Текст книги "Ошибочка вышла (СИ)"
Автор книги: Ника Ракитина
Соавторы: Варвара Кислинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
Ника Ракитина, Варвара Кислинская
Ошибочка вышла
Пролог
– Герочка! – старческий голос дрогнул от удивления и радости.
Красавец импер-кун с трудом протиснулся между прутьями решетки в подвальное окошко, спрыгнул на пол и принялся радостно тереться о ноги хозяйки, оглашая пыльное захламленное помещение басовитым мурчанием.
– Ах, Герочка, душа моя, – едва не плача произнесла женщина и, с трудом нагнувшись, погладила кота, – напрасно ты, напрасно, уходить тебе надо. А то ж мало ли что этим извергам в голову взбредет. Обидеть ведь могут котика.
Котик обиды явно не боялся и, судя по взгляду, сам готов был любых обидчиков порвать на тряпочки. Но пока он был доволен уже тем, что нашел хозяйку. Зато очень недоволен, что ей, в отличие от него – такого стройного и гибкого – в оконную решетку не протиснуться. В дверь? Людям ведь нужны двери. Кот вальяжно подошел к проему, обнюхал. Чихнул недовольно. Потом подпрыгнул и толкнул створку лапами. Та, разумеется, не поддалась, а нормальной ручки, на которую всего-то и нужно было что обрушиться весом, не имелось.
– Мау? – недоуменно спросил у хозяйки кот.
– Заперли они меня, Герочка, заперли, – вздохнула старушка. – Не выпускают. Все какие-то чашки-плошки требуют, которых я отродясь в глаза не видела. Антиквариат, говорят, прячу. А ты же знаешь, не прячу я ничего. Нет у меня антиквариата и давно уже. Откуда бы? Все, что имела, ушло, чтобы Сереженьку на ноги поднять.
Кот зашипел, пробежался по подвалу, едва не опрокинув штабель легких картонных коробок, обнюхал углы и явно остался недоволен. Посмотрел на хозяйку неодобрительно, подумал. Потом одним прыжком вернулся к женщине и полоснул когтями по ее юбке, едва не оторвав карман.
– Герочка! – недоуменно воскликнула та, но тут же сообразила, что от нее хотят, и зачастила: – Ах ты мой умница! Герочка, да ты половине людей сто очков вперед дашь! Как же я сама-то не сообразила!
Герочка был уверен, что не половине, а всем абсолютно: люди ведь такие глупые! Но хозяйку за преуменьшение простил – добрая она у него и ласковая, в доме ее тепло и уютно, кормит хорошо и вкусно. Что еще надо? Только чтобы вернулась в тот дом и все пошло по-прежнему. Ну и, в отличие от многих, не совсем уж дура: вон, сообразила, что делать нужно.
Старушка тем временем вынула из кармана блокнотик и карандаш, подошла к деревянному ящику, на котором уже почти растекся свечной огарок и лежал коробок спичек, встала на колени, запалила фитилек.
– Ах ты ж, незадача какая! – воскликнула расстроенно, рассматривая обломанный кончик некогда остро заточенного карандаша. – Ну да ничего…
Поднялась, кряхтя и охая, сунула блокнот и карандаш обратно в карман, засеменила в дальний темный угол подвала, всматриваясь под ноги. – Где же? Где? Было же… – бормотала себе под нос. – Ах, вот же!
В свете полной луны, заглядывающей в окошко, блеснул осколок стекла. Женщина решительно полоснула острым краем по ладони. Кровь, выступившая из неглубокой раны, казалась черной. Пленница обмакнула в нее кончик карандаша и, дрожащей рукой удерживая блокнот на весу, вывела: «Помогите! Держат в плену. Старый дом. Подвал». Буквы выходили крупные, неровные, ложились широкими мазками и заняли весь небольшой листок. Вырвав его из блокнота, женщина поманила к себе кота, пристроила записку за ошейником.
– Беги к Мариночке, Герочка. Он умненькая девочка, она поймет. Найдет тех, кто сможет меня вызволить.
Импер-кун согласно муркнул, боднул на прощанье раненую ладонь хозяйки, приказывая царапине зажить побыстрее, взлетел к окошку и, протиснувшись между прутьями, растаял в ночи.
Глава 1
Уроки истории Марина Клюева и в гимназии любила, но эти вот занятия с Елизаветой Львовной Ланской, что проходили то в городском парке, то в старом краеведческом музее, да и просто за чашкой ароматного чая на кухне отставной учительницы, делали девушку по-настоящему счастливой. Ах, как умела старая женщина завладеть вниманием, позвать за собой, погрузить в плоть давно ушедших веков! Не события, но люди за теми событиями стоявшие, каждый со своими страстями и стремлениями, представали словно наяву.
И казалось Марине, что это она, гордо вскинув голову, движется в полонезе на балу у курфюрста Лайлбегского, она ведет войска на стены Виротской крепости, она зычным голосом велит отдать швартовы и стоит у штурвала «Святой Терезы», что через два года тяжелого плаванья подойдет к берегам не виданной прежде земли. Удивительная все же у Елизаветы Львовны магия!
В тот солнечный сентябрьский денек они гуляли по набережной, где, как обычно, стихийная ярмарка пестрела домоткаными половиками, вязаными шалями, расписной посудой и яркими, но невразумительными пейзажами когорты местных художников, именующих себя на фартанский манер импрессионистами. Елизавете Львовне приглянулся глиняный заварочный чайник в глазури с разводами – как кровь земли на воде – синими, зелеными, лиловыми. Радуга на нем была вся да не вся, словно приглушил кто самые солнечные цвета.
– Откуда ж красота такая? – дивилась старая учительница, нежно проводя сухими пальцами по глянцевому боку.
– Батя баил, еще дед из Шинджурии привез в последнюю войну, – пожала плечами дородная продавщица. – Старинный он. Да только шо мне с той шинджурской старины? Мне сына женить скоро, дом достраивать надо. Какие уж тут Шинджурии!
– Да нет, к сожалению, не шинджурский это чайничек, – покачала головой Елизавета Львовна. – Равитанская техника. Но я вам верю, милая. В Шинджурии ее тоже ценили. Сколько хотите?
– За десять рублев отдам, – воспряла духом тетка, услышав волшебное слово «ценили».
Старушка тихо засмеялась, но в ридикюль за деньгами полезла. Выгребла из вышитой калиты монеты разного достоинства, даже пара редких золотых блеснула, посчитала, перебирая на ладони.
– У меня только семь с полтиной набирается. Отдашь?
Продавщица отчаянно закивала, и Марина подумала, что и таких денег за какой-то чайник – это непомерно много. Но Елизавета Львовна толк в вещах знала, просто так раскидываться не стала бы. А раз взяла, значит, есть в том чайнике что-то особенное. Так что, когда учительница получила в руки бумажный пакет с бережно завернутой в тряпицу керамикой, Марина уставилась на нее умоляющими глазами.
– Что, интересно тебе? – снова засмеялась Елизавета Львовна, когда они уже медленным прогулочным шагом отошли подальше. – Не думай, не продешевила я. Но и не уникальную вещь приобрела. Чайнику этому как раз лет пятьдесят-семьдесят и будет, не больше, раз уж с последней войны его трофеем привезли. Сейчас тоже такие делают – равитанская техника не утеряна, говорят даже, они у себя уже целые фабрики по производству подобной керамики открыли. Жаль, у нас с Равитанией торговля не налажена, нехристи они, как и шинджуры, но злее. И знаешь что? Подарю-ка я этот чайник тебе, девочка. Будешь дома чай заваривать и меня вспоминать.
– Нет-нет! – запротестовала Марина. – Не надо!
– Надо, надо! Просто мне так захотелось. Бери уже.
Марине пришлось принять пакет, заливаясь краской смущения. Не то чтобы подарок был слишком уж дорогим – отдариться она сможет, даже отца просить не придется. Но как-то не ожидала подарков-то. Договор у них с Ланской был о том, что старая учительница Марину по истории подтянет для поступления в университет в губернском городе Властинце. А та, в свою очередь, с покупками помогать станет (тяжело старой женщине самой по лавкам бегать) да вот в таких прогулках сопровождать – доктор настоятельно рекомендовал старушке побольше двигаться.
Деньги отец, конечно, тоже предлагал, да только Елизавета Львовна отказалась. Мол, на что мне их тратить? И так сын всем, что нужно и не нужно, обеспечивает, да еще пенсия, как заслуженному педагогу, немаленькая полагается. Да и не по-соседски это – деньги брать.
Эх, придется послезавтра перед занятиями пробежаться на Долинский проспект. Очень Елизавета Львовна марципаны из кондитерской Власова уважает, вот ими Марина ее и порадует.
– А отчего вы пожалели, что чайник не шинджурский? – не смогла скрыть любопытства девушка.
– Да кто бы мне старинный шинджурский чайник за десять «рублев», – Елизавета Львовна хихикнула, как девчонка, – продал бы на обычной городской барахолке? Это же не просто керамика, это целая глава истории Подлунной империи.
И полился плавный рассказ о временах правления в Шинчжурии династии Зан-Винов, о непревзойденных мастерах с горы Кануси, у подножья которой текла полноводная река Чунг. Глубоко под горой, в пещерах, затопленных одним из рукавов реки, добывали гончары волшебную глину цуон, что сверкала после обжига всеми оттенками неба – от цвета зноя, едва окрашенного голубым, до темно-синего ночного колера.
А еще о человеческой зависти и злобе, о жадности и жестокости. Славилась удивительная керамика Подлунной империи по всему миру, издалека за ней приезжали, большие деньги платили. А когда пришли захватчики с севера, взыскующие богатств и славы Подлунной, гончары не пожелали сдаваться. Небольшой, но гордый их поселок был обнесен крепостной стеной, преодолеть которую захватчикам оказалось не под силу. И тогда пригнали они по реке две ладьи с горючей крупой, подожгли и послали на отвесный берег к подножию Кануси. Взрыв был такой силы, что начался обвал в пещерах, а за ним, как карточный домик, сложилась и вся изъеденная переходами гора, погребя под своими обломками и гончаров с их семьями, и секрет изготовления уникальной керамики, и само месторождение глины цуон.
И пусть позднее войска императора Ай-ми Зан-Вина одержали сокрушительную победу и погнали северян обратно на их земли, вернуть богатства горы Кануси никто был не в силах. А изделия старых мастеров по сей день считаются лучшим украшением в любом доме Подлунной. А еще говорят, что сохранилась с тех времен лишь посуда, сделанная в последние годы существования поселка. Потому что нашли гончары секрет, как сделать ее небьющейся.
– Так что, деточка, шинджурская керамика времен Зан-Винов – это не просто редкость в наши дни, это ценность великая – и культурная, и историческая, – закончила рассказ учительница, когда они уже свернули в свой двор.
– Ох, до чего ж вы складно рассказываете, Елизавета Львовна! – раздалось сзади. – Я прям заслушался.
– И тебе добрый день, Мишенька, – обернулась женщина. – Что за дела у тебя в нашем дворе нынче?
– Да я так… – смутился мужчина лет тридцати пяти, помятый и заросший, да и вообще никак не походивший на любителя истории. – Вас вот услышал да следом пошел. Не обессудьте, – он развел руками, демонстрируя в улыбке отсутствие верхнего переднего зуба.
Марина на всякий случай сделала крохотный шажок за спину Елизаветы Львовны и начала оглядываться по сторонам: кого на помощь звать, если что.
– Я рада, что тебе интересно, Мишенька, – улыбнулась женщина.
– А… ну да… интересно, да. Так я пойду?
– Иди, Мишенька, иди, – царственным жестом отпустила его Ланская, и мужик поспешно заковылял в сторону выхода со двора на Хлебную улицу.
– А кто это? – неуверенно спросила Марина.
– Мишенька-то? Ученик мой бывший. Я же и в мужской гимназии преподавала, и в вашей, женской. Хороший мальчик, да только судьба у него все не складывается, – Елизавета Львовна покачала головой в такт каким-то своим мыслям. – Ну что, пойдем ко мне чай пить или побежишь домой?
– Сначала вас провожу, чтобы Панфильевна опять не прицепилась, – решительно заявила Марина.
Анна Панфильевна Цапкина проживала рядом с Елизаветой Львовной, тоже на первом этаже. Окна их кухонь выходили во двор. Вот только у старой учительницы под окном почти круглый год цвели цветы – то одни, то другие – в огороженном кружевной кованной оградой палисаднике, а у Панфильевны клочок земли облюбовали под туалет все окрестные кошки.
Приваживала их бабка Нюра отовсюду, подкармливала, даже зимой форточку открытой держала для нахлебников. Из-за антисанитарии и вони на нее ополчились все соседи: что ни день, то скандал. А уж поскандалить Панфильевна была мастерица – дай только повод. Вот ограда та ей жить мешала. Как же, кошакам через нее проходу нет, не нагадишь.
За то и невзлюбила Ланскую – где видела, там задевала. А с Мариной связываться побаивалась, потому что отец ее, Виктор Афанасьевич Клюев, известный в городе мастер-строитель, уже не раз грозил старой перечнице санитарный приказ вызвать да через суд вовсе вонючую старуху из приличного дома выселить.
– Ну, раз не торопишься, поможешь мне с цветами, – обрадовалась Елизавета Львовна. – А то я в прошлый раз на приступочку встала, чтобы колумнею полить, да что-то голова закружилась.
В квартире у учительницы растений тоже было видимо-невидимо. Просто зимний сад какой-то. Марине нравилось. Она и у себя в комнате завела несколько горшочков с бегонией и геранью. Пока вот такими неприхотливыми, не то что у Ланской: у той и подкормки разные для каждого цветка, и полив по правилам. Марина их все пока не выучила, хоть и старалась. Но помочь всегда была рада.
Жаль только, надолго задержаться не смогла, Герострата, роскошного наградного кота импер-куна не увидела – не пожелал выйти к гостье. И хотелось бы остаться, тем более что Елизавета Львовна предлагала почаевничать. Но частные занятия – частными занятиями, а гимназические задания никто не отменял.
Марина мечтала стать историком или археологом, ездить на раскопки, добывая всякие редкости, или, наоборот, изучать их, привезенные другими, в тиши музея или лаборатории, чтобы белых пятен в прошлом оставалось все меньше. Она и магический дар собиралась развивать именно в этом направлении. А как же! Это те, кому стремиться не к чему, могут на такую важную вещь забить да так всю жизнь и прожить без волшебства. А если решаешь стать серьезным специалистом, нужно над собой работать. Марина мечтала научиться заглядывать в суть вещей, проникать в их историю.
Точные науки девушке не давались, а может, просто не интересовали. Но как раз сегодня нужно было выучить новый материал по геометрии и решить аж восемь задач по нему. И это заранее вгоняло в тоску. Марина подумала, что сначала быстро напишет сочинение, которое задали по изящной словесности, потом прочитает параграф по основам магии, и только потом займется ненавистной геометрией.
Распрощавшись с Елизаветой Львовной, девушка перебежала через двор в дом напротив и легко взлетела на третий этаж.
– Я дома, – крикнула, открыв дверь своим ключом.
– Мариночка! – матушка выплыла из гостиной, прижимая к груди очередной хлипкий томик любовного романа.
Была Ангелина Всеславна (хотя она предпочитала, чтобы называли ее Анжеликой) женщиной видной и яркой, и Марина нередко жалела, что пошла в отца внешностью. Не дала дочке природа ни таких вот огненных волос, ни тонкой, словно светящейся изнутри белой кожи, ни плавных округлых линий в фигуре. Если что и унаследовала девушка от матери, то лишь романтичность натуры, но и ту отец, к примеру, относил к ее юности, а не к складу характера.
– Здравствуй, мама, – Марина мимолетно приложилась поцелуем к напудренной щечке родительницы.
– Ты где так долго сегодня? – капризно поинтересовалась та. – Анфиска давно ушла, мне даже чаю заварить некому.
– На занятиях, мама, я сегодня у Елизаветы Львовны была.
– Ах, ну да, – обреченно прикрыла глаза женщина. – Вот всегда так, даже в романах: от гордости одни неудобства. Зато потом воздается сторицей.
– О чем ты? – не поняла девушка – мысли ее сейчас были заняты вопросами, что приготовила на обед домработница Анфиса и о чем именно писать в сочинении по изящной словесности.
– Мы с папой так тобой гордимся! Ты такая у нас умница, в университет поступать решила. Да только тебя теперь и дома не бывает с этими занятиями. Одни неудобства, одни неудобства!
– Я сейчас заварю тебе чай, мама, – вздохнула Марина и пошла на кухню.
Два дня спустя, в понедельник, девушка, прикрыв плащом от мелкого противно моросящего дождя красиво упакованную коробку из кондитерской Власова, снова бежала через двор к Елизавете Львовне. Однако в этот раз никто ей не открыл, в квартире стояла тишина, даже Герострат не подавал признаков жизни.
Марина удивилась. Оставив коробку у двери, вышла во двор, и, привстав на цыпочки, постаралась заглянуть в окно кухни поверх разросшихся ввысь георгинов. Форточка была открыта, что странно. Ланская, уходя, никогда про нее не забывала, боялась, что Герострат выскочит, а Панфильевна с ним что-то нехорошее сделает. Очень уж бабка Нюра злобствовала, что умный кот к ней близко не подходит и шипит, когда та сама к нему тянется.
Цапкина, легка на помине, увидев Марину, не поленилась распахнуть в дождь окно, чтобы поскандалить – знала, что Виктор Афанасьевич как раз накануне в волость уехал. Его часто вызывали консультантом на сложные объекты, хотя в последние годы отец все больше старинные здания реставрировал, а не новые строил.
– И чего скачешь, коза малолетняя?! Чего высматриваешь?! – накинулась она на девушку.
– А вы не знаете, куда Елизавета Львовна ушла? – подавив в себе нежелание общаться с Панфильевной, спросила Марина.
– Куда-куда? Небось, к сыну своему подалась во столицы. Ей же, фифе этакой раздворянской, наш Ухарск не по чину. Все нос драла. Вчерась с утреца еще видела, как она воду на свои герворгины лила. На Тешечку мою плеснула, гадина! Кошечка мокрая вся домой прибежала. Никакой совести!
– Да нет, не могла она так уехать, – растерянно пробормотала Марина больше для себя, чем для бабки Нюры.
– Ой, а ты прям все зря к ней подлизывалась, дурная башка! Нужна ей такая, как ты, дворня, как же! Плевать она на простых хотела. Небось, батяня твой хорошо ей отвалил, чтобы сопли дочурке подтирала. Да только чего ж от этой гордячки ждать? Ясно дело, кинула она тебя.
Девушке надоело слушать гадости, она развернулась и направилась к своему дому. Панфильевна еще что-то мерзкое кричала вслед. Но прежде, чем вошла в подъезд, Марина вдруг поняла страшную вещь: что, если старая учительница просто не в состоянии подойти к двери? Что, если ей плохо? Что, если…
Додумывать мысль она не стала, уже через секунду мчалась на улицу Генерала Карайского к тревожному столбу.
Новшество это появилось в Ухарске не так давно, Марина помнила, как столбы устанавливали. Столбами в полном смысле они не были – ей по плечо. На каждом – три рычага: красный, желтый и синий. Дернешь красный – в пожарном приказе о беде узнают, даже адрес столба определят и быстро приедут. Желтый – полицейский, а синий – скорой врачебной помощи. Вызывать карету с медиками смысла не имело, пока квартира заперта, так что Марина дернула желтый рычаг. Пусть полицейские вскрывают. Уж как-нибудь объяснит она им, зачем это нужно.
Вернулась к арке, что во двор вела со стороны Карайского, заметалась в ожидании. И старших никого не позовешь: маменька сегодня на работе, в библиотеке, а это аж на Плещеевку бежать, если что. Да и что она может? Только охать да романы читать. И отец, как назло, уехал.
Двуколка с людьми в форме подъехала быстро. Тот, что посолидней, представился ни много, ни мало околоточным, Никитой Степановичем Сториновым. Был он мужчиной крупным, довольно молодым, лет тридцати, не более, и каким-то угрюмым. Выспросив у Марины, в чем дело, покривился. Девушка на второго глянула и поняла, что тот совсем мальчишка, ненамного старше ее самой. Видать, околоточный его ремеслу обучает, оттого на пустяковое дело и выехал. Хотя… откуда им заранее знать было, что оно пустяковое?
– Слесарь у вас там на углу Хлебной сидит вроде? – спросил недовольно Сторинов, и девушка кивнула. – Позови-ка его. Дверь-то открыть надо.
– Анастасия Петровна с третьего этажа…
– Что? – перебил мужчина.
– У нее вроде ключи запасные должны быть. Елизавета Львовна говорила как-то.
– Проверим, – буркнул околоточный и, едва не толкнув Марину плечом, первым вошел во двор.
Шагал он размашисто, девушка с трудом поспевала следом, даже бежать иногда приходилось. Но не отставать же! Страшно! Очень страшно было Марине за Елизавету Львовну. А Никита Степанович слов ее не послушал, пошагал прямо к деду Пантелеймону, что скобяную лавку на Хлебной держал и всякие слесарные услуги оказывал, да и позвал с собой.
А дед-то старый! Нет, человек он хороший, и работник тоже. Одно слово – мастер. Все его в округе уважали. Только куда ж ему за Сториновым угнаться? Пришлось околоточному шаг сбавить, под старика подстраиваться. То бежали, то ползти начали. А у Марины все внутри дрожало от страха и нетерпения. И думалось: «Вот сейчас, может быть, Елизавета Львовна от сердечного приступа умирает! Если поспешим, можем спасти, а мы еле ноги переставляем».
Но вот дошли, наконец, и Сторинов послал Марину за соседкой, прежде чем замок ломать. Анастасия Петровна распереживалась, сбежала по лестнице, как молодка, хоть была в летах да и дородна. Благо, ключи у нее и в самом деле нашлись. Участковый дверь открыл сам, вошел первым, велев остальным ждать. И вернулся быстро.
– Нет никого в квартире, – бросил досадливо. – Кто у нее часто бывал? Надо бы глянуть, не пропало ли чего.
– Я через день приходила, – ответила Марина.
Вроде бы должен был камень с души свалиться, что ни больной, ни – не приведи Всевышний – покойной Елизавету Львовну не нашли, а только стало еще страшнее. Ну не могла девушка поверить, что Ланская сорвалась невесть куда не предупредив, не извинившись, что нарушает договоренность, никому не поручив присмотреть за Геростратом и цветами.
В доме все было так же, как в последний Маринин визит. Ну, разве что миска кошачья пустой стояла да болотник грустно опустил разлапистые листики – не получил сегодня полива. Девушка не выдержала, на глазах у Никиты Степановича набрала воды в первую попавшуюся чашку и вылила под корни растения. Околоточный только рукой махнул.
Потом она внимательно осмотрела обувной шкафчик в прихожей, убедилась, что старая учительница ушла в легких открытых туфлях – вчера ведь еще солнечно было, даже жарко, это сегодня осень во всей своей дождливой красе развернулась.
– С ней точно что-то случилось! – едва не плакала Марина.
– В больницах ищите. Или в морге, – равнодушно посоветовал Сторинов. – Здесь состава преступления точно нет.
Он легонько подтолкнул девушку в спину, выгоняя из квартиры. Дверь запер и ключи отдал Анастасии Петровне.
– Да вы что, не понимаете?! – взвилась Марина. – У нее сын фельдъегерь, при государыне императрице служит. Да ежели бы что, ему бы первому сообщили, уже здесь был бы. А тут тишина такая. И кот пропал! Наградной импер-кун!
– Ну вот что, барышня, – начал заводиться околоточный. – Вы мне тут страстей на пустом месте не придумывайте! Ни больных, ни покойников, ни следов кражи со взломом в квартире нет. Остальное – не по моей части. Хотите искать невесть кого, невесть где и невесть зачем – это не к полиции, это к частному сыщику. Вон, на Каменистой как раз один такой обосновался. То-то он вам обрадуется!
И, круто развернувшись, пошел прочь.
– Да брось, девонька, – погладила Марину по голове Анастасия Петровна. – Кабы что, уже узнали бы. Это хорошие новости долго идут, а как дрянь какая случается, так тут же языки длинные по ушам разносят. Небось, и вправду Елизавета Львовна к сыну подалась. Может, известие какое получила, вот и сорвалась. Ты это… как цветы-то ее поливать, знаешь?
– Она мне показывала, но боюсь, не все помню, – Марина тряхнула головой, стараясь не расплакаться от злости.
Околоточного хотелось прибить. На худой конец, дать в морду. И почему барышням так вести себя не полагается? И папа уехал…
– Ну хоть как-то. На вот, возьми тогда ключи. Уж тебе-то она точно доверяет. Заходи, присмотри за цветочками. А то, может, и котейко ее вернется. Коты ж, они такие, загулять могут только так.
– Спасибо, – выдохнула девушка. – Зайду завтра обязательно.
Дома было тихо и пусто. Оно и понятно: мама в библиотеке, Ванька, брат младший, небось, как из гимназии вернулся, так и умчался без присмотра. Ему только дай с дружками полоботрясничать. Марина пожалела, что не застала Анфису. Молодая, подвижная, спорая женщина прибирала и готовила у них в понедельник, среду и пятницу, надолго не задерживалась, еще несколько семей обслуживала, к троим, а то и к четверым успевала за день. Вчера она как раз должна была быть у Елизаветы Львовны. Вот бы спросить, видела ли. А где сейчас эту неугомонную искать, Марина представления не имела.
В комнате ждали учебники, нужно было на завтра почитать землеописание, выучить новые слова иглитанского языка, разобраться с физикой. Хорошо хоть задач не задали. Об истории Марина даже не вспомнила – и так знала. Но вместо того, чтобы сесть заниматься, она выдвинула самый нижний ящик письменного стола. В нем хранились старые альбомы с детскими еще рисунками и прочая тому подобная сентиментальная чепуха, которую маменька запрещала выбрасывать, хоть никогда и не пересматривала. Там, в глубине, под всем этим давно не интересным хламом, Марина сберегала свою главную тайну – дневник. Ему она поверяла самые сокровенные мысли и чувства – страхи и радости, обиды и победы.
«Мне не верят! Не верят! – писала Марина, и почерк ее, всегда каллиграфический, сейчас казался прыгающим и неровным. – Этот тупой околоточный не нашел состава преступления! А Елизавета Львовна – пропала! Не могла она уйти, не предупредив никого. Просто не могла!..»
Не выдержав переполнявших ее эмоций, девушка расплакалась. Оросив слезами, страницы дневника, она все же взяла себя в руки и занялась уроками. Но вот и они были сделаны. Заглянул брат, спросил, как дела, но Марина лишь отмахнулась. Потом пришла с работы матушка и изобразила такую усталость, что всякое желание говорить с ней пропало. Поужинав и повелительным жестом разогнав детей по комнатам, она и сама отправилась в кровать. С очередным романом.
А Марине не спалось. Прижавшись лбом к холодному стеклу, девушка всматривалась сквозь дождевые струи в темные окна квартиры Елизаветы Львовны. И тут знакомая тень мелькнула под фонарем. Таким огромным мог быть лишь один кот.
– Герострат… – прошептала Марина. – Герочка!
Плохо понимая, что делает, она, как была, в халате и тапочках, выскочила сначала в парадное, а затем и во двор.
– Герочка!
Кот, уже готовый перелететь через огороженный палисадник, чтобы попасть в форточку родной квартиры, остановился. Повел ушами, повернул голову. Увидев Марину, он помчался к ней гигантскими прыжками, врезался в ноги, едва не повалив, отчаянно замяукал.
– Герочка! – девушка присела, обняла кота. – Герочка, миленький, где же ты был? Где твоя хозяйка?
– Мау! – душераздирающе заорал импер-кун и подставил шею, словно хотел, чтобы его там почесали.
Рука девушки скользнула по ошейнику, что-то невразумительно зашелестело. Выхватив записку, Марина вскрикнула. Метнулась к фонарю, разворачивая подмокший листок. Слова, написанные неровно, чем-то, совсем не напоминавшим чернила, расплывались под каплями дождя устрашающе красными потеками. Только и сумела девушка прочесть, что «плену», «дом» и, кажется, «подвал», но в последнем она не была уверена.
Всхлипнув, Марина заметалась. Куда бежать? Нет, только не к презрительно-злобному околоточному. Опять на смех поднимет, не поверит. Еще решит, что она сама эту записку написала. Но… как он сказал? На Каменистой? Не часто ей доводилось бывать на этой улице, хоть и располагалась та довольно близко: гимназия в другой стороне, а лавок на Каменистой нет, только особняки, люди там живут Марине не знакомые.
– Гера, нам нужно к нему! К этому сыщику. Пошли!
Но кот, словно вымоталася до предела, вдруг пошатнулся и растянулся во всю свою немалую длину прямо на мокрой мостовой. И тогда Марина схватила его на руки и побежала, не чувствуя веса огромного зверя, не думая о том, как выглядит осенней ночью на улице в одном домашнем халате, не замечая, что тапочки насквозь промокли. В голове билась единственная мысль: «Только бы помог, только бы понял и согласился подождать с оплатой, пока папа не приедет».
