Текст книги "ГОНИТВА"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

– Она вписана в мой паспорт, копия страницы из костельной книги о венчании прилагается.

– Матолки… – просипел Матей, дергая на шее безукоризненный галстух, – ферфлюхте… Елупни… Я все должен был про вас знать! И кто вам так скоро с паспортом подсуропил?

Генрих с легкой насмешкой развел руками. Ротмистр скривился.

– Угадать нетрудно. Очень крупную взятку сунули, прикрываясь герцогом да при общей неразберихе… жертвой бунтовщиков девицу представили… какие бумаги!

Френкель вытянул из скрипнувшего ящика заполненный гербовый лист с печатями и промежутком для имен, обмакнул перо в чернила:

– Хотя перемещения гражданских лиц запрещены, для вашей супруги сделаю исключение. Пишу: подателя табакерки янтарной шлифованной… – прищурясь, вгляделся в паспорт, – с пани Айзенвальд… Севериной. Так? А это пропуск. Хе-хе, документик на документики.

Пожевал вздернутой верхней губой:

– Был рад снова с вами свидеться. В общем, совет да любовь. Ну хоть взглянуть на нее позволите?…

Айзенвальд молча вытащил из-за ворота медальон.

Через неполные пять минут, оставив ротмистра пребывать в смущении, распугав прохожих на Замковой и заставив материться возчиков, Генрих проскакал под третьей направо аркой и, не утруждая себя подниматься нормально, подтянулся на руках и перескочил на деревянную галерею ко входу в контору Йоста и Кугеля. Звоночек тренькнул и заткнулся. Возникший на пороге лакей побелел, точно узрев инсургента. Развернулся – и ни слова не говоря, понесся по плохо освещенным заковыристым переходам. Ссыпался по деревянной лестнице с резными перилами на первый этаж, запнулся о расставленные без смысла коробки и ящики и рухнул в открытый погреб. Раздался сдвоенный вопль испуга и боли.

– Гликин!! Спина!!

– Пан Ку-кугель… нога-а!…

Приемная почтенной нотариальной конторы выглядела как после драки. Распахнутые шкафы с полупустыми полками, бумажные россыпи на полу, угрожающий крен подшивок, сложенных штабелями… Колобок Кугель разогнулся, будто из могилы, выкинув на пол стонущего лакея. Был тот кривенький и худой, так что орал Кугель скорее от неожиданности.

– Уф-ф, пан Айзенвальд! – узнал он. – Сердце зашлось!…

– Моя нога-а…

Отставной генерал помог нотариусу вылезти, они осмотрели ногу: обошлось небольшим растяжением. Ногу перевязали. Айзенвальд проводил Гликина до выхода и дал денег на пиво.

– О-ох, спина моя… – обмахиваясь большим клетчатым носовым платком, стонал Кугель. – Квасу? Или молочка холодненького?

Взяв с кожаного кресла для посетителей серый вязаный платок, Айзенвальд сел. Положил платок на заваленный папками стол. Глаза нотариуса метнулись.

– От дал Бог дурня! И без того не разогнусь… Кабы не собачья шерсть… – колобок на старушечий манер обвязал спину платком. – Так чем пану могу помочь?

Интересно, подумал Айзенвальд, где он прячет непримиримую панну Антониду? И ее няньку? А впрочем…

– Вы тут клад ищете?

Глаза нотариуса сверкнули.

– Прячу! – он указал обличающим жестом на пустые шкафы и ящики. – Это дарственные, купчие, завещания. Двести лет истории! А теперь что – на гвалт и поругание?!… А как ко мне придут люди да скажут: "Мы вам доверились, пан Кугель, так как я им в глаза посмотрю?!" – петушился он, и даже кучеряшки на затылке вздернулись, точно гребень.

– Но отчего вы думаете, что все непременно погибнет?

– Когда тон статей становится особенно ура-патриотическим – пояснил колобок ядовито, – это значит, развязка близко. Впрочем, верно и наоборот. Так что хоть в острог меня садите, а Вильню сдадут.

Айзенвальд хмыкнул. Губернаторский гнев перекрыл для него источники сведений, и вот уже второй месяц отставной генерал, как и большинство виленцев, восстанавливал ход войны, опираясь на сплетни и слухи, скупые намеки в прессе, наградные и расстрельные списки и проходящие через город войска. И иногда эти прогнозы оказывались весьма точными. Вот как сейчас.

– Так давайте к делу, пане, – нотариус огромным клетчатым платком вытер лоб.

– Я пришел составить завещание.

– М-да… – Кугель поводил глазами по потолку, в углах заросшему паутиной, -Так я напишу, а пан подпишет, так? – подтянул к себе чистый лист, обмакнул перо в чернильницу. Недовольный результатом, вытер его и обмакнул снова. И теперь уже с видом пуделя, готового служить, уставился на Айзенвальда.

– Я, Генрих Ксавериан Айзенвальд, находясь в здравом уме и твердой памяти, – стал диктовать генерал, – завещаю все свое имущество движимое и недвижимое… вот опись, – он протянул нотариусу несколько мелко исписанных листков, – своей супруге пани Северине Айзенвальд, в девичестве Маржецкой, – безо всяких дополнительных условий. Можете для точности обозначить их сами, ваш хлеб.

Вежливо улыбнулся. Кугель же заморгал и на этот раз вместо лба вытер горбатый нос.

– Прошу простить, пан сказал, как звать супругу?…

– Северина… Маржецкая.

– О господи! – Кугель всплеснул пухлыми ручками и, не в силах сдержаться, забегал по кабинету, натыкаясь на шкафы и роняя стулья. – О господи! Я не ослышался?

– Не ослышались.

– Да где же это они?!…

Колобок нырнул в погреб, и оттуда раздался шум падающих папок. Нотариус, толкая перед собой изрядный том, до половины вознесся над полом:

– Вот. Слава те, господи, дождались.

Открыл пожелтевшую обложку, рукавом смахнул пыль. Подул и потряс:

– Вот. Тут все. Распоряжение завещателя, описи, купчие, закладные, векселя, и от пана Лежневского пакет. Уж будьте ласкавы супруге передать.

Спихнув папку Генриху, он похлебал водички из кувшина и склонился к завещанию:

– Еще минутку… Пан Айзенвальд…

Посопел, опять вытирая лысину.

– Как я вижу, пан очень богатый человек. Одно перечисление маентков целый лист заняло.

Отставной генерал осторожно кивнул.

– Вы же с супругой в Лейтаве жить не останетесь?

Айзенвальд неопределенно повел плечами.

– Ясиновку вы видели. Замок обветшал, место дикое, да и две смерти наглых, продать – и не купит никто…

Генрих побарабанил пальцами по поручню кресла:

– Пан Кугель, пан Кугель… Вы уж напрямую объясните, к чему ведете.

– А к тому, что не по божески будет панну Антониду наследства лишать, – заспешил, – не знаю уж, как там ваша супруженница, бедна ли… Но… нельзя ли как с ней договориться? Насчет Ясиновки, значит? Конечно, пан Лежневский так решил, воля убиенного и прочее…

Айзенвальд втянул в себя пыльный душный воздух:

– Пан Кугель, поймите. Даже откажи пани Северина панне Легнич имение, его тут же подвергнут секвестру и баниции. Вы законник, не вам объяснять, – сузил глаза. – Только божьим чудом панна Антонида сегодня с жизнью не рассталась. И искать ее будут тщательно, уверяю вас.

Кугель прижал пухлые пальцы ко рту, точно боялся проговориться.

– Так что и Ясиновку, если будет на то воля найяснейшей пани Айзенвальд, и мое все имущество, если пани скончается прежде меня, оставляю я… – он подумал недолгое время, – Навлицкой плебании. Пан Кугель, пишите…

Нотариус печально зашваркал пером по бумаге.

– Оставляю Навлицкой плебании, с условием, что Горбушка Франциск Казимир, ксендз-пробощ, и любой, кто ему придет на смену, обязуется выплачивать панне Легнич Антониде Вацлавовне и мамке ее Бируте ежегодно сумму на руки, достаточную для достойного паненки и означенной мамки проживания от дня вступления завещания в силу и до самой вышеозначенных особ смерти, как бы статус вышепоименнованных ни менялся. Добавьте… Если панна Антонида или панна Бирута выйдут замуж, то сумма не сделается меньше и муж на нее прав иметь не будет. И мне дайте прочесть прежде, чем подпишу.

Пока Кугель писал, Айзенвальд вытащил бумажник, отсчитал из него значительную сумму в марках – куда большую, чем стоили услуги нотариуса:

– Вот вам для начала. За работу, и паненке Легнич остальное.

– Я не…

– Ну да, – уголком рта усмехнулся Айзенвальд. – Тогда панне Бируте передайте, и здоровья пожелание. А к вам у меня будет еще одна просьба.

– Все, что пану угодно!

– Немногое. Прошу вас завтра в шесть утра быть у меня и проводить на вокзал мою супругу. Она больна, Ян один не справится.

Кугель старательно закивал, замахал пухлыми ручками, затряс горбатым носом:

– Не вопрос! Не вопрос! И в полшестого буду!

– Спасибо.

– Да не за что!

Высунув от усердия язык, дописал документ, сделал копию, дал Генриху перечитать и расписаться, подмахнул сам, прихлопнул печать. Один экземпляр протянул завещателю, второй запер в ящик стола. И деликатно, едва не под ручку, проводил гостя до порога.

***

– Отойдите к стене и не делайте резких движений.

– Что вам нужно?

Высокий белокурый парень усмехнулся:

– Просто у нас наконец дошли до вас руки.

– А кто вы?

– Резонный вопрос, – незваный гость опустился в кресло, небрежным жестом откинув плащ. Без развязности, легко и изящно. Айзенвальд невольно залюбовался им – несмотря на обстоятельства.

– Выполняйте, генерал. Вы ведь привыкли выполнять приказы.

Айзенвальд молча подчинился. Их было слишком много. Ну, уложит одного-двух. Проблемы это не решит. А Северина…

– И все же, господа, кто вы такие, чтобы распоряжаться в моем доме?

Парень приподнял левую бровь:

– А вы уверены, что этот дом ваш?

– Уверен.

– …сказала лиса, вламываясь в курятник.

"Росту выше среднего, внешность обычная, волосы русые в рыжину, глаза серые, лицо округлое, приятное, кожа чистая, подбородок твердый, скулы высокие…" Вот и свиделись, опальный князь, Ведрич Александр Андреевич герба Звоны.

– Будь вы один – я бы спустил вас с лестницы.

– Браво, генерал, – захватчик хлопнул ладонями. – А так вы не можете. Вы достаточно рациональны, чтобы решиться на поступок.

– Да, – Генрих прислонился к стене и сложил руки на груди.

Улыбка Алеся сделалась презрительной. Он сощурил серые с желтинкой глаза.

– У меня есть время ответить на ваши вопросы. Вы и так знаете достаточно много. А кто слишком глубоко копает – долго не живет.

Настал Айзенвальду черед улыбаться. Не верилось как-то, что вот этот нагловатый юноша держит в руках его жизнь. Но Северина! Северина…

– Итак, вы спрашивали, кто мы. Мы – Стража. Нас иногда еще называют Гонитвой, но это чисто внешнее название. Оно не отвечает сути.

– А как же велеисы по ветру и зеленые огни в гривах и конских глазах?

Ведрич пожал плечами:

– Р-романтично. Но несерьезно. Зачем вам, военному, генералу и карателю, романтика?

– Я в отставке.

– И приехали сюда собирать фольклор, – парень злобно фыркнул. – Нет. У нас длинная память.

– У вас?

Гость заботливо осмотрел пестованные пальцы:

– У нас. Я – часть целого.

– Не-человек?

– Иногда.

– А сейчас?

Алесь встал – так же грациозно – и, подойдя к окну, выглянул из-за занавески. Тишина в мире была колокольная. Ни звука шагов, ни скрипа амуниции… Точно в дом вломились призраки. Да собственно, так оно и было.

И с улицы ни стука, ни шороха, ни лязга подковы о булыжник… Генриха не покидало ощущение, будто он одновременно существует в двух мирах – в Виленском своем доме в мае месяце и в пустой заснеженной Лискне: обернись – и рысь на часах подмигнет персиянским раскосым глазом.

Незваный гость пожал плечами:

– Какая разница. Трудно объяснить вам – чужаку. Хотя вы подошли ближе прочих. Вот только промедлили зря.

Он щелкнул пальцами:

– Тихари!

Вперед шагнули парни с белыми глазами и пустыми лицами. У одного была прокушена яремная вена, а у второго от уха до уха разорвано горло.

– Еще две жертвы на вашей совести.

Айзенвальд наклонил голову. Ведрич не увидел его глаз – опасного зеленого огонька в них. Люди Стражи между тем обыскивали комнату.

– Оружие в правом ящике бюро, – подсказал Генрих. – Дуэльные пистолеты. И коллекция сувалкяйских ножей в спальне на ковре. Другого нет.

Алесь посмотрел на него с новым интересом.

– Я должен бы ненавидеть вас, генерал. А вы мне нравитесь. Жаль, что мы солдаты разных армий. Только мы ищем не оружие.

– А что? Я мог бы избавить вас от лишнего беспокойства.

– Пра-авда?! – он почти искренне сыграл удивление. – Где Хозяйка?!

– Кто?

– Ну вот, – князь едва уловимо усмехался, – а вы же обещали нам помогать. Попробуем иначе. Взять!!

***

Развалины Гядиминовой башни в сумерках казались серыми. Ниже был серпантин лысой горы, а еще ниже роща над речкой Вилейкой, которая, соответственно названию, точно змейка, крутилась туда и сюда в густых зарослях, названивала по камешкам. Запахи хвои и листьев тяжело колыхались в воздухе. Кони тихонько ржали, перебирая копытами, привязанные к трухлявому кленовому стволу. Им точно передавалось нетерпение хозяев. В этот ранний час роща под Бекешевой горой – любимое место для пикников и прогулок пеших и конных – точно вымерла. Только четверо мужчин украшали собой полянку среди густых папоротников и крапивы, топча ее вдоль и поперек: трое студентов в форменных мундирах с голубой выпушкой и сухонький старичок в черном партикулярном платье, с докторским саквояжем в руке. И если последний стоял, вытянув шею, слушая птичьи трели, то остальные все больше нервничали. Начав с шепота, с каждым вновь произнесенным словом возвышали голос, перейдя чуть ли не на крик.

– Не явится, говорю вам, Тумаш! – вопил рыжий ушастый Мирек, которого Занецкий пригласил в секунданты. Миреку пришлось рано встать, он все время зевал, дуэли не происходило, и у молодого графа портилось настроение. – Еще полицейских натравит. Привлекут за двубой. Или так патруль прицепится. Они счас, как осы, кусаются – дай только повод.

Мешковатый сонный Мись вяло кивал.

– За что? Если он не явился… – Тумаш хорохорился, но губы его вздрагивали. Занецкому вовсе не хотелось делиться с братьями Цванцигерами причиной, по которой он вызвал на дуэль своего немца-хозяина, которого до того расхваливал непрестанно перед друзьями и знакомыми, превознося до небес, и вводил к ним в дома.

– Вот что, – проворчал Мирек, наконец, сбивая кнутовищем с мокрой замши сапог приставшие семена, – мы тут с паном доктором еще поскучаем (доктор вежливо кивнул). А вы с Мисем поезжайте, разбудите невежду. А то я его сам еще потом вызову, стреляться непременно.

– Не надейтесь, – произнес Тумаш дерзко и стал отвязывать от липы верхового. – После меня не понадобится.

Всадники друг за другом пересекли вброд речушку и мимо костела святой Анны переулками поехали в гору, где на улице Замковой в доме Красницкого жил Генрих Айзенвальд. Не будь студенты так раздражены, то обратили бы внимание на пустоту и тишину, царящие в Кривом граде. Жизнь не закончилась, даже несмотря на подходящие к Вильне мятежные отряды, так что для этого вроде не было причин. Но город точно оглох. Не скрипели телеги, не ржали лошади, не орали петухи. Не было видно кошек, габреев и вездесущих нищих. Мир из розового алебастра с нарисованными на нем мостовыми, домами и деревьями оглашал лишь топот их коней.

По случаю раннего утра ворота, ведущие во двор, были заперты. Тумаш постучал в ставень с угла кнутовищем, надеясь, что лакей проснется и впустит его. Заскулил соседский пес, а нужный им дом оставался безмятежно тих. Став на седле, Тумаш через верх ворот заглянул во двор.

– Черт! – высказался он, почти повисая на воротах. Створка медленно поехала в сторону.

– Что там?

– Черт, – повторил Тумаш безнадежно.

За воротами взгляду открывался знакомый, как дважды два, похожий на этолийский квадратный внутренний дворик. С одной стороны его замыкали уже упомянутые железные, выкрашенные зеленой краской ворота. Три остальные стороны составлял охряной двухэтажный дом с крыльями, крытый черепицей, обведенный по периметру деревянной галереей с двумя наружными лестницами. Под одной из лестниц был вход в нижний этаж. Окна закрыты зелеными, в цвет ворот, ставнями. Посреди дворика был квадратный кусочек земли с раскидистой старой липой. Часть ветвей ее засохла, но и того, что оставалось, с лихвой хватало, чтобы затенить дворик и разлить вокруг запах весны. Именно под липой лежало окровавленное тело. А вокруг пересекались и путались, как в кошмаре, среди комьев вывороченной земли отпечатки копыт. И никуда не вели. Не было на ровных чистых плитах, занимавших остальное пространство двора, грязных следов. Либо их кто-то педантично смыл.

Створка ворот гостеприимно раскачивалась перед носом. После мучительных усилий засов поддался. Тумаш вместе с конем протек во двор, Мись последовал за ним и от открывшегося зрелища почти выпал из седла. Его тут же повлекло на угол, согнув вдвое. Он даже вальяжность свою утратил.

– Инсургент! Тьфу! – чувствуя, что впору согнуться рядом с Мисем, беспомощно выругался Занецкий. – Вы что, трупов никогда не видели?

– …

– Эх, а я говорил, что надо пройти курс медицины. Поезжайте… – Тумаш устремил глаза наверх – к голубому с редкими облачками небу, и почувствовал себя гораздо лучше, – за хирургом поезжайте. С коня не свалитесь?

– Идите вы… в задницу, Тумаш! – отозвался молодой Цванцигер, розовея. – А ехать нужно?

– Нужно!

Мись несколько раз промахнулся ногой по стремени. Но это было простительно – конь вел себя столь же нервно, как и хозяин: прядал ушами, хрипел и вздрагивал, чуя запах крови. Наконец парень утвердился в седле и сразу пустил чалого в намет, шалой дробью подков огласив переулок. Тумаш из-под руки глянул приятелю вслед, зачем-то в оба конца оглядел совсем пустую улицу, заглянул за угол и наглухо закрыл и запер на засов заскрипевшие ворота. К счастью, не оказалось любопытных выглянуть и на этот унылый пронзительный звук. Тумаш тяжело вздохнул, привязал коня у двери и направился к телу. Вот так же, прежде чем сгинуть невесть куда, натоптали вершники вокруг тела князя Омельского. Только в того несколько раз не стреляли в упор. Крови было страшно много. Усилий стоило не попасть ногой, пока Тумаш брал мертвеца за руку, чтобы нащупать несуществующий пульс. Один глаз Айзенвальда был закрыт, второй стеклянно пялился в небо, и по нему ползла бронзовая муха. Так что все врачебные таланты Тумаша были уже ни к чему. Обжигающие обида и ненависть улеглись. Тумаш коротко помолился о мертвом, думая, что если бы до него разобраться с Айзенвальдом успел комитет Стражи, то это не выглядело бы столь странно и жестоко. И кто-то обязательно прибежал бы на звуки выстрелов, и тут бы толпились полиция, военные и любопытствующие соседи… Ни на что это не было похоже.

За то время, что Занецкий мучился размышлениями, тело, залитое кровью, точно клюквенным сиропом, и казавшееся совершенно мертвым, успело сесть, привалившись к стволу, и ковыряло указательным пальцем в окровавленных лохмотьях бывшей рубашки.

Тумаш протер глаза.

– Э-э… а как же… а дуэль… и…

Пальцы трупа нашарили и выкинули на землю корявый кусок свинца. Желудок Тумаша не выдержал.

Мухи, прилетевшие на кровь, звенели, совершая в воздухе неспешный танец. Делалось жарко. Тумаш вытер лицо рукавом. Между тем Айзенвальд выколупал последнюю пулю из ствола липы. На коре остался уродливый шрам.

– Извините, – сказал Генрих, слегка заикаясь. – Чесались… невыносимо. Отложим дуэль?

– Да, конечно.

Тумаш огляделся и сел прямо на землю.

– М-можно попросить?

– Вы… как это у вас…

– "И не вложу перста моего в раны от гвоздей…" – с иронией прошептал Айзенвальд. – Дайте попить.

– Идите к черту! То есть, вам нельзя. Когда в живот…

– Молодой человек! Не правда ли… мне лучше знать?

Тумаш принес баклажку и, вылив воду на платок, обтер раненому губы. Но Генрих решительно вырвал у бывшего секретаря посудину, долго и неопрятно пил. Встал пошатываясь, держась за ствол. Занецкий подставил плечо.

– Кто это… вас?

– Гонитва. Потом. Расскажу. Отведите меня. В дом.

До крыльца они добирались целую вечность. Липкая рука на плече Тумаша от шага к шагу делалась тяжелее. Айзенвальд шел, закрыв глаза, тяжело, со свистом, дыша.

– Позовите… Яна…

– Сейчас. Потерпите, сейчас все сделаю…

Дверь была заперта. Усадив бывшего хозяина на приступку, Тумаш долго безнадежно толкался в нее, потом взбежал на галерею и высадил окно. Ян нашелся в кухне, с заткнутым ртом, избитый и связанный по рукам и ногам. Пользы от лакея было немного. Зато явились Цванцигеры с доктором. Общими усилиями Генриха уложили в постель. Хирург разрезал и отшвырнул липкие окровавленные лохмотья, обмыл место ранения и с безмерным удивлением уставился на гладкий живот пациента с парой обширных выцветающих синяков и на глазах зарастающими шрамами.

– Та-ак-с, – потрясенно произнес он. – Как себя чувствуем?

– Пить… хочется, – произнес Айзенвальд сквозь зубы.

– Дайте ему… пить…

Генрих за руку притянул Тумаша к себе:

– Северина… наверху.

Тумаш снова побежал наверх. Постель в спальне, казалось, еще хранила отпечаток тела, сонное, ласковое тепло. Но женщина-гонец исчезла. Внизу кроме суетящихся гостей и стонущего лакея тоже никого не было. Ян на вопрос Тумаша только дергал встрепанной головой, стонал и закатывал глаза.

Айзенвальд все понял без слов. Рот дернулся.

– Они… не… обидят? – зачем-то неловко спросил Занецкий.

– Как бы она сама… не обидела.

И провалился в сон – как в омут. Но это совершенно не помешало бывшему секретарю увидеть звезды, похожие на осколки нимба, у него над бровями.

***

Айзенвальд провел рукой полбу, заслонив звезды. Тумаш с приоткрытым ртом смотрел, как свет, прорываясь сквозь ладонь, становится вишневым, и просвечивают кости.

Генерал вздохнул и потянулся:

– Не надо смотреть на меня так.

Занецкий потряс головой:

– Извините.

– Лучше налейте мне вина. Себе не надо – оно с солью. Я сегодня пью, как лошадь, и, словно беременной бабе, соленого хочется. А еще Ян сейчас вареную курицу притащит. Будете?

– А… Да.

Студент рассеяно взлохматил волосы.

– К вам Кугель заходил.

– Давно?

– В осьмом часу. Молил простить за опоздание. У него сегодня, как в той сказке, из рога всего много. Кобыла охромела, ось у коляски лопнула, еще деньги рассыпались и замок заел.

Стукнув дверью, отворачивая раздутое лицо с глазами-щелками, вошел Ян с курицей на фарфоровом блюде. Генрих с Занецким смели ее в мгновение ока и принялись за жареную картошку.

– Ну и хвала Богу, а то был бы уже мертвым. Я… помнится… обещал рассказать вам о Гонитве. Не против по дороге побеседовать?

– Шутите? – заморгал студент.

– А вы мне по-прежнему не верите?

– Гонцы не лгут.

– Зато умалчивают виртуозно. Кстати, я не совсем гонец.

– А кто?

– Ужиный Король. Мы тут с покойником Александром Ведричем содержательно побеседовали. Так что прежде, чем спасать жену, придется заглянуть в ратушу. Забрать короны. Тумаш!

Занецкий, икая, плюхнулся на стул, сцепил пальцы на коленях:

– И не подумаю. Вы… вы с ума сошли. Вас чуть не убили, вы на ногах еле держитесь! Да вы знаете, что на улицах творится?!

– Вот за что люблю лейтвинов, – Генрих опреся о кроватную спинку и тяжело встал. – Как все у врага хорошо – так искренне ненавидят, но стоит тому попасть в беду… Так сама мысль ограбить музей в вас протеста не вызывает?

– Пан Генрих!

– П-простите…

Он безропотно дал сосчитать себе пульс и стал все же одеваться.

– Пистолет у вас есть? – спросил резко. – Мои пропали.

Тумаш полез под мышку:

– Нате! Вы беззастенчивый авантюрист… С кем я связался…

– Я уже объяснил, с кем.

И позвал Яна.

Под руки они свели Айзенвальда до площадки и остановились передохнуть. Опираясь на точеный кубик, украшающий перила на повороте, генерал высказывался с какой-то веселой яростью, так что искры брызгали из глаз:

– Таких вечно губит самонадеянность и желание покрасоваться напоследок перед жертвой. Ну, и высказать то, чего никому нельзя доверить. Если исповедник после умрет, палач ничем не рискует.

Они спустились на еще один пролет, лакей повозился с засовом и распахнул двери в залитый солнцем двор. Вдвоем с Занецким они оседлали Длугоша и двух упитанных гнедых.

– Ничего не поделаешь, придется под седлом походить, – Тумаш похлопал упряжных по изогнутым шеям. Полез в карман за сахаром.

– Вы их не кормите, сцепятся а то. Пан генерал, може, я на караковом поеду?

Айзенвальд фыркнул. Велел подвести верхового к крыльцу и закинул в седло непослушное тело.

– Пан Ведрич так упирал, что короны зарыты, Ужиный Король мертв, зато Морена встала, и что на всех папоротника от нее и Гонитвы защититься не хватит, что я уж начал опасаться за его здоровый ум и трезвую память…

Тумаш отчаянно замахал руками, показывая, что и его память от этих объяснений тоже уже не слишком трезвая. Ян же бормотал под нос, налегая на створку ворот:

– А чего?… Папоротников цвет от Гонитвы ратует и этой… безносой, не к ночи будь помянута, – он потрогал шапку и широко перекрестился. – У нас в деревне любой скажет. И меня он спас.

– Ну да! А что короны? – не собирался сдаваться Тумаш, – Те, в виде ужей, что в ратуше? Так паны Долбик-Воробей и Адам Цванцигер по науке опровергли принадлежность их Эгле и Жвеису.

– Errarae humanum est… – Генрих послал коня в арку, гордо выпрямившись в седле – будто не сгибался только что, хватаясь за живот. Занецкий оглянулся: синеглазый Ян тоже сидел крепко. Да и проехать им было всего ничего – налево по Замковой до места, где она соединялась с Большой. Вот только сейчас мощеная змея улицы кипела от стены до стены вояками и штатскими, пешими и верховыми. Все суетились, орали, подрезали друг другу дорогу: лошади в мыле, взбешенные всадники, застрявшие в сутолоке экипажи. Волоклись груженые телеги с семействами поверх скарба; заядло матюкались возчики; протяжно щелкали бичи, засталяя эхо метаться между домами. Пробираться пришлось по головам: размахивать плетью, горячить коней – прохожие с криком порскали из-под оскаленных морд и взнесенных копыт. На площади перед ратушей бедлам не закончился, но слегка раздался в стороны.

Чтобы проникнуть в музей, Айзенвальд выбрал боковой вход, спрятанный за ствол старой ивы. Тумаш помог бывшему хозяину спешиться. Ян подхватил поводья.

– Подождешь на Руднинку, – приказал Айзенвальд. – Мы начали говорить о коронах. Вы не представляете, насколько Цванцигеры ходили по краю… Ведрич прекрасно знал, что короны найдены. Сам присутствовал…

Он поставил ногу на очередную ступеньку.

– Но он не человек, забрать их не мог. А потом посчитал, должно быть, что так даже лучше. Лежат себе в музее и лежат… Приходи и…

Тумаш подергал запертую дверь.

Айзенвальд, тяжело дыша, присел на спину одному из украшающих крыльцо львов. Погладил завитки мраморной гривы.

– Отдохнем… Так вот. Узор… развивается циклично, время от времени претерпевая колебания. А полюса его – Морена и Ужиный Король. Когда же Ведрич призвал богиню смерти, ну, пусть думал, что призвал… и убил пана Лежневского, стрелка дернулась к темной стороне. Но предки не дураки…

Айзенвальд потер шею, на которой, показалось Тумашу, заалела на миг полоса от сорванной цепочки с медальоном.

– Создали защиту от сволочей. Пятьсот лет короны в земле лежали – и вдруг всплыли?… Я-то полагал по наивности, что Эгле символы державности спасла. А на деле – механизм прямой связи с Узором.

Мужчина встал, оттолкнувшись от львиной головы. Принялся ковырять в замке хитро изогнутой проволокой.

– И первое, что я спрошу у него… Хрен с ним, с дуализмом. Но ведь нарочно так не перепутаешь. Носитель яростной животной жизни причиняет смерть, а та, что должна убивать – наоборот, жалеет и спасает. Так что у Лейтавы есть шанс.

Скрежетнув, отжался язычок замка. Из открытой двери повеяло затхлой прохладой и тишиной.

– Панове, панове! Какое счастье, панове… – упитанный офицер в мундире дрогичинских егерей перскочил низкую оградку у крыльца. Хрустнули цветочные стебли под лаковыми сапогами. С ивы сорвалась, сердито каркая, жирная ворона.

– Меня послали, а двери заперты…

Айзенвальд, преспокойно сунув отмычку в карман, склонив голову к плечу, разглядывал вислый нос незнакомца, глаза цвета спитого чая, подбритые на височках седые волосы.

– А по какой такой надобности… послали?

Дряблое лицо военного побагровело:

– Я не уполномочен!…

– Как пана величать?

– Майор Батурин… Никита Михайлович.

Генрих приветственно поднес пальцы к шляпе:

– Что ж мы на крыльце беседуем, Никита Михайлович? Пройдемте, – и вежливо указал на застеленный лысой ковровой дорожкой коридор.

– Так кто же вас все-таки послал, – рассуждал он словно сам с собой, – уж не Ведрич ли Александр Андреевич?

– А если и так?

– А уж не за коронами ли?

Лицо Батурина просияло:

– Господи! Так вы от него? Я могу идти?

Занецкий ухватил толстяка за рукав. Батурин нервно вздрогнул и оглянулся.

– И не стыдно вам, милейший, национальные святыни воровать?

– А? Что? Да как вы!…

Айзенвальд сдвинул шляпу на затылок. Батурин икнул.

– Я не… Они меня обложили. Этот рыжий… он самый страшный… сочит и сочит. От Случ-Мильчи меня гнал. И хоть бы кто его заметил! – майор до хруста сцепил пухлые волосатые пальцы. – Всему эскадрону глаза отвел! Только кони бесятся. Конь – существо тонкое… А этот скалится себе, вражина рыжая! И сармат под ним просвечивает.

– Так он что, мертвый?

– Еще какой мертвый! – Батурин в ажитации ухватил Генриха за рукав. – Вилы в спину ему воткнули. А ему хоть бы хны! Ездит… и пялится. Сова! А уж Ведрич… – зашептал Кит. – Я, как в тенетах, с ними. Знаете, что он мне велел?! Велел устроить, чтобы панна Легнич с ножом на меня кинулась. Мой полк Доминикан[61]61
  Доминикане – монастырь, используемый под тюрьму


[Закрыть] охраняет…

Он стал быстро расстегивать воротник. У основания шеи открылась царапина. Никита ткнул в нее пальцем:

– Невесту не пожалел, понимаете?

Генрих отступил, брезгливо отряхивая рукав. Но Батурин этого не заметил.

– А откуда она нож в тюрьме взяла? – удивился Занецкий.

Кит смерил студента взглядом:

– В хлебе. Я ей и пронес.

– Хитро-о, – даже как бы с одобрением протянул Айзенвальд. – А зачем было нужно, чтобы она на вас кидалась?

– Для смертного приговора. Сама-то эта дура Ведричу не нужна, – не замечая, как меняется лицо Занецкого и как Айзенвальд наступает ему на ногу, вещал Батурин. – У него в другой девке интерес. Чтоб спасать Антониду кинулась.

Теперь уже Тумаш наступил Генриху на ногу. И они оба мрачно вперились в майора.

– А смысл в этом какой?

– А такой, – воздел палец Кит, – чтобы сознания ее лишить и после вертеть ей, как вздумается.

– Похоже, он вам доверяет… – нехорошо сверкнул глазами Генрих.

– Со злости проболтался, убл… – должно быть, вспомнив что-то неприятное, Кит стал тереть кирпичные щеки. – Год почти за ней бегает. Она, было, и пошла на поводу, да в марте все кончилось. Как на масленую чучело Морены сожгли. При чем тут это?

Айзенвальд скрежетнул зубами:

– Лучше вам этого не знать. Вы идите, пан майор, идите!

Батурин развернулся и с удивительной для его комплекции прытью бросился прочь по коридору. Тумаш схватил Генриха за руку:

– Вы…

– Идем, – тот сузил глаза. – Я справлюсь.

Студент с удивлением отметил, что каждый следующий шаг действительно дается бывшему хозяину легче, а в конце едва поспевал за ним. Только чакали, растворяясь перед Айзенвальдом, двустворчатые, с золотой лепниной двери. Даже отмычка больше не потребовалась.