Текст книги "ГОНИТВА"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Генерал сверился с показаниями ксендза. В них уточнялось, что пан Ведрич в Воле оказался впервые. Находился он на момент прибытия в состоянии весьма плачевном, близком к смерти, в каковом был подобран на старой разоренной могиле у Двайнабургского шляха. Судя по всему, им же могила и была разорена. Тот самый невнятный "мужик", который Ведрича подобрал и привез в Волю, был стрыем[38]38
  Стрый – брат матери


[Закрыть] паненок Легнич и сердечным другом их покойного отца. Звался он Гивойтос, то есть «змеюка». Вел жизнь кочевую, но в Воле объявлялся довольно часто и присматривал за девушками. И, похоже, не бедствовал, потому как панны Легнич по поводу именин и костельных свят всегда получали от него дорогие подарки. Антонида отзывалась о Гивойтосе с искренней любовью, Юлия – ненавидела, хотя причины этому определить не умела. Возможно, ревновала к старшей сестре. С Ведричем вышло наоборот. Младшая Легнич даже призналась Клименту-Антонию на исповеди, что готовится выйти за последнего замуж.

Айзенвальда заинтересовал в этих рассуждениях почему-то не столько Ведрич (пусть там труп подымающий и головой рискующий); сколько этот бродячий дядюшка, о котором арендатор Крутецкий, в остальном многоречивый и скрупулезный, упоминал весьма и весьма сдержанно и осторожно. До причин такого поведения стоило докопаться. Переступив через ноги спящего Прохора, Айзенвальд залез в картотеку, но по Гивойтосу там ничего не значилось. В тоненькой папочке, посвященой паненкам Легнич, – тоже. Все листы были подшиты и пронумерованы; даже под сильной лупой, найденной в ящике, не отличались фактурой бумаги и сортом чернил. Из папок ничто не изымалось. В то же время Генрих не мог поверить, что "змеюке" удалось укрыться от недреманого ока "зайчика" Френкеля. Что тогда? Вот здесь – рыжим по желтому – Гивойтос. А в других томах – ни слова. Проведя руками по лицу и волосам до затылка, отгоняя усталость, Айзенвальд пообещал себе заняться этим, а пока возвратился к Ведричу. Дело становилось все интереснее.

В окошки девиц Легнич мятежник лазал недолго. На третью после своего появления в Воле ночь он исчез из спальни. Оскорбленная в лучших чувствах Юля ворвалась к сестре, но Антося спокойно спала, а аманта, в чем убедилась девица после обыска, в комнате не было. Объявился Ведрич только к следующему вечеру вместе с Гивойтосом и двумя закутанными в отрепья тетками, одна из которых на ногах не стояла. Стрый переговорил с Бируткой, после чего для гостий была вскрыта нежилая часть дома. Юля созналась ксендзу костела Христова в грехе любопытства. Она предприняла все, чтобы узнать, кого же это к ним привезли. То же интересовало Кундыса. Ему очень вежливо объяснили, что пан Гивойтос подобрал на дороге двух крестьянок, идущих на поклон к Остробрамской Божьей Матери и внезапно занедуживших. После чего арендатора отправили продавать излишки зерна и картофеля на Мозырскую ярмарку. В общем, опытная рука исключила соглядатая из игры. Юле, которую отправить было некуда, посчастливилось больше. Прячась и подглядывая то за углом гумна, то с сеновала, то с вышек самой усадьбы, она улучила миг и шмыгнула, едва не поломав ноги на трухлявой лестнице, в комнаты гостий. Тут протопили, появилась кое-какая мебель, даже зеркало, что для крестьянок было явно чересчур. Углядела Юля на ходячей девке почти новое ситцевое платье сестры. Болталось оно, как на колу. Девка сидела перед туалетным столиком и, тихонько напевая, расчесывала Антосиной же щеткой с перламутровыми накладками густые длинные волосы. Паненка Легнич поискала глазами ее подружку. Та лежала на сеннике, уставив в потолок острый нос. Глаза ее были закрыты, сквозь нездоровую кожу просвечивали кости, а голова оказалась почти лысая, с редкими пучками волос. Но убило Юлю даже не это, а исходящая от хворой вонь: так когда-то пахла издохшая и неделю провалявшаяся под полом крыса. Чтобы ее вынуть, пришлось взрывать доски. Но все равно вонь держалась еще долго, не спасли ни жженое перо, ни Антосины духи. Юля сглотнула и, повернувшись, наткнулась на Гивойтоса. Родственник промолчал, но назавтра на фольварке уже не было ни богомолиц, ни Ведрича, ни его самого.

Ксендз Климент-Антоний Юлю пожурил, назначил епитимью и отпустил грех. За Волей после его отчета наблюдение усилили. Но Гивойтос с Ведричем как сквозь землю провалились. А через неполный год одетая в черное Антонида Легнич каялась со слезами в том, что любилась с паном Александром. Дядя прознал и вмешался. Между ним и амантом случился двубой[39]39
  Двубой – дуэль


[Закрыть], и Гивойтос был застрелен. «Прекрасно стреляет, особо опасен при задержании.» Но и сам Ведрич не зажился. Погиб от укуса гадюки в двух шагах от поместья своей любовницы. Гордая девка Антонида сама обмыла и обрядила его и свезла, как между ними было условлено, в Яблоньки, к Анеле Кириенковой, молочной сестре Алесевой матери Катерины. Кириенкова похоронила Александра в родовом склепе князей Ведричей в некогда принадлежавшей последним, а после мятежа заброшенной Навлице. Той самой, где в День Всех Святых погрызли верников слепые волки. Круг замкнулся. Генерал отодвинул документы и потер слезящиеся глаза. До хруста в костях расправил плечи. Услышал, как похрапывает Прохор Феагнеевич, трещат оплывшие свечи и огонь в печи, мягко шлепает в зарешеченное окошко снег. Был второй час ночи. Айзенвальд привычно устроился на узком диване в смежном кабинете, накрылся собственной шубой. Но прежде, чем заснуть, еще раз прокрутил в голове возникшие у него после чтения вопросы.

Почему у блау-роты ничего нет на Гивойтоса?

Чью могилу вскрыл Александр Ведрич? Что из этого проистекло?

Кем были привезенные в Волю и так же поспешно скрывшиеся оттуда "богомолицы"?

Действительно ли причиной двубоя между Ведричем и Гивойтосом была честь панны Антониды?

Помогут ли ответы на эти вопросы исполнению поручения, данного Айзенвальду герцогом ун Блау?

И последнее: почему дело Алеся Андреевича не было закрыто по факту его гибели? Все. Это завтра…

Утро было мягким и серым, снег плотно залепил окошки и так замел внутренний дворик, что не хотели открываться входные двери. Проспавшийся Прохор, дуясь на Айзенвальда, стал растапливать печки.

– А не позавтракать ли нам? – спросил весело Генрих. – Пошлем в ресторацию? Или что-либо сыщется в шкапике?

Шкапик был встроен в стену задней комнаты, куда отправлялась на покой слегка подпорченная мебель и где можно было покурить, перекинуться парой слов и перекусить, для чего знаменитый шкапик и служил. В нем могли сыскаться пара-тройка яиц, сваренных вкрутую, горшок с квашеной капустой, луковица, огурцы и шкалик-другой водки. Матей Френкель про шкапик знал, но не препятствовал: все живые люди.

Писарь хмыкнул:

– Счас посыльного кликну. Не могу ж я посланца аж из самого Блаунфельда чем попадя кормить. Мне "З-зай…" пан ротмистр голову скрутит.

Айзенвальд полез в карман за ассигнацией.

Страниц в деле Ведрича оставалось немного, но они были весьма и весьма любопытны. Во-первых, там имелось свидетельство о смерти Александра Андреевича и подробный протокол осмотра тела. Блау-рота должна была иметь веские доказательства того, что один из серьезнейших врагов Шеневальда действительно пошел на псы[40]40
  Пошел на псы – сгинул


[Закрыть]. Имелась также выписка из церковной книги по акту захоронения. Но следующая страница заставила Айзенвальда открыть рот. Потому что труп Ведрича, совершенно живой и здоровый, в ноябре того же 1828 года уже пребывал на должности управляющего поместьем Краславка Витебской губернии, принадлежащим барону Адаму Цванцигеру маршалку Люцинскому и прочее. Блау-ротой вкупе с ливонскими «борцами с заразой» было проведено тщательное дознание на предмет родственников, двойников и тонкой игры Комитета «Стражи». По всему выходило, что Комитет пребывал в таком же, если не большем, недоумении.

Никаких двойников и близнецов… "Росту выше среднего, внешность обычная, волосы русые в рыжину, глаза серые, лицо округлое, приятное, кожа чистая, подбородок твердый, скулы высокие…" А вот особая примета появилась: "На икре левой ноги повыше косточки имеется шрам, похожий на след змеиного укуса." Кроме того, Ведрича проверяли на охоте, устроенной бароном Адамом: стрелял он действительно отменно.

Несколько раз по делам поместья Алесь выезжал в Вильню и был там узнан знакомыми, вежливо с ними здоровался и даже выпивал, но на несоответствиях пойман не был. А вот панне Антониде о своем воскрешении не сообщил и в Волю не заглядывал. Отметили дознаватели еще факт, что зимой делался Ведрич как бы нездоровым, сонным и вялым, чего раньше за ним не случалось. Зато после своей смерти стал вести жизнь почтенного человека и в крамоле замечен не был. Не считать же таковой отдание предпочтения домотканым свиткам и дегтю для смазки сапог. Анна Карловна (кличка Лебуш), экономка краславского дворца барона Цванцигера, сообщала также о тонких чувствах, вызванных Александром Андреевичем в племяннице пана Адама девице Франциске-Цецилии Цванцигер, от коих управляющий благородно отмежевался.

Айзенвальд отметил некую скудость последних сообщений, словно велись они людьми крайне усталыми и лишь по обязанности. То и дело в отчетах мелькали дыры, словно пан Ведрич отводил шпикам глаза. Вчера ночью генерал столкнулся с подобным, читая про Гивойтоса. Это настораживало.

Скрипел в углу гребешком Прохор Феагнеевич, расчесывая бакенбарды и усы. Вид у него, разглядевшего Айзенвальда при дневном свете, был, как у потерявшей нюх собаки. Но по профессиональной привычке старый писарь вопросов не задавал. Через полчаса, отодвинув бумаги, сидел Айзенвальд с Феагнеевичем за столом, отдавая должное свиным ребрышкам под сметанным соусом и белому борголе из похожей на баранку здешнего литья бутыли. Писарь предпочел привычный мерзавчик из шкапика, опрокинул стопку и парил оттаявшей душой. Небрежно растрепал тщательно расчесанную бакенбарду и с хитринкой взглянул на гостя:

– Ну спросите, господин посолец. Вижу же, неймется.

Айзенвальд фыркнул в тарелку. Его словно несло: озарение, кураж. Со щелчком станет на место последний кусок мозаики, и он будет знать.

– По какой причине часть сведений не попала в документы?

– Невозможно.

Генерал тоже знал: невозможно. "Зайчик" Матей из любого душу вывернет и разложит на блюдечке во благо родины. Но факт имел место быть. Подлый факт. Не по трусости, не по нерадению; тогда почему? Опять "паршивый лейтавский романтизм"?

– Не за гонцом ли сочили[41]41
  Сочили – следили


[Закрыть], пане?

Айзенвальд, поражаясь собственной глупости, едва не сплюнул на стол.

Паненка Юлия Легнич ворвалась, шваркнув дверью об угол стола. Прохор Феагнеевич недовольно засопел, но смолчал. Айзенвальд, сделав вид, что тонет в бумагах, рассматривал гостью сквозь ресницы. Паненка принесла с собой запах снега и легких, очень хороших духов. На этом ее сходство с незнакомкой из поезда заканчивалось. Нарочито распахнутая шубка обнажала пышные плечи и грудь, приподнятую расшитым корсажем. Шею охватывало фамильное серебряное ожерелье, которое, по чести, должна была носить Татьяна Дмитриевна, законная супруга майора Батурина, а не его любовница. В рыжих, модно уложенных волосах возмущенно подпрыгивал эгрет из перьев серой цапли. Тоже не дешевое украшение. Платье было из ршанского голубого атласа с разводами. Айзенвальд отметил, что у девицы хороший вкус и немалые амбиции. Единственное, что претило в панночке – высокомерие и излишняя полнота. Юльке еще не исполнилось восемнадцати, а выглядела она на все двадцать пять. Впрочем, многим нравятся женщины в духе Рубенсовских Венер.

Паненка Легнич с треском разложила и сложила костяной веер.

– Черт возьми! Как это понимать?!…

– Цыц! – рявкнул писарь.

Юля широко распахнула рот:

– Свинья! Я буду жаловаться! Мне даже сесть не предложили!

– Паненка не понимает, куда попала, – с бесцветной интонацией произнес Айзенвальд. – Это блау-рота.

И с немалым удовольствием заметил, как дрогнул розовый ротик, готовящийся извергнуть очередную порцию брани.

– Ой!…

– Совершенно верно, панна… – генерал сделал вид, что вчитывается в бумаги, – Легнич Юлия Вацлавовна. Будем говорить?

– Я ничего не делала!

– Да? – саркастически переспросил он. Неспеша перебрал документы на столе.

Юлька топнула сапожком:

– Да!!

– Прекратите кричать и сядьте.

– В чем меня обвиняют? Эта стерва Антося…

– Интересно. Как давно вы встречались с сестрой?

– Месяц. Или два… – Юля покусала губы. – Я за нее не отвечаю!

– Конечно, нет, – утешил Айзенвальд. – Я вызвал вас по совсем другому делу. Панна Легнич Юлия Вацлавовна, вы обвиняетесь в совращении шеневальдского боевого офицера… м-м… Батурина Никиты Михайловича в пользу антиправительственной подрывной организации. Ваши родители были расстреляны, как мятежники?!

– Да. То есть, я маленькая была.

– Это не имеет значения. Вы признаете вину?

– И что? – подбоченилась Юля. – Мы с Китом любим друг друга… при чем тут мятеж? И не зовите меня "Легнич"! Это вульгарно.

– Очень хорошо, – Айзенвальд с шумом отодвинул бумаги. – Подтвержденное при свидетелях прелюбодеяние. Даже за недоказанностью участия в заговоре самое меньшее: публичное костельное покаяние и насильственный постриг. Либо: конфискация вида на жительство и полицейская регистрация в качестве публичной женщины с определением в один из домов терпимости. Либо: тюремное заключение сроком до…

Паненка побагровела:

– Вы права не имеете!!

– Не вам рассуждать о моих правах. Прохор Феагнеевич! Сведите девицу вниз.

– Вы…

– Веди себя смирно, милая, – писарь звякнул у пояса ключами.

Юля, пылая от негодования, все же пошла за ним.

Заключенных никогда не содержали в здании блау-роты. Для этого использовались пустые кельи Бернардинского либо Доминиканского монастырей. Но подвал имелся. И писарь по просьбе Айзенвальда сумел его подать выразительно и просто. Освещенные тусклым фонарем сырые каменные стены, голый топчан, наручники на столе. И с писком метнувшаяся под ноги крыса.

Девица взвизгнула. Как и планировалось.

– Присаживайтесь, панна Легнич, – вежливо предложил Айзенвальд. Она бросила взгляд на окружающее, содрогнулась и села.

– Прохор Феагнеевич…

– Панночка, ручки, прошу, – писарь открыл наручники.

Юля вздрогнула, позеленела и осунулась по стене.

– Ну вот, ну хорошо, – бормотал писарь ласково, обрызгивая паненку из жестяного чайника.

Генриху же было смешно и досадно. Мог бы и учесть, что девицы такой комплекции часто страдают грудной жабой[42]42
  Грудная жаба – старинное название стенокардии


[Закрыть], ладно, не померла. А с другой стороны, стоило Юлю за все ее выверты примерно наказать. Не повезло Антониде с сестрой.

– Будем дальше запираться?

– Никакой организации не знаю.

– Положим. Расскажите-ка мне про своего дядю.

– Он умер, – Юля платочком отерла лицо.

– Не так быстро. Прохор Феагнеевич…

Писарь вынул перо, чернильницу и толстую стопку бумаги.

– И что со мной будет? – спросила панна Легнич жалобно.

– Ничего не будет, – подул в усы Феагнеевич, – ежли ты, милка, перестанешь кобениться и выложишь все, как на духу.

Покосился на Айзенвальда:

– И на твои шашни с майором господин генерал глаза закроет. Вняла?

Юля заговорила медленно и монотонно. Похоже, девушка "поплыла". Теперь достаточно было просто ее слушать, не задавая уточняющих вопросов и никак не выражая отношения к сказанному – тогда человек наговорит много такого, чего в другое время ни за что бы не сказал. Писарь старательно скрипел пером. Айзенвальд внимательно слушал, не перебивая, даже когда Юля пускалась в посторонние многословные рассуждения. Потом, перечитывая допросные листы, он будет отделять зерна от плевел, рассуждать, где девица была откровенна, где соврала, где просто умолчала, и насколько все согласуется с уже построенной в голове схемой событий. Прервать допрашиваемую сейчас вопросом или просто сомнением – исказить картину и сбить с мысли, того пуще, заставить замкнуться. Или подстроить под себя ответы – из-за ее страха или желания угодить, или того и другого сразу. Заранее судить, где на самом деле спрятана истина – верх непрофессионализма.

"Алеся нашел наш слуга, Янка. Он живет у нас в доме, ну, сколько себя помню. Отвечает за все про все, а мы его кормим. Нам платить нечего. Да и… – Юля презрительно пожала пухлыми плечами, очевидно, выражая сомнение, достоин ли этот Янка уже оказанной ему великой милости за так служить паненкам Легнич. – В тот день он взял коня с телегой у нашего арендатора Костуся, чтобы отвезти на рынок яблоки. Мы у Костуся коня берем, своих у нас нет. Представьте, арендатор богаче панночек…" Тут Юля промокнула платочком глаза. "Только до рынка так и не доехал. Вернулся белый и стал голосить, что человек у креста помирает. Ну, всем в округе ясно, у какого креста. Крест тот жемойский, особенный, старый, поворот на столицу отмечает. Лет триста там стоит, чтоб не соврать. Ну, взвалил бы больного на телегу да в город завез. Совсем он без мозгов. И Антя… Нет бы, его унять и в Вильню отправить, деньги-то нужны, а времечко капает… Да еще дядька дома случился!"

Кинув дома испуганного Яна, Антя с Гивойтосом унеслись, как на пожар и через час примерно вернулись. В телеге, на сене, лежал молодой совсем парень, рыжеватый, кудрявый, одетый, как пан, вроде целый, только очень бледный и в обмороке. Дядька с племянницами втащил его в дом и быстро уехал, а Антя с Юлей стали приводить Алеся – он им потом сказал, что зовется Алесь, прежде они паныча этого никогда в жизни не видели – в чувство. Но он до вечера пролежал, как каменный, несмотря на все старания, на уксус, воду, вылитую на лицо, и Бируткины заговоры. Бирутка, это стряпуха, уточнила Юля. Вчетвером они жили, больше никого. Часть дома держали запертой, так как крыша просела и денег не было чинить, да и прибирать тяжко. Не то что при родителях.

Антя очень за парня боялась, что не очнется да перемерз за ночь на холодной земле, уже хотела за доктором посылать. Или за ведьмой, часах в двух от них в Крейвенской пуще ведьма живет. Юля там сама не бывала, только слышала. Вроде, как совсем безумная, но лечит хорошо, мертвого, баяли, может поднять. Только ж паненка понимает, что это враки…

Покосившаяся дверь была отворена на болото и, как кисеей, задернута прядями дождя. Дождь бил в подорожник, проросший на пороге, мягко стекал в подставленную девичью ладонь. Айзенвальд шевельнулся, и хозяйка избушки обернулась.

– Севе… Ульрика… – прошептал Айзенвальд разочарованно. Она вздрогнула, мокрой ладонью провела по глазам.

– Не трогай меня, солдатик. Не обижай убогую.

Айзенвальд сердито встряхнул головой, отгоняя воспоминание. Привалился к столу, положил подбородок на скрещенные руки, отметив, что надо бы побриться.

"…Как будто у них лишние деньги есть, – вещала Юлька. – Дядя, тот мог бы и сыпануть от щедрот, хоть на больного, все ж таки королевских кровей. Не Алесь, про Алеся паненка не знает, а дядя. Не то от Жвеисов, не то от Гядиминовичей, да как же, дождешься от него, пожалуй; змеюка, хотя, конечно, о покойниках так говорить грех. Так правда же, каждую золотовку высчитывал…"

Недоумевающая Юля поинтересовалась у сестры, откуда той известно, что незнакомец ночь провел вне дома. Да, кстати, к телеге, когда они вернулись, был привязан за недоуздок буланый конь, верховой чистых кровей, Юля разбирается. Ее Кит за это полюбил, он сам до коней охоч весьма. Кстати, чтобы господа из блау-роты чего не думали, Юля не от хорошей жизни в содержанки пошла. Никита-то ее любит, только с Ташинькой, супругой своей, разводиться никак не собирается. (Тут Айзенвальд с Феагнеевичем сочувственно покивали). Так вот, – вернулась из любовных пенат панночка, – Антя сестре отвечать не стала. И пришлось Юле подслушивать, когда Антося с Бируткой откровенничали. Да не тогда, когда Алеся в первый раз привезли, а позже. Вот только Юля запамятовала, когда именно: то ли когда пан Ведрич, Алесь, то есть, дядьку на двубое застрелили и к Антосе-невесте прибежал каяться, то ли чуть позднее – когда его змея укусила. Антя, Юля фыркнула, всегда доверяла прислуге больше, чем родной сестре. Ну, Юля подслушала. Оказалось, молодой человек не так себе в поле оказался и не с коня от нервов упал. Потому как нашли его около разрытой могилы. То есть, не под самим крестом, а чуть поодаль. Место приметное, еще камень на могиле лежал. И ходу от Воли не так чтоб слишком много. Бирутка маленькую Юлю туда часто водила, свечку на камень ставила и цветочки клала, и все приговаривала, что "надо молиться за врази свои". Юля все никак не могла понять, что это за "врази". Но на камень охотно лазила – за что и получала крапивой. Ну, она Бирутку за мать считала, огрызаться стала поздней. Так о могиле. Юля читать тогда не умела, а позже камень порос мхом, и имя стало не разобрать, а вот выбитый над ним крест хорошо помнит.

Айзенвальд, вдруг переставая слышать, втянул в себя воздух. В холодном подвале отчего-то сделалось жарко и нечем дышать. Захотелось сорвать шейный платок, раздернуть ворот, уйти во двор, под снегопад. Боже ты мой, завтра же он поскачет, в ноги поклонится стервозной Бирутке за эти свечки и эти цветы.

…Юля и у сестры пробовала о могиле спрашивать, после чего та с Бируткой поругалась чуть ли не насмерть, все кричала, что стыд молиться за убийц, что б там в Библии ни говорилось. Что мамы с отцом этой твари Антя не простит. Бирутка губы поджала и Юлю больше с собой не брала. А к могиле все равно ходила, наплевав на хозяйкин гнев. Антя потом ревела и прощения у стряпухи просила. А Юля держала ушки на макушке, и прознала легенду о некоей панночке, что была при прошлом бунте вроде как любовницей немецкого генерала… И от великой любви выдавала ему мятежников. И почтенных панов, навроде Юлькиных родителей. Вроде как другой офицер застрелил эту панночку из-за несчастной любви. Или толкнул в полынью, а поместье сжег… Юля потом долго тайком играла в эту романтическую историю, представляя себя то панночкой, то злым офицером на коне с пистолетом в руках.

Айзенвальду почудилось, что перо Прохора скрипит уже не столь усердно. Взглянул – только показалось. Писарь даже язык от старания высунул, перо летало над бумагой. Что ж, опыт у старика немалый.

Янка, слуга Легничей, меж тем вела Юля, выехал из дому до свету – чтобы к утру на рынок поспеть. Но полня ярко светила, и путь известный. Волков Януш не боялся – осенью они не нападают. Лихих людей – и того меньше. Всех их Гонитва повывела. А самой Гонитвы страшно, конечно, да Януш парень честный, к имше ходит что неделю и гонцов чтит, да и болота на той дороге нет. Трюхал себе помаленьку, дремал. Потом конь заржал, тоненько, точно плакал. Януша чуть с телеги не снесло. Тут тебе и разрытая могила, и покойник под крестом. Парень поначалу решил, что это навка-панночка вылезла, да крест ее дальше не пустил.

Айзенвальд не выдержал, поднялся, стал расхаживать по подвалу: три шага от стола до двери и обратно. Словно так мог заглушить в себе боль.

Раскачивался подвешенный на крюк фонарь, колыхалось за закопченным стеклом пламя, метались, дергались по стенам и сводам тени.

…Но собрался с духом, плеть прихватил и подошел к покойному. А тот еще дышал. Януш его на телегу положил, а лошадь не идет. А еще слуга разглядел на краю разрытой могилы кубок, серебрился тот под луной, и лопата воткнута была, а камень на сторону повернут. Землей сырой воняло, не приведи Господи, такие страсти. Так Януш коня выпряг и охлюпкой домой погнал, Антосе сказывать. Ни телеги, ни яблок хозяйских не пожалел. Вообще-то, брать чужое у лейтвинов не в обычае, хотя сейчас переменилось многое… Так вот, могилу раскапывать смысла нет раньше полуночи, не дастся клад. А тогда октябрь уже был, светает поздно. Хотя жара тогда стояла – как в августе, но все равно ночью уже не то. Вот и выходит, пан Ведрич пролежал под крестом часа четыре, не меньше, и перемерзнуть должен был здорово. Антя по секрету надеялась, что он в Воле болеть останется, и она за ним ухаживать станет. Он ей сразу глянулся. Юле, кстати, тоже глянулся, только кто ж о младшей сестре подумает… А этот не чихнул даже. Все с него, как с гуся вода. И в окошко к Анте после лазил. А могилу раскапывал из-за клада непременно. Потому как не сказать, чтоб очень богатый, хотя обхождение имел княжеское. Уж на что Бирутка злющая, а и к той ключик нашел. Чтобы клад взять, надо после полуночи могилу вскрыть, навья серебром или крестом пугануть и место его занять. И не пускать в могилу до петухов, пока тот не пообещает клад отдать. Только, видно, не повезло Алесю. Навка сильно шустрая попалась. Ладно, хоть уцелел… И нечего хмыкать, раскипятилась на писаря панна Легнич. Можно подумать, в Шеневальде покойники не подымаются. Генрих удивился: а ведь немало похожих легенд о встающих из могил мертвецах существует хотя бы в Блау, в мрачных дюнах Балтии. Только генерал, пока это не коснулось работы, значения легендам не придавал.

Как ни странно, именно удивление помогло ему овладеть собой. И Айзенвальд совершенно спокойно выслушал, что могила оказалась пуста, если не считать гнилых разломанных досок домовины да нескольких лоскутков одежды либо савана. Вроде место глухое, а все одно в окрестностях про то много судачили. Но недолго. Похоже, рты им всем кто-то заткнул. Что сталось с покойной и была ли она вообще, все трое: Антя, Гивойтос и Ведрич – молчали. Если вообще знали. Только дядька на второй день от появления в доме Алеся могилу зарыл и камень на место вернул. А в ночь до этого они куда-то уезжали, Юля обычно спит крепко, но тогда ее снедало любопытство, и она подглядывала и подслушивала. Но вдогон за мужчинами не отправилась, они ускакали верхами чуть прежде полуночи, будто черти за ними гнались. А утром вели себя, как ни в чем не бывало. Тогда же, распаляя Юлькино воображение, явились в их доме странные богомолицы.

Ничего нового, отличного от того, что генерал уже прочитал в бумагах, Юля о гостьях не сказала. Утомительный допрос подходил к концу. Про двубой между паном Ведричем и дядькой младшая панна Легнич знала немногое. То, что подсмотрела и подслушала. Мертвым Гивойтоса сестры не видели и не хоронили, просто темной ночью через год примерно после своего первого явления в Воле Алесь тихонько постучал в шибу. Дело привычное, несмотря на ворчание дядьки, Ведрич с Антей встречались, и та замуж за него идти уперлась, на козе не объедешь. Но когда Александр появился в этот раз, об амурах речи не шло. Рубаха у него на груди вся была залита кровью. По его словам, они с дядькой стрелялись с десяти шагов, а потом Алесь кинулся к нему поддержать, думал, тот только ранен. Там и выпачкался. Антося-скромница рубаху кинула в печь, дала Ведричу Янушевы лохмотья переодеться и тут же от дома жениху отказала. Панна! Что не помешало его потом хоронить. На осторожный вопрос, не пришлось ли панне Юле позже с покойным встречаться, она покрутила пальцем у лба: может, две глупые девки, да стряпуха, да слуга-полудурок мертвого от живого не отличат, произнесла она саркастически, но тело же паны из полиции осматривали. Неужто пан генерал в них сомневается.

И тянули же Прохора черти за язык!…

Айзенвальд уточнил некоторые детали о Гивойтосе.

– Ваш дядя – гонец? – видя, как она мнется, спросил напрямую. Младшая паненка Легнич приподняла ровные брови. Про дядьку Юля, похоже, знала немногое. Никакой не гонец. Куда ему. Вроде как ездил по каким-то торговым делам. По крайней мере, больше трех дней на месте не сидел. Но и денег особо не считал. Вот только с племянницей не делился. Не остановись в доме майор Батурин, едущий по служебной надобности, да не предприми она некоторые заходы, да, так и ходила бы по сю пору в старье, перешитом из занавесок, и картошку жрала.

– Пан Гивойтос занимался подрывной деятельностью? – вернул ее на землю Айзенвальд.

Как ни странно, Юля спорить не стала, глаза разозленно сощурила: может, и занимался, только перед ней в том исповедь не держал. Ему все Антя на шею вешалась, вот пусть ее и спросят. Хотя в завещании не вспомнил даже. При всей ихней любови.

– Стоп. Вот тут подробнее.

– А что подробнее. Я в город на читку не ездила.

А Антя вернулась как собака побитая, Бирутка дозналась только, что поместье Гивойтоса в Крейвенской пуще с немалыми угодьями и все прочее имущество движимое, недвижимое и в ценных бумагах досталось посторонней женщине. Может, дочке пана, может, любовнице. А когда стряпуха потребовала назвать ее имя, "чтобы глаза стерве выцарапать", Антося велела ей помалкивать. Ушла к себе и там рыдала в подушку. При людях эта не заплачет.

Писарь сердито запыхтел над своими бумагами. Хоть так выказал, насколько Юлино поведение ему противно.

– Вы не пробовали завещание опротестовать?

– Пробовала! – отозвалась Юля неожиданно. – Уже здесь, в Вильне, Кит… майор Батурин ходил со мной к адвокату. Документы составлены по всем правилам, хранятся в нотариальной конторе "Йост и Кугель". Только за ними так никто и не обращался.

Мелко закололо в левом плече – где был шрам от повстанческой пули. Айзенвальд плеснул из чайника в граненый стакан остатки воды, врастяжку выпил и лишь тогда спросил:

– На чье имя было составлено завещание?

Сказать, что Юлин ответ произвел действие разорвавшейся бомбы – не сказать ничего.

– Вот здесь подпиши, и здесь. Каждый листик. Умничка. Идем выведу.

И тихим шепотом:

– Господин посолец, потерпите?

Генрих нашел в себе силы кивнуть. Упал за стол. Подтянул последний подписанный Юлей допросный лист. Вдохнул знакомый чернильный запах. Вгляделся, напрягая глаза.

– На чье имя было составлено завещание?

– Какой-то панны Маржецкой, Северины. Ненавижу.

Очень быстро вернулся Прохор с полным чайником в одной руке и неуставным узелком в другой. Вынул из карманов мундира две стопки толстого зеленого стекла и две вилки. В узелке оказался горшок с солеными маслятами. Писарь наполнил стопки из чайника:

– Выпьем, пане генерал! Надо выпить.

Глухо звякнуло стекло. Гданьская водка мягко потекла в желудок, позволяя хотя бы согреться.

– Еще по одной. Полегчало?

Айзенвальд кивнул и, рассеянно ловя в горшочке ускользающий гриб, спросил:

– А что такое Гонитва?

– Стервозная девка, – писарь расчесал пальцами бакенбарду. – Гонитва, пан Генрих? Се такая легенда про неупокоенных мертвых, стражу ткачей. Тех, что гонцы, если пан знает. Будто, если кто такого гонца обидел, а тем пуще, убил, как ни ховайся – а однажды переймут по дороге, в поле за городом, в пуще или, того страшней, на болоте. Окружат, конные, и будут гнать, пока сердце не лопнет. Или так просто, от одного страха, помрет. А потом сам окажется среди них. Страшное это дело, я вам скажу, пане генерал.

– Ты их сам-то видел?