Текст книги "ГОНИТВА"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– Майор Батурин, из Случ-Мильчи, срочно! – просипел Кит.

Адъютант насторожился:

– Там нет гарнизона.

– Проездом. По служебной надобности, – майор вздернул подбородок, словно доказывая штабному хлыщу важную загадочность собственной миссии. Адъютант не обратил внимания:

– Господин майор благоволит подождать. Сейчас вынесу щетку.

И скрылся в ослепительно чистых дверях.

Никита подавил желание сплюнуть на крыльцо. И вчерашнее побоище, и бешеная нелепая скачка казались теперь неуместными и глупыми. В душе он обложил шеневальдцев, которым служил, самой черной бранью.

Кажется, я простудился, подумал он. Хорошо бы горчичную ванну и гданьской с перцем… Воспоминание о чарочке потянуло мысль о жене, и майор опять выругался витиевато и безнадежно. Из носу текло, в глазах кололо. И главное, ни один, ни один из тех хлыщей, что топтали сейчас просторное крыльцо губернаторской резиденции и чистую округлую площадь перед ним, замощенную розовыми "кошачьими лбами", и представить себе не мог промозглой сырости апрельского леса, слякотной дороги, грязных сосулек шерсти под конским брюхом и замызганных до бедер ног всадника. Холодной мороси сверху. И того кошмарного страха перед повстанцами, который Киту довелось пережить.

А вокруг площади первой нежной зеленью распускались липы, "кошачьи лбы" казались волнами, утекающими к стенам полукруглых домов и речкам улиц, уходящих на четыре стороны. По площади разъезжали коляски с выкрашенными красным и желтым спицами колес, фланировали франтоватые бездельники. Прямо под дворцовой балюстрадой разбитная девчонка торговала оранжерейными фиалками. Этой весной фиалки были в моде, их дарили по случаю и без, втыкали за ленты шляп и в бутоньерки, дамы украшали ими прически и пояса… Корзинку разметут в мгновение ока, и тогда звонкий голос, наконец, перестанет вонзаться в уши. Кит отвернулся. Скользнул взглядом по бесстрастным часовым с длинными ружьями, по двухэтажной, разлапистой постройке дворца: окна зарешечены, флигеля-крылья отделены изгибом стен. Фасад освещен солнцем и рельефен. Лениво свисают знамена.

Солнце жаркое и резкое, а небо чистое – и даже представить невозможно, что может быть по-другому!

Неожиданно быстро лощеный адъютант возвратился. В четыре руки и две щетки Батуринская форма приняла относительно пристойный вид.

– Господин генерал-губернатор согласен вас принять.

Идя по ковровым дорожкам бесконечных коридоров, мечтал Никита упасть, где шел – как давеча на площади, и заснуть – благо, тут сухо, тепло и безопасно. Юноша постучал, деликатно придержал гостю створку. И безопасность оборвал раздраженный крик:

– Быстро! Что у вас?!!…

Майор хлопнул зенками, как некстати разбуженная сова. Поводил головой. Солнце било из окон, мешало сосредоточиться, разглядеть сидящих у крытого зеленым сукном стола и на стульях вдоль стены. Кит никак не ожидал оказаться в столь людном собрании, но, как ни странно, усталость помогла ему не испугаться. Несмотря на предупреждающее шипение адъютанта, он прошел насквозь кабинет, почти рухнул на внушительный стол, упираясь руками:

– Пан генерал-губернатор, бунт!!

Пана генерала перекорежило. Он, багровея, поискал глазами стрелу в Батуринском заду. Батурин оглянулся и тоже поискал. Перевел дыхание. Стащил с головы магерку.

– Я единственный уцелел, пан генерал.

Он сухо, коротко пересказал обстоятельства, не затрагивая, впрочем, карточного долга. Карточный долг – их с князем Григорием дело личное. О пропаже денег майор упомянул. Вскользь. Что, убегая, не мог вернуться за ними в сторожку. Тем более, дверь загораживало тело несчастного Стаха.

– Крашевский, бретер и пьяница, – коротко подсказал губернатору хлыщ в такой же, как у адъютанта, форме, только без аксельбантов. В глубине души Кит был с ним согласен. Сидящий с угла стола благообразный дедушка в сбитом набок паричке поморщился, но смолчал.

– Вы доложились вашему полковнику?

– Никак нет. Прямо с дороги сюда.

Его предусмотрительность была оценена благосклонным кивком.

– Что имеем сказать, панове? – губернатор уставился на остальных.

Иштван Ланге, выходец из Валахии, сменивший на посту приснопамятного Айзенвальда, встречался с Китом на приемах; и сплетен о губернаторе ходило немало. Говорили, давний предок пана Иштвана весьма любил сажать на колья своих недругов, да и друзей тоже. Последний, хвала цивилизации, на колья никого не сажал, но Виленская гауптвахта – место тоже весьма неприятное. И "панове" уперто молчали.

Иштван покинул занывшее кресло и прошелся вдоль зала, грузно колыхаясь, заложив руки за спину, точно арестант.

– Молчим? Значит, молчим… Эта штучка из столицы, – с ядом в голосе произнес губернатор, – как его там? Зенвальд, да?!… Прожил у нас без году неделя, а лезет указывать, как нам воевать. Все они… А мы молчим. Майор, что ты на это скажешь? – Иштван Ланге потряс зажатой в пухлой ладони бумагой. – Да ты садись. Вижу, на ногах еле держишься.

Батурин, слабо что понимая, махнув рукой на фамильярность начальства, с удовольствием рухнул на стул. Стул был дубовый, лакированный, с высокой спинкой, изогнутой в виде лиры, и неудобным скользким сиденьем. Майор выругался про себя. С другой стороны, подумал он, все удачно получается: свидетелей его позора не осталось, князь Григорий промолчит, и на повстанцев можно списать пропажу казенных денег. Порученца жалко, но войны без жертв не бывает. Ободренный этими размышлениями, Кит преданно уставился в отечное лицо генерал-губернатора.

– С другой стороны, – тихо, ласково заговорил давешний старичок, обернувшись к качающемуся на каблуках начальнику, – пан Айзенвальд исполнял личное поручение его светлости. Точно такой же документ уже пошел с фельдъегерской почтой в Блау. И неизвестно, что решит герцог.

Батурин поерзал на стуле. Благообразный дедушка, притулившийся над чернильным прибором и бумагами, показался ему писарем. Майор и представить не мог, чтобы тот посмел рот раскрыть.

– Кроме того, господин сей – посланец явный, – тянул старичок. – А сюда могли быть отправлены и тайные с похожей миссией. И поди узнай, что и как доложат они.

– Это ваше дело, пан Френкель, выявить и доложить! – фальцетом выкрикнул Ланге, швырнув бумажку на стол перед Батуриным.

Никита вздрогнул. Имя страшного ротмистра было на слуху даже у него, попавшего в Вильню совсем недавно. Кит отвел глаза и, не сдержавшись, скосился в премориал. Майор владел немецким, но было неудобно читать вверх ногами, и дело двигалось медленно. "1831, … апреля. Строго секретно. Е.С.Г. ун Блау. Рассылка: генерал-губернатору Виленской губернии Ланге Иштвану, начальнику штаба Виленской группы войск… главе общества по борьбе с политической заразой…" всего пять имен. "Изучив бумаги от… за номерами… и в связи с… считаю нецелесообразным и даже опасным ввод дополнительных войск с территории Герцогств… Максимально ограничить перемещения войсковых единиц в ночное время; проселками; пересеченной местностью, особенно, через болота… И во избежание дальнейших потерь начать вывод войск…"

Поражаясь несуразной загадочности того, что прочитал, Кит захлопал глазами.

– И что: на вас тоже напали призраки?

Фальцет губернатора резал уши. Батурин помотал головой.

– Никак нет! – каркнул он.

– Вы там еще не все прочитали? – с искорками опасного веселья во взгляде спросил Френкель.

Ланге обошел стол, возложил длань на плечо майора:

– Не смущайтесь. Ничего достойного внимания и тайного в этой цидулке нет. Вы, простой офицер, выскажите ваше мнение.

Ночные шляния по сырому и холодному апрельскому лесу, голод, усталость, ссора с женой и подступающий насморк делают человека кровожадным.

– Наказать, чтоб неповадно, – просипел майор.

– Что ж, я дам вам эту возможность.

И Ланге небрежным кивком показал, что аудиенция завершена.

После Кита дважды допрашивали чины из военной разведки и блау-роты. С тупым упорством Батурин твердил одно и то же. И, наконец, его оставили в покое. Дали поесть, умыться, снабдили свежей лошадью, пакетом с сургучными печатями и провожатым. Майору предстояло девять верст скакать до местечка Троки, чтобы в тамошнем гарнизоне принять под команду карательный отряд.

Хотетская гребля, 1831, апрель

– В эту клятую деревню ведет всего одна дорога. И на ней, как пить дать, ждет засада.

Кит сумрачно почесал длинный, обгоревший вчера нос.

– Панове, знает ли кто-нибудь, отчего нам не дали гусар? Я сосчитал мятежников, их более полутысячи. Нашими двумя сотнями, неполными, кстати, можно перепугать их с налету в чистом поле, но в лесу… в лесу преимущество окажется на их стороне.

Высокий драгунский капитан поджал губы:

– Пан майор зря сомневается. Эти хамы уже пятнадцать лет боятся нюхнуть хвосты наших коней, а сегодня мы накормим их подковами! К тому же, в отличие от "крылатых" выскочек, мы славно деремся и пешими. Что в деревне немаловажно.

Батурин едва сдержался, чтобы не сплюнуть. Обвел взглядом лощеную фигуру с тщательно выбритыми височками, вспомнил насаженного на вилы Стаха и смазливого адъютанта полуротмистра Эриха с выколотыми глазами и подавил позыв кинуться за кусты. Киту не доверяли. Все эти офицеры, формально отданные ему под команду, на самом деле были скорее тюремщиками. И доказать им свою правоту было столь же трудно, как и супруге.

– Наконец, если вы боитесь, – насмешливо тянул капитан, – можете остаться с арьергардом в этой роще, – аккуратно подстриженный ноготь ткнулся в пень с разложенной на нем картой.

Коренастый широкоплечий обер-офицер по фамилии Кулик командирского куражу не разделял.

– Нельзя ли эту деревушку обойти? Если бы на спину сесть… этим… – он презрительно щелкнул толстыми пальцами. – Тогда они точно побегут.

Кит пожал плечами.

– Вокруг болото, господа, коню по брюхо. И тропинок я не знаю. И никто из местных нам их сейчас не покажет.

Капитан тронул кончик носа.

– Что же пан майор предлагает?

Батурина порадовала маленькая победа. И наслаждаясь ею, прежде чем ответить, он обвел взглядом предрассветный лес.

Оставалась небольшая надежда, что повстанцы уже ушли – за то время, пока майор скакал в Вильню добиваться войск, пока в Троках поднимал по тревоге эти самые войска, пока собачился с комендантом тамошнего гарнизона, требуя послать с ним крылатых гусар – тяжелую кавалерию с пиками, в чешуйчатых панцирях и закрытых шлемах. И, несмотря на скандал, клятвы и унижения, получил лишь неполный эскадрон легких драгун с этим идиотом-капитаном во главе. В поле они, пожалуй, могли бы разогнать и больше крестьян, чем жило в Случ-Мильче, а вот на гати через болото… С другой стороны, холопы тоже не духи бесплотные и не могут ходить по трясине, стало быть, засады нужно ожидать не ранее того места, где Хотетская гребля упирается в сухое. Батурин еще раз посмотрел карту, освещенную походным фонарем.

– Вот этот пригорок, господа, – указал он. – Если мы доберемся до него раньше мятежников…

– Как бы они там уже не сидели, – буркнул осторожный обер-офицер. Капитан презрительно пожал плечами:

– Дозор узнает. Шелепов! – окликнул он. Из мглы вынырнул к фонарю рослый кавалерист. – Займите с авангардом вот это пригорок, подхорунжий. Если он уже занят – оповестите нас выстрелами и рассредоточьтесь по лесу. Мы соединимся с вами и атакуем. Если нет – пошлите мне навстречу с донесением, а сами сядьте в засаду. Меньше, чем по десять, не передвигаться. Выполняйте! – капитан энергично взмахнул рукой и повернулся к Батурину. – Мы с вами, господин майор, пойдем под знаменем, в центре колонны. После взятия горловины займем деревню.

Батурин зябко повел плечами. С одной стороны, мятежники не знают правильной военной школы и даже лобовая атака вполне может их опрокинуть. С другой… любое проявленное Китом сомнение сочтут трусостью… в лучшем случае.

– Я согласен с вами, господин капитан. Прикажите выступать.

По гати глухо зарокотали подковы. Эскадрон растянулся повзводно, по трое в ряд – большего узкая тропа не позволяла. Дозор во главе с Шелеповым быстро оторвался и исчез в наползающем тумане. Туман был вязким и липким, глушил все звуки. Очень скоро майор перестал различать едущих впереди и позади него. Оставался только фатоватый капитан справа да слева невозмутимый знаменосец с завернутым в чехол знаменем. Было тихо, как перед грозой, и почему-то очень холодно. Гораздо холоднее, чем положено для довольно теплого апреля. Кит списал это на предрассветную зябкость и ожидание боя. По привычке поддернул саблю.

– Что та… – заикнулся капитан. И тут началось. Из болота сбоку и спереди накатило не пойми что, секануло холодом и железом. Батурин пригнулся к холке, пробуя удержать давшего свечку коня. Знаменосец все с той же невозмутимостью достал пистоль и шарахнул в упор. Но даже выстрел оказался приглушенным, как в подушку. Сгусток тьмы качнулся назад и исчез. Капитан тоже исчез. Его конь вертелся и молотил воздух острыми копытами.

Туман сбился еще сильнее, и в нем творилось невообразимое. Бой шел спереди и сзади, но кого рубят и в кого стреляют, майор разобрать не мог. Словно эскадрон дрался с призраками. Что болото непроходимо, Кит знал достоверно. Разве что эти холерные крестьяне сидели под водой и дышали в тростинки, как пишут в авантюрных романах про кревов. Да нет, ерунда. Какое под водой, когда трясина кругом! Внезапно кто-то словно убрал завесу. Звуки накатили в полную мощь, во всем своем ужасном разнообразии. Было похоже, что проклятые инсургенты тем или иным способом все же исхитрились напасть на колонну отовсюду. С другой стороны, стали слышны команды, что спасало драгун от полного истребления, и Кит немедленно воспользовался этим.

– Кругом повзводно!! – заорал он, выматерив пропавшего капитана. – На место прежней стоянки!

Опомнившийся трубач что есть силы дунул в рожок. Остатки эскадрона покатились назад – в сосновый бор, где они совещались какие-то четверть часа назад. Словно подгоняя, стреляли сзади – может, инсургенты, а может, Шелепов. Вообще теперь было слышно все – в отличие от абсолютной глухоты перед началом боя.

Побитый эскадрон никто не преследовал.

– Пан Кулик!

– Тут! – донеслось из бели. Едва не сцепившись с обер-офицером стременами, Батурин осадил коня. Кулик, не сходя с седла, пробовал перевязать левой рукой кровоточащую правую. Кит помог ему затянуть бинты.

– Прикажите полусотне, чтоб поддержали авангард и отвели сюда, – обратился он. – А мы займем оборону.

Обер-офицер кивнул:

– Форменная мышеловка. Зейдлиц! Выведите Шелепова! Эскадрон!! Сабли наголо! Карабины отставить!!

И глубоко вздохнул:

– Сейчас свои будут возвращаться. Так не перестрелять их в этой мгле…

Между тем проклятый туман поднимался. Внезапно сгустившись, столь же внезапно он и развеялся. Вместе с туманом бой угас. Видимо, довольные результатом, инсургенты из болота не показывались. Из 170 кавалеристов на место сбора вышло три четверти, многие раненые и пешие. Капитан так и не появился. Батурин выругался про себя. Опять ему отдуваться. Еще сочтут, что нарочно завел драгун в засаду.

Больно потянуло в низу живота. Майор сполз по конскому крупу, кинул поводья подвернувшемуся солдатику и захромал подальше от людей с их проблемами, в лесную глушь. Залез в кусты – чтобы бесшумно не подкрался ни конный, ни пеший – и там испытал неизмеримое облегчение. Да так и застыл с расстегнутой ширинкой под насмешливое хмыканье.

Соображай, Кит, думай, уговаривал он себя. Неоткуда было взяться всадникам. Деревья стоят тесно – конь и без ноши застрянет. И шипастые плети ежевики с набухшими почками курчавятся в рост. Батурин на своих-то двоих через них продрался едва-едва. Так нет же, сидят на бурых высоченных фризах в двух шагах от него, скалятся, бл… морды. Повевает конским потом, взрытой землей и кожей амуниции. Скосившись, Никита едва не уронил штаны. Первого всадника, рыжеватого, стройного, в старинном княжьем уборе, он прежде не видел. Зато второй…

– Э-э, па-ан майор, – с укоризной сказал тот. – Вы что, дьявол?

Батурин моргнул.

Незнакомый же хмыкнул снова, отвечая на слова Стаха – то ли чудом воскрешенного, то ли призрака – хотя какие призраки с утра? И кони не боятся! Никите захотелось протереть глаза: славные верховые – злятся, взрывают землю подковами, храпят, падает с удил пена, но сквозь корпулентные тела смутно просвечивают кусты и деревья…

– Да откуда ему? Так вот, пан, слушайте и между тем одевайтесь. Всякому примерному христианину известно, что дьявол, сиречь Люцифер, был низвергнут с неба. Упал он где-то в наших местах, то ли чуть южнее, неважно. Только вот во время падения свалился в кусты ежевики. Ай-яй, мундирчик-то порвали…

Батурин судорожно оглянулся на собственный рукав.

– Вот и с нечистым то ж самое. Крылья ободрал, и морду, и…

– Остальное, – издевательски дополнил Стах.

Киту даже не страшно было видеть его ожившим, как приспичило заглянуть за спину: торчат ли там еще крестьянские вилы.

– Обозлился, – меж тем вел парень в княжьем уборе, – нечистый жутко. А естество того же самого требует, – он покосился на Батуринские штаны. – Вот и справил на ежевику свои дела. С тех пор на ней такие ягоды черные, потому как…

– Божья роса! – буркнул Стах. Рыжий покосился на него даже как бы с неодобрением.

– Вы спрашивайте, пан майор, спрашивайте – вижу ж: глазки бегают – откуда мы здесь, да по какой надобности, да как сквозь чащу продрались…

Кит опустил голову. Стреляли б – так уж сразу. Стерве Ташиньке все имущество достанется. Он закрыл лицо ладонями. Пробовал молиться, но в голову все лезла байка о дьяволе и ежевике.

– Ну? – Стах грубо оборвал тишину.

– Нет, – сказал с насмешкой рыжий. – Жалко. Родственники как никак. Ведрич, Александр Андреевич, – стянув шапку, представился он.

Кит от неожиданности открыл глаза и рот.

– Моя любка, – сощурился Александр, – евойной родная сестра. Поженись мы с ней – кем бы он мне приходился?

– Рогоносцем.

Рыжеватый со смехом откинулся в седле. Вот странно, мелькнуло у Батурина, не боится, что прибегут на звук. Или – их он один слышит? В голове помутилось после боя от усталости?

Князь точно мысли прочел:

– Вы не сумасшедший, пан майор. Не совсем, по крайней мере. Просто мы, как бы это, не совсем… А впрочем, не ваше дело.

– Так он… он, – Никита Михайлович по-простому, пальцем, ткнул в Стаха.

– Покойник, – полные губы Ведрича растянулись в недоброй усмешке. – Но это неважно. Так вот, по-родственному. Кем мне вы были бы, женись на Юльке?

– Что?

– Зятем, – опять вмешался Стах.

– Сов… свояком.

Рыжий устало потер переносицу.

– Так стрелять? – Стах погладил старинную, с перламутром на прикладе ручницу, лежащую поперек седла. Почему-то в критических ситуациях подробности четко видятся и насмерть врезаются в память. Точно это единственное, что можно унести с собой на тот свет. Батурин начал, наконец, молиться.

– Нет, Сташе, – повторил князь раздумчиво, – он нам живой полезнее будет. Проводи его до Вильни. А у меня еще дела тут есть.

Лейтава, Приставяны, 1831, апрель

Гайли спала, как спят очень усталые люди: упав там, где сморил их сон. Не обращая внимания на перепачканную одежду. На то, что, отекая сыростью, холодит тело замшелый колодезный сруб, к которому она привалилась. Вздрагивая, то вытягивая ноги, то поджимая их к груди, точно защищаясь. Сверху сперва неуверенно, а потом все сильнее пригревало солнце. Превращая грязь на одежде в жесткую корку. Заставляя Гайли жмуриться, морщить нос и вскидывать брови, но так и не сумев разбудить. Сквозь сон доносились до гонца скрип очепа, шлепанье ладоней по гладкой жердине, быстрый перестук пустого ведра о бревна сруба, плюх воды в глубине, частая капель сквозь рассохшиеся клепки вздернутого наверх ведра. Шум переливаемой воды. Кто-то наполнял ведро за ведром и бегом уносил: земля подпрыгивала под торопливыми шагами, хрустела трава, шуршали камешки. Воду таскали споро и молча. И даже сквозь сон мучило Гайли любопытство – на что ее столько: полк поить?

– И все носют и носют, – ворчливо сказали над ухом. Зашуршала трава, заскрипела лавка под грузным телом. Гайли сделала усилие и наконец вынырнула на поверхность яви: солнечную и непривычно яркую. У ее глаз оказались грязные босые ступни, выглядывающие из-под лавки, выше – согбенная спина в темной жакетке и верткая голова, подпертая корявой ладонью.

– А зачем им столько?

Бабка подскочила, подхватывая коричневый плат с серой полосой по краю, съехавший с лохматой седой головы:

– Ты чего?! Ты откель? Пьяная, что ли?

– Нет. Не знаю.

– Ты вставай, девка, – не приближаясь, посоветовала старуха. – Поморозишься – деток рожать не сумеешь.

Схватившись за скамейку – положенную на столбики половинку бревна, черную от старости, – застонав от боли в правом запястье, Гайли точно приподняла себя из омута. Навалилась на бревно животом, а потом и села, ощутив щекой еще один взгляд.

– А кони у них там, – ехидно объяснила бабка. – Да мно-ого. Никак не упьются…

– Пожалел волк кобылу!… – в поле зрения Гайли, заслонив сруб и расплескавшее хрусталь воды и резко подпрыгнувшее ведро, вошел молодой, куда моложе Гайли, парень. Серая свитка его была перепоясана алым шарфом с накрест заткнутыми пистолетами, сбоку висела сабля-зыгмунтовка. За проволочные кудри уцепилась серая конфедератка с "Погоней"[49]49
  «Погоня» – старинный лейтавский герб: вершник со щитом, на щите шестиконечный крест


[Закрыть], а в руке, обильно кропя водой штаны и сапоги, болталось второе ведро.

Гайли моргнула. Рукой с грязным бинтом, перетянувшим запястье, отодвинула со лба волосы. Парень охнул. Его лицо по-детски вытянулось, пухлый рот округлился. Как у ребенка, которому вдруг разрешили прокатиться на настоящей "взрослой" лошади.

– И чаво? – поинтересовалась бабка из-за спины.

Не обращая на нее внимания, парень поклонился Гайли, перекинув ведро в левую, а правую руку прижав к сердцу:

– Мирек Цванцигер, к услугам панны гонца.

– Игде?! – встряла неугомонная бабка.

Гайли прыснула.

– Дурень, – припечатала старуха.

Мир перед Гайли вдруг резко расширился, вместив пустошь, поросшую лозняком и вереском. Над серо-желтыми "котиками", обсадившими красные ветки, сыто гудели пчелы. Пустошь незаметно переходила в лесную опушку с чахлыми кустами малины и сухими стеблями прошлогодних крапивы и бурьяна. А дальше, синими уступами поднимаясь к ясному небу, начинался настоящий лес. Мирек оглянулся на шевельнувшиеся на опушке кусты:

– Панна идет со мной. Пожалуйста. Панне помочь?

– Рехнулся, – проскрипела старуха.

– За нами погоня. Будет тут. Скоро.

Гайли оглянулась. Напротив леса оказался распаханный огород, обведенный изгородью из жердей, а далеко за ним и за ручьем, который можно было угадать по густым кустам вдоль берега, виднелись между старыми деревьями бревенчатые постройки с соломенными крышами.

– А там знают?

– А то, – Мирек смешно почесал затылок. – Вон, сочит, чтоб всю воду не унесли.

– А зачем вам столько?

– Коней поить, – насупился шляхтич.

Глядя на его румяные, покрытые легким пушком щеки, оттопыренные уши, пухлые губы и синие добрые глаза, Гайли не чувствовала угрозы. Лишь хитринку по отношению к въедливой старухе да искреннюю и немного наивную, подкупающую заботу к себе. Гайли оторвала от скамейки грязное усталое тело. Мирек бережно поддержал ее под локоть:

– Панна ранена?

– Не знаю… – вздохнула она, приноравливаясь к широким шагам спутника. Рассуждать и думать Гайли будет потом: как оказалась у этого колодца и леса, что делает здесь, и вообще… похоже, к беспамятству ей не привыкать. Разберется.

В бору, выпутавшись из малины и бересклета, к ним подбежала пухлая девушка, одетая точь-в-точь, как спутник Гайли; оленьими серыми глазами уставилась на гонца.

Та оттянула давящую зеленую низку на шее, подумав, что ружанец за зиму вырос вдвое. По крайней мере, так ей показалось.

Мирек хмыкнул:

– Э-э, сестренка. Это не привидение! Да! Панна Франциска Цванцигер, моя кузина. Панна…

– Гайли.

Франя отважно улыбнулась, покосилась на руки Мирека. Тот, окропив молодую крапиву, отбросил ведро:

– На загон мы напоролись, вот. Часа на три всего опередили. Так раненые у нас и кони устали.

– Это повод лес поливать?

Услышав вопрос Гайли, к ним подошел еще парень, упитанный, вальяжный, но такой же русый и сероглазый, как Франя с Миреком. Хотел выговорить сердито, но разглядел звезды гонца. Несколько опешив, протянул девушке руку:

– Цванцигер Михал, можно Мись.

Похоже, отрядом командовали эти трое, остальные семеро, хмурые бородатые мужики в серых свитках: кто сидел в стороне, привалившись к стволу, кто возился с конями, – лишь косились в их сторону.

– Просто так немцы в лес не полезут, – докончил Михал за брата. – Непременно спросят на хуторе, сколько нас. А нас там не видели, зато ведра бабка считала. Много ведер – много коней – много повстанцев.

Мирек с Франей захихикали.

Мись протянул Гайли плащ и сухую попону:

– Завернитесь. Потом Франя с вами запасной одеждой поделится. Мирек, веди Мишкаса.

Толстяка послушались беспрекословно.

Буланый красавец-конь, похоже, из-под убитого, артачился, стриг ушами, хлестал по крупу длинным хвостом, даже пробовал Мирека укусить. Но при гонце успокоился, положил ей голову на плечо, нежно подышал в ухо. Гайли погладила атласную шкуру, осмотрела упряжь с серебряными бляшками, высокое удобное седло, подтянула стремена:

– Бедный мой. И яблочка для тебя нет, и жаль грязным задом на красу такую садиться. Но мы с тобой поладим, правда?

Мишкас фыркнул, соглашаясь.

– Куда теперь? – пухлая Франя держалась в седле мешковато, но прочно.

– К Волчьей Мамочке, – отозвался Мись. – Оставим там раненых.

Гайли про себя подивилась странному прозвищу, не вызвавшему в других ни смеха, ни недоумения. То, что гонец едет с инсургентами, обсуждению не подлежало. Даже теперь, когда Узор походил для нее на выцветший, расползающийся под пальцами ручничок с деревенского кладбища, Гайли чувствовала врага – густое облако злости и азарта песьей своры, взявшей след. Но у хутора, где девушка очнулась от зимы, свора заметалась, запуталась и остановилась.

Мирек, углядев, что Гайли придержала коня и руки расслабились на поводьях, поставил скакуна рыжей свечкой:

– Эге-ге-гей!!…

– Совсем сдурел? – Мись повертел у виска кнутовищем.

– Так нет погони. Была – да вышла. Правда, панна гонец?

Она кивнула.

Мирек, порехватывая поводья, с удовлетворением оглядел ладони.

– Лентяй за работу – мозоль за палец, – ехидно прокомментировал старший Цванцигер. Пухленькая Франя с сомнением оглянулась через плечо.

– Не сумлевайтесь, панна, – подал хриплый голос один из мужиков, – гонцы чуют.

Мирек подмигнул:

– Не обижайтесь, панна. Наша Франциска – как тот Фома неверный.

– Тот не лейтвин, кто руками не потрогает, – басом заключил Мись.

Гайли скакала, раскинув руки, откинувшись в седле, по лесной дороге; убегали по обе стороны сосны, обрамленные свежей рябиновой порослью. И было ей удивительно легко. Жаль только, что сразу, на месте, не вылечишь раненых – нельзя вмешиваться в чужой Узор, если ранен сам, болеешь или хотя бы устал. Хотя едва ли раны серьезны – в седлах крепко держались все.

– Вы из лисовчиков? – спросила Гайли Мирека, имея ввиду молодых людей, что зимой служили, занимались науками либо барственно убивали время, но – стоило первой зелени тронуть кусты и деревья – доставали оружие и уходили в лес, напоминать завоевателям, что Лейтава не сгинула.

– Что вы, панна! – Цванцигер вежливо приподнял конфедератку. – Мы загон, то бишь, отряд регулярного повстанческого войска.

Франя хмыкнула, но восторженному кузену было начхать.

– Две примерно недели тому в деревне Случ-Мильча немцы застрелили гонца. (Гайли вздрогнула, запахнувшись в плащ). Мужики пошли в топоры. И полыхнуло. Пусть знают, что мы не скоты бессловесные. Душу Богу, жизнь отчизне, честь – никому.

Юный весельчак сощурился, губы сжались.

– Тогда Франя в воскресенье вышла на костельное крыльцо.

Толстушка сперва зарделась, но тоже гордо вскинула голову.

– Я у братьев, в Дусятах, гостила. Вышла, и сказала. И мужики пошли с нами. А штуцера еще с прошлого восстания в погребах прятали.

– Ох, как мы фельдъегерскую почту взяли! Песня!

– С тех пор за нами и гоняются, – трезво завершил Мись. – Ладно, доберемся до Воли, там поглядим. Панна дальше с нами?

Гайли посмотрела на небо. Но обратилась не к Господу, а к Ужиному Королю:

"Ты учил меня милосердию. Лечить, учить, наставлять… Но если я сейчас не буду с ними, то после смерти, у райских ворот, мне будет стыдно смотреть тебе в глаза. Пан Бог, – прошептала одними губами, – спасибо тебе, что дал искупить мой грех".