублей, – лишь добавил он напоследок.

И вот, буквально через несколько минут дамы все же покинули Туляковские бани, растерянно и взволнованно оглядываясь. Тут-то Иван и подошел к ним.

– Анна! – выдохнул он, волнуясь и не зная, с чего начать.

– Это вы⁈ – удивленно обернулась девушка. – Но нам сказали… Что вам нужно, – первая растерянность прошла и теперь в девушке появилась агрессия.

И это заставило Ивана собраться. Отбросив свое волнение, он принял максимально уверенную позу и сказал:

– Я пришел спасти вас.

* * *

Открывшаяся мне картина стоящих напряженно девушек и Ивана Милашина напротив мне не понравилась. Между ними явно назревал конфликт, и я поспешил к ним подойти.

Анна была напряжена как струна. Настя рядом с ней кидала панические взгляды по сторонам, словно ища помощи. Рядом стоял Милашин – чуть расставив ноги, заложив руки за спину, точно учитель перед нерадивыми ученицами.

– … сходил в полицию, – договаривал он, и голос у него был ровный, почти будничный. – Дело Винокурова обязательно предадут суду. Скоро вы будете свободны, Анна Петровна, и вы, Анастасия Петровна. Осталось потерпеть.

Настя заговорила первой – тихо, но так, что каждое слово долетало до меня, почти достигшего их троицы, вполне отчетливо:

– Вы хотите нашей смерти, Иван Сергеевич? Так нам это понимать?

Анна шагнула вперед. Теплый платок на ее голове чуть сбился, но она не обратила на это внимания.

– Вы даже не представляете, – ее голос сорвался, – что вы творите. Вы пришли нас… спасти? Вы нас губите. Оставьте нас. Не пишите мне больше. Забудьте, что я есть. Забудьте!

Милашин качнул головой, открыл рот – и осекся, заметив меня.

Я подошел уже никуда не торопясь, надвигаясь на него всем телом, и встал чуть впереди сестер, загораживая их.

– Ты слышал? – Анна повернулась ко мне, на щеках – красные пятна. – Он снова был в полиции и утверждает, что дело уже открыто! Как так?

Милашин повел подбородком:

– Я исполнил долг. И советую вам, Винокуров, не усугублять.

Не успел я ответить как сбоку, от угла улицы, подошел городовой. Шинель застегнута на все пуговицы, усы сурово топорщатся в стороны. Он посмотрел на нашу группу и вздохнул так, словно перед ним не дворяне, а подвыпившие мастеровые.

– Господа, – сказал он скучным голосом, – прошу потише. Вы загораживаете проход. Да и сами посмотрите – на вас уже оборачиваются люди. Разрешайте ваш конфликт в ином месте.

Милашин выпрямился. Провел ладонью по пуговицам сюртука, будто стряхивал пыль.

– Я закончил.

Он коротко кивнул – не нам, скорей собственному решению – и пошел прочь. Городовой проводил его взглядом и тоже удалился, тяжело ступая по брусчатке тротуара.

Мы остались втроем под хмурым небом. С Финского залива тянуло сыростью. Настя тронула сестру за локоть. Анна стояла, глядя в землю, и дышала часто, будто после бега.

– Пойдемте, – сказал я.

Оставлять его выпад безнаказанным я не собирался. Думал, что раз он сходил разок в полицию, то на том и успокоится. При проведении полицией своего долга, как положено, нам ничего не грозило. Но эта выходка… она меняла все. Теперь уже я сам пойду в атаку! Однако сначала нужно успокоить девушек.

Они двинулись за мной молча.

До номеров добрались быстро. Покинув уютное тепло кареты, мы быстрым шагом поднялись до нашего этажа и ввалились в комнаты. Когда вошли в гостиную, Анна все также молча скинула туфли и ушла в спальню. Дверь не закрыла – просто села на край кровати и заплакала, уткнувшись лицом в ладони.

Настя взглянула на меня. В глазах – растерянность пополам с беспомощностью и страхом. Но на нее слова Милашина не произвели такого впечатления, как на Анну. Наверное подспудно считает, что точно останется со мной, ведь мы уже помолвлены. Я не стал ей напоминать, что если меня посадят, то разлука обеспечена. Вместо этого кивнул в сторону спальни:

– Ей сейчас нужна твоя поддержка.

Ничего не ответив, Настя ушла к сестре.

Сняв пальто, я повесил его на крючок и задумался, что нужно сделать, чтобы Милашин успокоился. Не знаю, как идут дела в полиции. Подкупил ли он там кого, или просто пугал девушек? В первом случае идти в участок бесполезно, а надеяться на второй – глупо. Из спальни доносился приглушенный голос Насти – она говорила что-то быстро, неразборчиво, с теми мягкими интонациями, какие бывают только между сестрами. Потом – тишина. Единственное, что мне пришло в голову – обратиться к Николаю Карловичу за советом. Не за решением проблемы – итак я уже чрезмерно пользуюсь расположением контр-адмирала. Но может он хотя бы подскажет, к кому я могу обратиться в полиции, чтобы надеяться на честное ведение этого дела.

За стеклами сгущались петербургские сумерки – не темнота даже, а размытая серость, в которой фонари только угадывались. В банях мы пробыли долго, да и потом я попросил Тихона сильно не гнать, чтобы дать девушкам немного успокоиться в пути под мерное покачивание кареты. Из спальни больше не доносилось ни звука. Я отворил дверь.

Они сидели на кровати рядом. Настя обнимала сестру за плечи, прижавшись щекой к ее волосам. Анна уже не плакала – дышала медленно, глядя куда-то в угол, где на обоях проступал выцветший цветочный узор. Услышав мои шаги, Настя подняла голову. Ничего не сказала – просто чуть отодвинулась, освобождая место.

Я сел с краю. Кровать скрипнула, от чего Аня вздрогнула, но не отстранилась.

– Он не оставит, – проговорила она глухо. – Вы же видели его лицо. Он не оставит.

– Оставит, – сказал я как можно увереннее. – Я разберусь с этим.

Девушка подняла на меня глаза. Веки припухшие, ресницы слиплись.

– А если не получится? Если… ты не успеешь?

– Не думай о плохом. И не таких обламывали, – сказал я бравурно.

Настя молчала. Она смотрела на меня и гладила сестру по спине – медленно, сверху вниз, раз за разом. Впервые вижу, чтобы Настя успокаивала сестру. Мне казалось, что раньше в их паре было все наоборот. Я заметил, что у нее самой подрагивают пальцы.

Мы просидели так с полчаса, почти не разговаривая. Потом Настя встала, зажгла лампу на туалетном столике. Комната наполнилась желтоватым светом. Аня поежилась.

– Я не хочу сегодня спать одна, – сказала она тихо.

Настя посмотрела на меня. Я кивнул.

Мы легли втроем поверх покрывала, не раздеваясь. Настя – слева, я – справа, а Аня посередине. Она повернулась на бок, спиной ко мне, и Настя тут же придвинулась ближе, обняла ее, уткнулась носом в затылок. Никакого интима девушкам сейчас было не нужно. Лишь простое человеческое тепло. Так мы и заснули.

* * *

Царицын

Получив неожиданное письмо от Михайлова, Александр Иванович не стал спешить с ответом. Да и с визитом тоже. Он же не холоп какой, чтобы по первому требованию мчаться к хозяину. Но и игнорировать послание Бориса Романовича было бы глупостью.

Кулаков выждал сутки. Однако и тянуть дольше воскресенья было бы глупо. Михайлов сумел удивить купца. И тем, как быстро обнаружил и вычислил любовника своей дочери, и тем, что написал без посредников – прямо и без обиняков. Это вызывало уважение. Мужчина не ждал от главы дворянского собрания такой прыти в делах, которые касаются не служебных вопросов, а его дочери. Значит, Арина ему дорога. Значит, на это можно давить при необходимости.

День Кулаков потратил на то, чтобы обдумать разговор. О чем говорить с Михайловым? Оправдываться он конечно не собирался. Уверять аристократа в своих чувствах к Арине – тоже: это прозвучало бы фальшиво, да и не те у них с девушкой были отношения, чтобы разводить романы. Но и врагом Михайлова купец уж точно быть не хотел. Обсудить отношения между Ариной и Александром конечно придется, но главное не это. Ведь Кулаков с самого начала, как узнал под маской дочь главы дворянского собрания, решил «идти ва-банк». И сейчас представилась возможность предложить Борису Романовичу дельце, которое с одной стороны принесет выгоду обоим, а с другой – поставит их в равные условия. И решение пришло само собой к вечеру субботы.

В воскресенье Кулаков надел сюртук построже, повязал шейный платок посеребренной булавкой и отправился к Михайлову. Визит в выходной день – дело обычное, не вызывающее толков. Сослуживцы навещают друг друга по воскресеньям; купец, явившийся к главе собрания – это вполне в порядке вещей. Иное дело – приди Александр Иванович к нему в понедельник или иной будний день. Тут уж шепотки пошли бы неизбежно о том, что за вопрос они решали.

Михайлов принял купца в кабинете. Сидел за столом, перед ним – прибор с чернильницей и стопка бумаг. Выглядел спокойным, но пальцы правой руки постукивали по столу – мелко, нетерпеливо. Александр Иванович отметил это сразу и понял: нервничает. Хорошо. Значит, преимущество уже на стороне купца.

– Александр Иванович, – сказал он, не вставая. – Присаживайтесь.

Отказываться Кулаков не стал, чинно усевшись в кресло напротив дворянина. От предложенного чая отказываться не стал – совместная трапеза располагает, а предстоящий вопрос был довольно деликатным и дерзким.

– Борис Романович, – начал Кулаков, когда понял, что предложенный чай – лишь формальность и сам Михайлов не спешит вести светские беседы. Разговор придется форсировать, – вы меня позвали, я пришел. Догадываюсь, о чем бы вы хотели со мной поговорить. Сразу очерчу свою позицию – никаких долгосрочных планов или, упаси боже, влюбленности у меня в… одну девушку нет, – не стал он все же напрямую называть имя дочери дворянина, чтобы еще сильнее его не провоцировать. – И потому разговор наш я бы хотел повести в ином направлении.

Михайлов чуть прищурился.

– Отрадно слышать первое, – подтвердил Борис Романович мысли Кулакова, что тот не желал бы, чтобы тайная связь вдруг из-за чувств стала явной. И тут же сумел удивить купца. – Если все так и останется… то я не против. Но ровно до момента, пока не найду этой… девушке новую пару, – с сарказмом закончил мужчина. – И о каком же ином направлении вы тогда пришли поговорить? Я слушаю.

– Положение у дворянства, Борис Романович, сейчас сложное. И вы, как глава собрания, понимаете это лучше всего. Давайте называть вещи своими именами – дворянство беднеет, а казна не помогает. Да еще и хотят у помещиков еще больше денег забрать, отдав землю крестьянам. И я хочу предложить помощь, хотя бы в нашем уезде для начала, решить частично этот вопрос, а нам с вами – заработать.

Михайлов промолчал, но взгляд стал цепким. И Кулаков воспринял это, как молчаливое согласие выслушать купца.

Александр Иванович не заставил себя долго ждать и изложил суть. Контрабанда из Османской империи. Ткани – шёлк, муслин, дамаск. Чай цейлонский, отборный. Кулаков берет на себя завоз: у него есть люди, есть каналы, есть возможности доставить товар в Царицын без лишних глаз. От Михайлова требуется сбыт. Он предлагает товар дворянам – тем, кому нужна качественная материя по цене ниже рыночной. Ведь отказываться от своего образа жизни они не станут – это и потеря репутации, да и просто никому не хочется терять комфорт. Выгода же у их союза – в отсутствии акциза. Себестоимость товара настолько низка, что, даже уступив в цене против рынка, оба останутся в хорошем барыше.

– Это незаконно, – сказал Михайлов глухо, когда купец закончил. Лицо его закаменело.

– Незаконно, – не стал спорить Александр Иванович. – Но выгодно. И давайте начистоту – вам не впервой преступать закон. Пусть никто вас за руку не ловил, но…

– Я никогда не крал у страны! – процедил Михайлов.

Он поднялся из-за стола. Александр Иванович видел, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулак.

– Вы предлагаете мне, главе дворянского собрания… – голос его дрогнул, но не от слабости – от гнева. – Вы предлагаете мне заниматься контрабандой? Вы понимаете, с кем говорите? Я вас, сударь, должен сейчас же сдать полиции.

Купец еле сдержался от усмешки. И это ему говорит тот, кого за глаза называют «скользким змеем»!

– Можете, – удержав лицо и не двигаясь с места, спокойно кивнул мужчина. Вот и пришел черед его «козыря», без которого этот разговор никогда бы не состоялся. – Только потом епархия заинтересуется тем, что ваша дочь тайно встречалась с женатым купцом. Я ведь не отопрусь, Борис Романович. Мне тогда терять будет нечего – денег и свободы вы меня лишите, а мое имя и так купеческое, а не графское. А вот Арина… – Кулаков выдержал паузу. – Ее репутация будет погублена. И мужа вы ей тогда не найдете никогда. И внуков, продолжателей вашего рода, вам не видать. Сами понимаете.