Текст книги "ГОНИТВА"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

У края воображаемого листа встали каллиграфически прописанные имена паненок Легнич. От Антоси шла яркая зеленая стрела любовных отношений к пойманному в красный круг Александру Андреевичу Ведричу. Этот успел много где наследить, потому закономерно занимал самую середину. Обратную стрелку Айзенвальд указывать не стал – он был вовсе не уверен во взаимности, скорей бы предположил, что Алесь Антониду использовал. Жирная коричневая линия связала Ведрича с поднятой им навкой. Под линией обозначилась дата: октябрь 1827. Надпись "Северина" разбрызгалась кляксами, от промокашки на бумаге остались серые пятна. Овладев собой, чуть ниже родного имени приписал Айзенвальд в воображении "мор, глад, смерть". И протянул штриховые черты к кружку "Лискна" и рисунку зеленых бус. Бывает так, что самые желанные видения посещают на краю могилы – так что слышал ли он голос панны Маржецкой, отгонявший волков, и ее ли видел в зеркале, отлеживаясь в странном доме, Генрих утверждать не рискнул. Такой же робкой оказалась черта к "Навлице", но это искупил узел уверенных синих линий от Ведрича (похоронен), Антоси (хоронила, волки), Морены (волки).

К гнилушечному ружанцу потянулась линия от "Морена" (понизу отмеченная теми же мором, трусом, гладом). Две голубоватые штрихованные черточки, обозначавшие неуверенность, повели от "Анти" к "Морене" и ожерелью. Конечно, панна Цванцигер узнала женщину на миниатюре, как свою незнакомку с моста. Но Антонида Легнич была очень похожа на Северину, Айзенвальд сам это сходство отметил, и не стоило исключать, что, бросая в воду камешки из ожерелья, забредшая в Краславку Антонида выражала ярость к неверному жениху. Ведь эти два года, считая его мертвым, она не кидалась в волколаки-повстанцы… Рядом с девицами Легнич возник траурный круг "Гивойтос", подписанный гонец? Генерал отметил, что мертвым Гивойтоса ни племянницы, ни слуги не видели и не хоронили. Гибель последнего подтверждало лишь устное свидетельство князя Александра Ведрича. Завещание же вступило в силу согласно воле завещателя по факту его шестимесячного отсутствия.

От Гивойтоса протянулись две родственные линии к паненкам Легнич, штрихованная черта к Северине и черная толстая полоса взаимной ненависти в центр – к князю Ведричу. Здесь же пока были одни вопросы. Как и насчет "мора, глада, труса", предсказанных комитетом "Стражи" и беглым крестолилейцем. В отличие от провинции, Вильня, видел отставной генерал, жила совершенно спокойно, несмотря на то, что свою навку Ведрич поднял (если поднял) три года назад. Возможно, заказанные Генрихом в разных ведомствах документы точнее ответят на это, он получит подробный расклад по странным смертям, безвестным исчезновениям и вообще любым случаям, которые можно определить, как загадочные, те, которые походя не спишешь на волков и инсургентов. Но большинства отчетов придется ждать не меньше месяца – и это в лучшем случае. Пока доедут посланцы, пока втолкуют местным властям, что это жизненная необходимость, а не очередная придурь столицы, пока вернутся. И что угодно может задержать их в пути. Айзенвальд вздохнул, стирая мысленный рисунок. Прикрыл глаза. Свеча громко затрещала, заставив вздрогнуть. Какой-то дерганый ты, генерал, подумал он.

Какое-то время Айзенвальд еще провел в салоне и собирался уже уходить, когда виржинель отозвалась звоном на размашистые шаги. Перед отставным военным стояла Франя – целеустремленная, взлохмаченная и покрасневшая, что было заметно даже в полутьме.

– Какое счастье! Вы еще здесь, – произнесла она отважно и перевела дыхание.

Генрих подвинул ей кресло.

– Нет! А то я струшу. Это не могла быть панна Маржецкая!

Айзенвальд отшатнулся, всхлипнули придавленные ладонью клавиши. А Франя стиснула кулачки у полной груди:

– Это был не призрак, понимаете?!…

– Вы так часто общаетесь с призраками? – переспросил Айзенвальд глухо. Больше всего на свете ему хотелось уйти, запереться у себя в кабинете и напиться там до свинячьего визга. Слишком, невероятно тяжелым был день.

– А если даже она, – вела свое Франя, – то она ведь… гораздо старше.

– Да, – губы Айзенвальда дернулись в кривой усмешке. – Ей было бы около сорока. Для вас старуха.

Франя, обогнув его, легко коснулась костяных клавиш – будто кошку погладила.

– Она… та девушка на мосту… была живая и очень несчастная. Я знаю!

– Это делает честь вашему нежному сердцу.

Франциска-Цецилия гордо, как породистая кобылка, вскинула голову:

– Не вздумайте меня разозлить. Все равно у вас не получится. У братьев не получается.

– А сколько у вас братьев?

– Четырнадцать! Правда, только двоюродные. Но это неважно.

– А родные?

Она помотала лохматой головой:

– Нет. Никого. Мама умерла. А отец меня бросил. Вот все, – она опустила голову.

– Я не хотел вас обидеть, панна Цванцигер, – Айзенвальд поймал вздрогнувшие пальцы и поднес к губам. – Просто я очень устал. День был длинным.

Франя вздохнула:

– Я понимаю.

Осененный внезапной мыслью, подбирая слова, как места в трясине, куда ступить, чтобы не увязнуть с головой, отставной генерал произнес:

– Быть может… эта паненка на мосту… была чьей-то отвергнутой невестой?

Пальцы Франи в его ладони дрогнули. Она выдернула руку и поднесла ко рту:

– Господи… Боже мой… что я наделала!!

– Франя, Франечка! – Айзенвальд обнял расстроенную девушку, как мог бы обнять собственную дочь. – Чем я могу вам помочь?

Теперь достаточно было только утирать мокрое сопящее личико, доверчиво уткнувшееся в грудь, и слушать. Генрих проклял себя за цинизм. Но и уйти не мог. Потому что любая невзначай брошенная девушкой фраза могла приблизить его к Северине.

– Але…ксандр Андреевич… В-ведрич, наш… дяди управляющий. Осенью, в конце октября, отпросился жениться и внезапно за-заболел… А мы… а я, – Франя отстранилась, платочком вытерла лицо и отчеканила:

– Я обязана была отыскать его невесту. Предупредить, что он не виноват. Но мы ничего про нее не знали: ни кто, ни откуда. И я не знаю теперь, что она думает.

Не заботясь о приличиях, Айзенвальд рухнул в кресло. Сообщение панны Цванцигер все в корне меняло. Выходит, Легнич Антонида Вацлавовна отыскала пропавшего жениха, и тот все же согласился на ней жениться. И по дороге на свадьбу слег. Так основательно, что не предупредил невесту? И она с отчаянья решила податься в волколаки? И заодно, что бы там ни утверждал ксендз Горбушка из Навлицы, спасла Айзенвальду жизнь? После старательно прикинувшись, что его не помнит? Или все же невеста не она? А кто? И как быть в таком случае с "бритвой Пьера"?

Генрих покрутил головой в ставшем вдруг тесным вороте. И ведомство Зайчика все эти любощи прощелкало. Да-а… Интересно, где прячет Антося зеленое ожерелье? И как это Юля при своем патологическом любопытстве его не сыскала и не упомнила? Сделав в уме заметку о повторном допросе младшей панны Легнич и обыске на ее квартире, Айзенвальд спросил у Франи:

– А почему вы не искали что-либо о невесте в бумагах пана Ведрича?

Франя вскинула подбородок:

– Это низко. По-полицейски.

Похоже, она во мне разочарована, усмехнулся себе генерал, только бы не замкнулась… А в бумагах болящего уже не иначе покопалась экономка краславского поместья Анна Карловна, и записи в блау-роту доставить должны были давно, четыре месяца прошло. Только в папке Ведрича их нет. Где тогда? Так дойдешь до присутствия подрывных элементов в ведомстве по борьбе с политической заразой. Генрих тряхнул головой.

– Прошу извинить меня, графиня. Но неужели… пан управляющий до сих пор настолько болен…

– Он спит, – сказала Франя горько.

– Простите, как?…

– Он спит!

Она дернула и отбросила горсть шариков – бахромы своей кисейной шали.

– Он уехал 22 октября, такой счастливый… А к вечеру его привез лесничий, нашел беспамятного в двух часах езды от Краславки, по дороге на Вильню. Але…ксандр Андреевич за кустами у обочины точно отдохнуть прилег, конь пасся рядом. Все вещи были при нем, на теле – никаких ран, и седельные сумки никто не трогал.

– А… рядом с ним не было отпечатков копыт?

– Были, конечно, – Франя посмотрела на Генриха, как на сумасшедшего. – Там же его Смарда топтался.

– И не больше?

– А почему вы спрашиваете?

Айзенвальд хмыкнул:

– А это надо сказать спасибо пану Занецкому. Он давеча познакомил меня с похожим случаем. Извините, панна, что при вас о таком… Там тоже… тело не обобрали, ран никаких. И вокруг конями натоптано.

– Нет… – Франя порывисто перекрестилась. – Он жив. Он всхрапывал даже, и рука под щекой… – она зарделась. – Только не просыпался. Лесничий его растолкать пробовал, а потом забрал. Негоже в лесу спящего оставлять. Мы тоже будили с Анной Карловной. Уксусом терли. Перо жженое подносили под нос, соли тоже. Он чихнет, на бок перевернется, и все равно спит. Назавтра вечером дядя за доктором послал. Але… пан Ведрич всегда осенью болел, но чтобы так… Консилиум собрали, пригласили врачей из Двайнабурга. А они лишь твердят "летаргия" да "каталепсия" – и ничего сделать не могут! Говорят, радуйтесь, что не похоронили.

Франя вытерла щеки совершенно мокрым платочком и высморкалась. Айзенвальд протянул ей свой платок из тонкого батиста с монограммой. Девушка благодарно кивнула.

– Но он проснется?

Губы Франи опасно дрогнули:

– Медицине сие неизвестно. Может и через день, и через десять лет, и через тридцать. И ничуть не постареет, а я уже бабушкой стану…

– Панне графине до этого не скоро.

Франциска-Цецилия улыбнулась сквозь слезы.

– Дядя был так добр взять п-пана Ведрича с нами, показать виленским светилам медицины. Если надо, я и до Блау дойду! – произнесла она страстно.

Что ж, допросить господина Ведрича пока не выходит, хотя он рядом, руку протяни, с тоской подумал генерал… Как не выходит понять, чьим промыслом он воскрес. Ксендз Горбушка непременно сказал бы что-либо про гонца. Не разобраться без которого. Генрих устало вздохнул. Что-то слишком много вокруг покойников развелось, живых и почти здоровых… Включая меня самого… Хорошо этому Ведричу, спит себе беспробудно…

– …они предложили испробовать на нем гальваническую машину. Это вот такая банка с кислотой, – панна Цванцигер обвела руками, – из нее выступают цинковые пластины, присоединенные к медному пруту.

– Помогло?

Она нервно потерла сквозь рукав предплечье левой руки.

– Я так понимаю, вы сперва попробовали на себе.

– Я не могла испытывать на беспомощном человеке, не зная, что это такое! Это очень больно, – призналась Франя с дрожащей улыбкой. – И я не позволила.

Генерал разлил в забытые на виржинели бокалы остатки вина из графина, заставил Франю выпить. Нежно поцеловал тонкие пальцы.

– Если вас это немного утешит, я знаком с невестой пана Ведрича.

– И вы молчали?!

Генриху показалось, паненка сейчас сметет его, как ураган.

– Я познакомился с ней совершенно случайно, по дороге в Вильню, и вовсе не знал, о каком человеке речь. Пока вы…

– Скажите ей… скажите…

– Лучше пусть графиня напишет. Про то, что мне только что рассказали. И упомянет какую-либо особую примету господина управляющего. Чтобы не оказалось путаницы. А письмо я передам.

Франя задумалась:

– Особую? Ну… ну, он не слишком любит… боится змей. Его укусила змея за ногу, как раз накануне того, как он стал у нас управляющим. Шрам должен быть… на косточке.

– Должен?

Паненка покраснела и залпом допила вино:

– Я… я подслушала.

Айзенвальд тепло улыбнулся:

– Хорошо, напишите про шрам. А что подслушали – упоминать не обязательно.

Лейтава, фольварк Воля, Крейвенская пуща, 1831, февраль

Ночь серебристо-голубой ялманью с крошевом звезд по клинку опоясала мир, лютым холодом проникла в жилы, полосой окалины выстроила ели на окоеме. В присадах у дома было темно, тяжело сбросила снег с ветвей потревоженная яблоня. Пес даже носу не высунул из будки, чтобы облаять нежданных гостей, только глухо звякнул цепью. Заворчал, острым слухом своим уловив вдалеке волчий вой. В лад ему зафыркали, забили копытами кони.

Долгое время казалось, никто не откроет. Потом в подслеповатом окне мигнул огонек, скрипнуло в сенях, и ворчливый голос стряпухи Бирутки окликнул:

– Кто?!

Хвостатый сторож, оказав при хозяевах рвение, хрипло взбрехнул, но все равно не вылез.

– Ой, откройте, пани господыня, – столь же хрипло взмолился Кугель. – Мочи нет – холодно.

– А сколько вас там? – спросила стряпуха подозрительно.

– Трое: я, да пан Генрих, да пан Тумаш.

– А чего вам надо?

– Ой, пустите, ласкава пани, в тепле отвечу!

Загремели запоры, дверь приоткрылась, выпуская пар. Бирутка с горящей плошкой и ухватом, взятым в качестве оружия, слегка посторонилась, позволяя закоченевшим гостям пройти.

– И чего вас принесло на ночь глядя?

– Нам бы коников в стойло поставить.

– Сейчас Януш сделает.

Толстенький Кугель так резво шуснул в тепло, что столкнулся с этим Янушем. Запнулся о дежку, горбатым носом проехался по висящему на гвозде корыту, наделав грохоту, и под конец впечатался в обильные прелести пани Бируты. При этом лысина нотариуса среди седеющих кучеряшек оставалась столь же значительна, а лицо все так же внушало, что пану можно доверить и семейные тайны, и имущество. Непонятно, успела ли Бирутка это разглядеть, но помякчела от нежданной ласки. Стыдливо спрятала за спину ухват и уже совсем беззлобно сказала:

– На кухню проходите. В покои, извиняйте, не пущу, нечего паненку смущать.

– Как она, здорова? – спросил Генрих.

Стряпуха молча кивнула.

– Ох, как бы не натоптать, ласкава пани… – продолжал ворковать Кугель, проворно захлопывая за собою обитую войлоком дверь. Бирутка фыркнула, глянув на месиво воды и снега на земляном полу: отряхнуть в сенях веничком сапоги догадался один Занецкий.

– Раздевайтесь! Кожухи от сюда вешайте, – жестом полководца стряпуха указала на жердь перед трубой. – А сапоги – на припечек. Валенки берите.

Вернулся неразговорчивый Януш, сел шорничать в углу, занавесившись льняными патлами. Узловатые руки протыкали шилом толстую кожу, протягивали дратву… Вот зачем им сбруя, если лошади нет? А если на продажу – кто же купит старое? Отставной генерал усмехнулся, поймав себя на этих рассуждениях. В кухне было уютно и тепло, так что клонило в сон. Посвистывал огонь в печи, угли со светца падали в дежку с водой; стылую ночь словно отгораживала литография в межоконье: скорбный Христос в терновом венце. Бирутка с закасанными рукавами, с полными руками по локоть в муке на выскобленном столе лепила вареники, начиняя их "царским" вареньем и сухой вишней. Шуршала дратва Януша, проходя сквозь дырочки в ремешках, громко тикали ходики.

– Ну, и долго паны молчать будут?

– А? – Кугель вскинул кудреватую голову. – Простите, ласкава пани, умаялся. Снегу намело – чуть проехали.

– Ясно, что снегу… – Бирутка улыбнулась, оказав уютные ямочки на щеках. Она была еще очень ничего, и упади в обморок, пожалуй, ее будет приятней ловить, чем тощую панну Легнич. Есть за что подержать, если не свалишься с нею вместе. Айзенвальд прикрыл ладонями дерзкую усмешку.

– Так мы, стало быть, ехали… – Кугель поднял очи к закопченному потолку, пересеченному квадратной матицей. – В Ясиновское имение вельможного пана Гивойтоса Лежневского, да станет земля ему пухом.

Все перекрестились.

– А как за один день не заехать, да и заплутать возможно, а ласкава пани норову доброго… – тут Януш в углу как-то странно икнул и сунул в рот уколотый палец, – на улицу путника не выгонит…

Бирутка громко фыркнула, мука разлетелась, покрывая сединой стол, лавки и гостей. Нотариус расчихался и упрятал горбатый носище в громадный платок. Стряпуха взялась неловко отряхать Кугеля передником.

– И какая радость туда ехать? Там и не живет никто! А холод, да волки…

– Служба, ласкава пани, – мычал Кугель, – служба… Та пани, которой пан Лежневский все покинул, как бы померла.

Бирутка словно в испуге зажала рот передником, но Айзенвальд заметил в ее глазах блеск. На что, собственно, и рассчитывал.

– Так я еду убедиться, не запрятаны ли где в замке другие какие распоряжения, а если нет, так буду паненок Легнич во владение вводить. А паны ласкаво вызвались меня сопровождать.

Бирутка все еще не верила. Потому не кинулась сразу радовать паненку, а тяжело опустилась на скрипнувшую скамью.

– Как же померла… а если запрятаны… Ой, Боже ж ты мой…

Кугель отечески возложил длань на ее округлое плечо:

– Простите великодушно, так пани ночевать дозволяет?

– Ну что ж… Не прогонять же на ночь глядя…

Стряпуха тяжело поднялась и стала бросать готовые вареники в кипяток.

– Ужинать станем.

Тумаш радостно потер ладони, подвигаясь к столу. Януша сгоняли в погреб за сливянкой и квашеной капустой, Кугель величаво нарезал хлеб. К вареникам Бирутка подала горшок с домашней сметаной, в которой ложка стояла стоймя. Пошептала молитву, и оголодавшие мужчины лихо заработали ложками. Стряпуха вместе со всеми хлебнула сливянки, и щеки ее, без того румяные от печного жара, разгорелись еще ярче, глаза заблестели.

– Провожать вас некому, а дорогу расскажу, не заблудитесь. Весной да осенью там не проехать – топи кругом, а сейчас – по шляху четыре версты с гаком, потом вдоль опушки Крейвы и, как увидите озеро, через него напрямую. Не гоните только – со дна ключи бьют, лед слабый. Да кони дорогу учуют, вот… – Бирута запечалилась, подперла щеку ладонью.

Айзенвальд вытащил из кармана бусы из мутно-желтых янтарных шариков, каждый почти с перепелиное яйцо величиной:

– Это вам, пани.

На лице стряпухи перемешались смущение и подозрение: с какой это радости чужаку ей подарки дарить? И при этом страшно хотелось заполучить украшение.

– Ну ладно, – она гордо подняла подбородок, – давай. Смотрю, подлизаться хочешь…

– Хочу, – не стал лукавить Айзенвальд. – Спросить хочу. Встретил я в городе младшую паненку Легнич.

– И как она? – кинула стряпуха сквозь поджатые губы.

– Жива и здорова.

– Ну, Бог ей судья.

– Хвасталась паненка перед подружками, а я случайно услышал, – зашептал Айзенвальд Бирутке на ухо, удостоившись обиженного взгляда нотариуса, – будто ожерелье у нее фамильное. Носит она на шее такую занятную вещицу, похоже, старинную. Под цвет глаз – зеленые камешки в серебре.

Про Юлю с подружками от начала до конца Айзенвальд выдумал. По разрешению ротмистра Матея Френкеля были негласно обысканы Юлина квартира, дома ее немногочисленных подруг и особняк аманта Батурина, ожерелья не нашли. Повторно допрошенная младшая Легнич утверждала, что никакого ожерелья у сестры не видела и не знает, а если и был ей какой такой подарок от покойных дяди либо жениха, то укрыть бы она его от Юли не сумела. С чем Айзенвальд полностью согласился. Попутно с Юлей были втихую допрошены ксендз на Антоколе, куда сестры ездили до появления Казимира Горбушки, арендатор Кундыс и владельцы фольварков, соседних с Волей. Никто зеленого ожерелья у паненок Антониды или Юли припомнить не мог, и все как один утверждали, что ни в августе, ни до того, ни после старшая панна Легнич куда-либо из дому не выезжала. Соседи вообще не склонны были привечать панну, гордую и бедную, как костельная мышь, да еще из семьи казненных мятежников. Конечно, Антя могла убраться тайком на бологоле: местные габреи держали извоз навроде эуропейских дилижансов, хотя и попроще – обыкновенная телега, везущая из местечка в местечко пассажиров и груз. Но ни один из возчиков паненку по описанию не узнал. Ни устрашение, ни обещание награды языки не развязали. Так что сказку о фамильном ожерелье Генрих рассказывал на всякий случай.

– От же стерва! – всхлипнула Бирутка. – Врет – не краснеет. Мы же голые после бунта вышли – в чем были, в том есть. Последнее продали, чтобы Марию с Вацлавом по-человечески схоронить, – точно забывшись, она назвала бывших хозяев просто по имени. Стиснула полные руки.

– Панна Бирута! – подкатился Кугель.

– Да и не стал бы никто зеленые камни носить! Грех…

– Почему? – отрываясь от тарелки, удивился Тумаш. – Зеленые яхонты, сиречь благородные изумруды, добываемые в Кейлонской земле, красой не уступающие адамасам – камень мудрости, хладнокровия и надежды, – он говорил медленно, подняв глаза к потолку, явно цитируя какой-то старинный труд о минералах. – Туркус – бирюза, приносящая счастье в любви и мирящая супругов; берилл из рода аквамаринов, похож цветом на прозрачное море. Хризолит и хризопраз, делающие взгляд зорким; также маньчжурский нефрит – обладатель пяти достоинств, равных пяти душевным качествам человека – мягкосердечию, умеренности и справедливости, познанию наук…

Откуда-то появилась пятнистая кошка, прошлась у стола, потерлась о ноги и, вспрыгнув наверх, стала облизывать тарелку Занецкого. Нотариус, не забывая обмахивать платком Бирутку, негромко хрюкнул. Тумаш очнулся, подхватил наглого зверя под лапы и скинул прочь. Стряпуха вытерла краем передника мокрые глаза:

– Ложитесь спать, панове.

Бросила на лавку домотканые постилки и кожухи, приволокла сенники и подушки в цветастых наволочках. Молчаливый Януш выгреб угли из печи, закрыл вьюшку. Лучинка в светце догорела, и сделалось совсем темно. Тумаш заснул сразу, переливчато засопел в обе дырочки. Кугель, слышал Айзенвальд, ворочался с боку на бок, потом прошлепал по полу и исчез надолго. Генерал догадывался – где. Пахолок кряхтел и постанывал на печке. После слез, шуганув зашипевшую кошку, загремел в закуте за занавеской. Плеснула вода: похоже, парню захотелось попить. И во двор. Воротившись, Януш подошел к постояльцам. Зрение Генриха успело приспособиться к темени, изрядно разбавленной заоконным серебром. Кутаясь в кожух от сквозняков, притворяясь спящим мужчина смотрел сквозь ресницы, как костлявая фигура пахолка с растопыренными пальцами, ощупав пустую постель нотариуса, покачиваясь, поворачивает к нему. Трясет за плечо:

– Пан, слышь? Проснись. Не езди туда.

– Почему? – старательно зевнув, переспросил Айзенвальд.

– Не ездите. Беда будет.

И, видимо, сочтя свой долг исполненным, Януш вернулся на печку и захрапел.

В эту ночь Айзенвальду приснился засохший ельник: колючий, понизу обросший лишайником и паутиной, темный и жуткий – точно здесь собрались все ели, выброшенные после рождества. И ели горестно трутся голыми ветвями, а под ними натрусилась и слежалась желтая иглица.

По ельнику бежали волки. Смарагдами сверкали в темноте глаза. Впереди трухал одноглазый вожак, огромный и белый. И вдруг остановился, точно налетел на стекло. Ощетинился. Завыл. И одинокий зеленый глаз пялился Айзенвальду в лицо.

– Волки Морены, – сказали над ухом, в сиплом голосе звучала насмешка. Но когда генерал обернулся – никого не увидел.

– Волки просыпаются накануне холодов, и Хозяйка Зимы отдает им смарагды своего ожерелья. Их царство длится всю зиму. А весной волки возвращают госпоже свои глаза и засыпают в непролазных чащобах до осени. И никто не сыщет их логова. А сыщет – не вернется. Но благодаря одному меткому… х-х… стрелку Морена не досчитается яхонта в ожерелье этой весной. Стрелку дорого придется заплатить…

– Дорого-дорого-дорого, – закричало в еловом голье, захохотало, заухало. Потом оправой ожерелья высверкнула луна – и Айзенвальд проснулся. Лучина догорела, сквозь щель в занавесках в кухню сеялся сумеречный, ледяной свет. Ветер выл, шелестел между рамами. Похрапывали спящие. Айзенвальд подтянул кожух к подбородку. Повернул голову к заоконному мерцанию, перечеркнутому тенью. Но еще прежде, чем обозначилась фигура, потек аромат: снега, хвои и почему-то шиповника. И надорванным скрипом полозьев отозвался волчий вой.

Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, думал сквозь сон Айзенвальд. Нельзя возвратить прошлое и полагать, что все будет по-прежнему. Время окрасило былое в романтичные тона, и кажется: как было хорошо, и думается: как бы вернуть. А разочарование от возвращенного будет острее, чем если бы его не случилось вовсе! Разочарование заставит возненавидеть Северину, если та вдруг вернется. Как смешны и морщинисты былые возлюбленные… и как хочется все повторить, воскресить – это как плач по утраченной молодости.

Но Морена ждала за окном в похожем на иней уборе, и в серебряной оправе ожерелья на ее груди волчьим глазом сиял скользкий, как сало, зеленый камень.

"Это то, что я позвал…"

– Ты попал в него, – прошелестела женщина. – Теперь в моей стае будет одноглазый волк.

Утром Айзенвальд не мог понять, причудился ему этот разговор или был на самом деле.

Еще не светало, когда и хозяина, и постояльцев потянуло во двор, и как ни бережно приоткрывались двери, их сотрясение и вползающий вслед зимний холод заставили отставного генерала очнуться. Подтянув к груди колени, он плотней завернулся в кожух, стараясь урвать еще немного сна. Сквозь ломкую дрему доносилось к нему уютное коровье мычание за стеной, скрип за окнами – то ли деревьев от мороза, то ли снега под шагами. Потом Януш внес охапку дров, но, пожалев сон гостей, не бросил ее с размаху на пол, а бережно опустил. Развел в печи огонь, и ласковое тепло постепенно согрело кухню, настывшую за ночь; наледи с окошек потекли грязными ручейками вниз. Огонь проглотил темноту, заскакали живые тени. Потом зажурчало, переливаясь в кувшины, молоко. Тут не выдержал, вылез из постели невесть когда воротившийся Кугель, поджимая пальцы в шерстяных носках, пропрыгал к столу, запрокинул кувшин над лицом-луной. Белые ручейки потекли в рот и мимо по подбородку. Опростав горлач до половины, нотариус смачно крякнул, и присосался снова.

Появилась хмурая со сна Бирута, спроворила завтрак из вчерашнего. По ее виду ясно читалось, что ждет не дождется, когда гости уедут. Лицо стряпухи было красным и помятым, в сторону Кугеля она не смотрела.

Тумаш и Януш наперегонки хватали холодные вареники, будто их до этого неделю не кормили.

– А что? – небрежно поинтересовался Айзенвальд у пахолка, – панна Легнич в Краславку на ярмарку в конце лета не ездила?

Парень, не дожевав куска, уставился на Генриха стеклянными глазами.

– Не ездила, – пробурчал он. И, оказав куда большую, чем вчера, разговорчивость, шамкая, объяснил: – Не с чем, так чего зря пяты топтать… А сестра, да дом, да огород еще…

И, сочтя разговор законченным, нагнулся над миской.

Кугель, управившись с завтраком, потирая пухлые ладошки, "ласкаво" попросил запрягать. Мужчины, попрощавшись с Бирутой и пообещав заглянуть на обратной дороге, вышли во двор. Круглое розовое солнце медленно вставало над заснеженным садом. Мир был морозным, звонким и каким-то по-особенному чистым, и Генрих подумал, что, вопреки страхам Януша, нынче будет хороший день.

Он не особо огорчился, что свидеться с Антонидой не пришлось.

Во-первых, в доме покойного Гивойтоса и без того могло отыскаться много интересного. А во-вторых, основанная на знании фактов и умении уложить их в систему интуиция подсказывала, что лучше не допрашивать панночку "в лоб" и даже не встречаться с ней нарочно. Что же до свидания невзначай… Айзенвальд все к нему подготовил, а дальше Божья воля. И поэтому, когда в окне наверху дрогнула занавеска, отставной генерал равнодушно отвернулся, подбирая поводья. Суетился, что-то перекладывал в санках Кугель. Надрывно скрипели растворяемые пахолком и Занецким ворота. Отвечая им, звонко лаял пес.

– Вы кто?! Что вам здесь нужно?!

Кугель подпрыгнул, и, огибая сани, покатился к крыльцу, распахнув руки, точно вознамерился облапить вылетевшую паненку:

– Позвольте лапочку!… Панна ласкава! Душенька!

Айзенвальд с трудом удержал смех. Антя, в кожушке, наброшенном на исподнее, и коротких валяных сапожках, испуганно отшатнулась к двери, которую за собой закрыла совершенно зря. Лицо девушки оказалось землистым, ржавые волосы растрепались – то ли не успела причесаться со сна, то ли утратила желание заниматься собой. Кугель умудрился чмокнуть ее в ладошку, несмотря на сопротивление.

– Да кто вы такой?! – крикнула старшая Легнич со слезами в голосе.

– Панна не помнит? – нотариус от удивления чуть не скатился с крыльца. – "Йост и Кугель", душеприказчик вашего дядюшки, пусть земля ему пухом, – толстяк поискал шапку на обрамленной кудряшками лысине, чтобы вежливо снять, не нашел – и с горя поскреб лысину.

– И что вы хотите? И… – она сощурилась, против солнца разглядывая Айзенвальда. – Вы-ы?… Да как вы…

Антя топнула ногой:

– Вон отсюда!

– Я не кура, чтоб панна на меня топала, – неожиданно рассердился нотариус. – По панны надобности еду, между прочим. А если панне то не надо, с сестрицей вашей поговорю.

Антонида сцепила на животе дрожащие пальцы.

– Прошу меня простить.

– Еду я в Ясиновку, поместье пана Лежневского, – объяснил Кугель сухо, – поискать добавок к завещанию. И паны Тумаш и Генрих ласкаво взялись меня проводить.

– Вот что… – Антося подняла глаза. – Вы можете подождать пять минут? Я еду с вами.

Толстяк повернулся к Айзенвальду и радостно подмигнул: все, как договорились. Генерал незаметно и понимающе кивнул в ответ.

– И всегда ваша панна такая злая? – спросил Занецкий у Януша. Но, верно, пахолок исчерпал себя в разговорах с Айзенвальдом и оттого молчал.

Антя и впрямь воротилась через пять минут, уже полностью одетая, в застегнутом на все пуговки кожушке, серых варежках из козьего пуха, мужских ноговицах и меховых сапожках. На голову был намотан черный платок. Пламенея скулами, панна Легнич сбежала с крыльца и заняла место в санях. Застоявшиеся кони рванули с места. Какое-то время мужчины оглядывались, должно быть, опасались попасть под горячую руку Бирутки, вооруженной ухватом, но та в погоню не кинулась. От этой удачи, от присутствия Антониды, от яркости ли зимнего дня ощутимо витал над кортежем дух легкого флирта. Толстяк Кугель, намотав на запястья вожжи, чего делать не следовало, старательно кутал в медвежью полость замерзшие ножки прекрасной панны да чмокал на жеребчика. Занецкий, стиснув конские бока, унесся вперед, радостно горланя:

 
Да здравствуют руки!
да здравствуют плечи!
и томные звуки!
и нежные речи!
 

– так, что слетали с придорожных кустов шапки снега и вороны.

Конечно, стихи, вложенные в конфетные обертки, писались и хорошими поэтами, но стоило ли перевирать текст? Ироничное хмыканье Айзенвальда секретарю настроения не испортило и заткнуться не заставило. Но Антя Легнич, для которой все затевалось, оставалась глухой к авансам, точно каменный крест на перекрестке. Лишь отстранялась от нотариуса да хмурилась.

– Что ж вы, Антонида Вацлавовна! – застонал Кугель. – Поглядите, день-то какой!!

День и впрямь был прекрасен. Над путешественниками вздымалось колоколом ярко-синее небо, больше подходящее январю, чем февралю, носящему здесь имя "лютый" – месяцу вихрей и метелей, когда зима злобствует, не желая уступить место весне. Солнце ослепительно сверкало, заставляя пламенеть и искриться снежные россыпи вокруг. Полозья скользили по укатанной дороге, время от времени санки смешно подпрыгивали на присыпанных снегом ухабах – самый повод с радостным визгом свалиться на спутника – если он, конечно, не пончик Кугель, а красавец-жених. Резвые сытые кони выбрасывали белые комья из-под копыт. Вился пар над их спинами. Убегали назад вдоль канав по сторонам дороги заснеженные посадки. Отягченные снегом сосновые лапы клонились к земле. Мерцали из-под хрусталя темной зеленью. Рдел ракитник. Заснеженные кусты можжевельника казались кружевными, словно в пряничной рождественской сказке. А дальше до самого неба простирались заснеженные поля, прорезанные рощицами и оврагами. Местность напоминала застывшее море. Дорога то ныряла в распадки, то взмывала на пологие вершины. Причудливо изгибалась или вдруг на несколько верст делалась прямой, как стрела. Простор и свет. Потом впереди возникло как бы лежащее на земле хмурое облако. Шлях скакнул, точно напуганный заяц, резко взял влево. Облако приблизилось, загородив окоем, и стало видно, что это заснеженный лес, уходящий под небеса. Лес давил своей громадой, неотвязно и враждебно смотрел в спину. Кони, чувствуя этот взгляд, возбужденно зафыркали и без команды перешли в галоп.