Текст книги "ГОНИТВА"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Лейтава, Вильно, 1831, февраль

Завернув скатерть и поставив на столешницу перед собой миски с маслом и толченым кирпичом, Айзенвальд чистил суконкой лампу, привезенную из Лискны. Следовало сделать это давно, но как-то все руки не доходили. Отставной генерал сунул лампу в шкаф и начисто о ней позабыл. А когда вернулся из Ясиновки, вспомнил. Подобрал стекло, выправил погнутый венчик, а теперь натирал основание. Суконка двигалась по круглому боку, очищая жесть от ржавчины и копоти. Руки были заняты, а голова свободна; мерные движения упорядочивали мысли.

Тогда с утра Айзенвальд с Тумашем и Кугель с большего осмотрели дворец. Антося довольно точно указала, где располагаются кабинет покойного, спальня и библиотека. Но опять, как в Лискне – здесь не нашлось ни документов, ни дневников, ни хотя бы завалящего счета или долговой расписки. Словно кто-то тщательно подчистил все следы.

Дело о двубое между Лежневским и Ведричем, затребованное из Полицай-департамента сразу же по возвращении в Вильню, состояло из пяти бумажек в коленкоровой обложке. Первым шло свидетельство арендатора из Воли, уже известного Айзенвальду Костуся Крутецкого, о факте двубоя, а также лист допроса этого самого арендатора; распоряжение наместника главы департамента по уезду начать расследование и акт закрытия дела "в связи с гибелью главного обвиняемого" с приложением копии свидетельства о смерти из блау-роты. Фактически расследование продолжалось ровно два дня. Допросный лист и акт были подписаны Винцентом Баранкевичем – тем самым, кто занимался смертью князя Омельского. Присвистнув, Айзенвальд решил пригласить его в блау-роту, и почти сразу об этом пожалел. Лучший сыщик столицы оказался похож на испуганного хорька. Всем хорош: каштановый, кудреватый, худой, и глаза умные, – и при этом вонял и, словно в агонии, дергал длинными пальцами, хватаясь за все, до чего способен был дотянуться. Отставной генерал поспешно убрал со стола несколько документов и выставил мерзавчик с анисовкой и граненый стакан. Лекарство возымело действие, и вскоре уже Винцусь с удовольствием повествовал, как лез в болото, пытаясь добраться до тел Омельского князя и его слуги. Речь была живой, а описания точными, но к известному Айзенвальду мало что прибавили.

– Как пан думает: не могло ли князя убить нечто таинственное?

Баранкевич выдернул нос из стакана и вскинул ровные брови:

– Пан?… – и уразумев, что собеседник не шутит и не издевается, ответил: – Я следователь, пан Айзенвальд, прежде всего. И должен рассматривать факты, а не суеверия. С другой стороны, могло быть и так, если Господу то угодно. Но ведь пан позвал меня не для теологического спора?

Генрих достал и придвинул к Баранкевичу коленкоровый переплет. Винцусь вдумчиво перечитал бумаги. Гибкие пальцы пробежались по корочкам.

– Почему двубой не расследовали? А никакой тайны нет. Просто до замка добраться не было возможности. В ночь после смерти пана Лежневского был такой ливень – точно умер Ужиный король. Видели бы вы, что здесь творилось! Крыши ветром срывало, вековые деревья с корнем выворачивало. Воды было по колено. На Лукишках подмыло кладбище, и гробы по улицам поплыли. И назавтра было не лучше. Когда ко мне привели того арендатора, Крутецкого, с него лило, как с собаки.

Вспомнив кличку агента, Айзенвальд невольно хмыкнул. Баранкевич обиженно заморгал:

– Да вы у любого спросите: все так и было!

– Было! – писарь Прохор Феагнеевич на мягких войлочных подметках вплыл тихо, как кот, с горячим чаем и мягкими булками, и, похоже, какое-то время подслушивал у двери. Сыщик, дождавшись кивка хозяина, жадно вцепился в булку зубами.

– А потом сразу листья облетели, даже какие зеленые. Просто вороха легли. И скользко стало, я чуть лодыжку не сломал.

Винцусь закивал с полным ртом.

– Что этому… Ведричу удалось оттуда вернуться – это промысел Божий. Мы, было, поехали… в Ясиновку эту, – сыщик, звякая ложкой, размешал в стакане сахар. – Замок сам на острове стоит, вокруг озеро, и одна сухая грива с дорогой до ворот. Так еще при Жвеисе задумали, чтоб обороняться легко было. Уровень воды в озере поддерживали плотины и запруды, но потом за ними смотреть стало некому. Стенки обветшали, озеро обмелело, и почти все превратилось в верховое болото. Народу и скота утонуло!… Отсюда и дурная слава, и болтовня про Гонитву. Да еще пуща эта… – Винцусь с Прохором одновременно перекрестились. Прохор взглянул неодобрительно. Сыщик не обратил на это внимания, запил булку чаем, погрел пальцы о стекло. – Сперва ничего так ехали, терпимо. А дальше – хуже. Дождь моросит, дорогу развезло, мы больше возок вытаскиваем, чем едем, перемазались в грязи по уши. А откуда-то из-за деревьев, не поймешь, откуда, волки воют – ровно зимой. Просто душу рвут. На сухую гриву выехали все же. А версты через три – ее точно ножом обрезало. И грязная вода ключом бьет. Заехали к Крутецкому обсушиться и лодку взять, чтоб хоть через озеро в Ясиновку добраться, а он нам: "Ведрич погиб!"

Айзенвальд выдохнул, стиснув пальцы в замок. Вот она, странная смерть, далеко ходить не надо. И обстоятельства сцеплены так красиво и правильно. В самом деле: зачем ездить далеко, тонуть в болоте, пересекать бушующее озеро, когда главный обвиняемый мертв.

Баранкевич будто ощутил его недовольство. Длинные пальцы зашныряли по зеленому сукну стола. Опрокинули плетенку с булками. Винцусь стал виновато и неловко укладывать их на место.

– Что это за примета: "точно Ужиный король умер"? – добродушно спросил Генрих.

– А… – сыщик словно очнулся, кинул выковырянную изюмину в рот, сгреб крошки и отправил туда же. Отряхнул ладони. – У вас считают, лягушек нельзя убивать – дожди пойдут. А у нас – Ужиного короля. Вы про Сдвиженье что-нибудь слышали?

Перехватив недоуменный взгляд Айзенвальда, вмешался Прохор:

– Погодите, пан генерал, сейчас объясню. День это такой особенный, в середине октября. Когда змеи в зимние норы переползают. Тогда лучше на лесные дороги не ходить: ногу подымешь – а ставить будет некуда. Как речка, ползут: и гадюки, и медянки, и ужи. И упаси Боже задавить хоть одну. Всего змеи искусают – и помрешь.

Винцусь хмыкнув, потер свербящий висок. Удостоился от писаря очередного сердитого взгляда.

– Так вот, пане генерал. Самый главный у них – Ужиный король. Узнать его можно по золотой короне между ушками. И если ему низко поклониться и вежливо поздороваться, то он одарит…

– А если убить…

– …пойдет дождь, – Айзенвальд вдруг пожалел, что так и не показал Тумашу Занецкому портрет Жвеиса в короне в виде свернутого ужа. – Я понял, спасибо.

Перехватил голодный взгляд Баранкевича:

– Заберите с собой. Прохор Феагнеевич, заверните булки пану.

– Когда пан прочтет и подпишет, – сощурился писарь, резво заполняя бумаги.

Айзенвальд позавидовал его умению, выстраивая на гербовом листе строгую готическую вязь:

"…Прилагая улику в качестве ножа лидской работы с наборной рукоятью из янтаря, длина клинка одиннадцать и половина дюйма, извлеченного из тела пана Гивойтоса Лежневского и опознанного при свидетелях панной Антонидой Легнич как принадлежащего пану Александру Ведричу, что подтверждено оружейным мастером, и протокол осмотра покойного и места происшествия, подписанный двумя свидетелями, а также выписку из материалов следствия о двубое, меж панами Ведричем и Лежневским якобы состоявшемся, и о виде Александра Андреевича после оного (окровавленная одежда и прочее), прошу ротмистра Виленского общества по борьбе с политической заразой пана Матея Френкеля ходатайствовать перед Полицай-департаментом Вильни о возбуждении дела об убийстве пана Гивойтоса Лежневского, владельца имения Ясиновка, против пана Ведрича с взятием оного под стражу по факту пробуждения".

Айзенвальд так глубоко погрузился в воспоминания, что не заметил ни тихого скрипа двери, ни быстрого шепота и робких шагов. И лишь когда жирная от масла лампа выскользнула из рук, и Генрих нагнулся за ней, он обнаружил себя нос к носу с незнакомым парнем, протянувшим руку с похожим намерением. Минуту они простояли, как обнюхивающиеся коты. Потом Айзенвальд выпрямился, попутно замечая грязные поршни и обмотки, заляпанную понизу серую толстую свитку, подпоясанную ремешком, нищенскую торбу на плече, худое лицо и влажные кучерявые волосы.

Парень стоял перед Айзенвальдом, мял в руках шапку. Топтался в натекшем с поршней буром месиве. Генерал морщился. Проще всего было позвать лакея, дабы выставил пришлеца за порог, а потом задать нерадивому хорошую трепку, чтобы не впускал кого попало. Но парень поднял ярко-синие, шалые свои глазищи, и Генрих промолчал. Нельзя гнать из дома своего сумасшедшего или святого.

– Пане… – незнакомец еще больше скомкал головной убор, и ресницы укрыли небесную синь. – Допустите до хозяйки. Служить пришел.

– Погоди, – Айзенвальд обтер полотенцем лампу и поставил на стол. – Ты не ошибся?

– Звезда указала, – юродивый завозился в шапке и извлек на свет измятый почти черный цветочек, держа с почтением, как наиглавнейшую святыню.

Первым побуждением Генриха было расхохотаться. Но он прожил в Лейтаве достаточно долго, он был горечью собственных поражений научен принимать всерьез здешние обычаи. Поклоняться цветку не более странно, чем, скажем, кипарисовому крестику с Атона с косточкой святого Марка внутри. Сумасшедший взгляд у парня – как у Карлотты. Говорят, прежде чем пырнуть ножом Марата, они тоже долго беседовали…

Лейтава, Миоры, два года назад

На закате жаркого июльского дня въехали в деревню два всадника. Кони под ними были чубарые, высокие и крепкие полукровки, взявшие от сарматских предков своих неутомимость и резвость, но привычные к бескормице и холодным лейтавским зимам. Короткие тела, сухие ноги с круглыми бабками, лебединый изгиб шей, точеные морды – было в конях что-то от цветущей женской стати. Шли голова к голове. На правом, если глянуть спереди, ехал пан в стародавней делии из серо-голубого сукна, спадающей по обе стороны седла и прикрывающей сапоги с загнутыми носами. По делии мерцала тонкая серебряная росшивь, витые бранденбуры тоже были серебряные, а пуговки – голубые. Было пану на вид лет сорок, лицо длинное, подбородок вздернут. На кудреватых волосах, достающих до широких плеч, стояла круглая медвежья шапка с аграфом. А между шапкой и янтарными, с твердым прищуром глазами чем ниже садилось солнце, тем ярче сияли две звезды. Рядом, сидя немного неловко, ехала звездчатая, как и мужчина, панночка. Лет ей по виду было за двадцать, зато хороша, как королевна. Были на ней сапожки «в дудку» из зеленого сафьяна, узкие черные ноговицы и льняная рубаха с раскинутым по ключицам острым воротником – такая крахмальная и белая, точно и не проехалась ее хозяйка по жаре и пыли. Рука приспустила поводья, а голова откинулась, отягченная узлом русых волос. Лицо загорелое, губы твердые, а глаза широко распахнутые и как бы удивленные. Ноздри прямого носа трепетали, вбирая смешанный с навозом запах перегретой полыни, витавший над улицей.

Степенно кивающие на поклоны деды и старухи с завалинок всполошились, и палом по сухой траве побежало от дома к дому:

– Гонцы! Гонцы!!…

Сбегались и молодые, и постарше, и люди на возрасте. Окружили всадников. Протягивали своеобычные хлеб-соль, а к ним ладный шмат сала и мутный первач в бутыли…

– Спятили! Посередь улицы ставать! – заполошно крикнула какая-то бабулька. К гонцам тянулись руки, под ноги летели платочки и повойники с женских голов, букетики полевых цветков. Среди них попались и садовые – не иначе пан эконом заранее отмаливал какой мелкий грех. Было это подстать въезду в деревню папского нунция, а то и самого папы.

– А двоя чего?

– Выученица, видать. Все лапочке земельце легче…

– Ай, лю-удцы! А платочек-то сперли!!

– Конь у меня… недужеет. Коновал не порадил.

– У Ахрименки женка сбегла.

– Дяденька! А баять будете?

– У Лейбы в корчме дуда, да цимбалы, две скрипочки. Плясы сладим?

– Эконом – собака!

– Коза моя…

Чубарые кони ступали важно и аккуратно – чтобы не задеть ребятенка или курицу, купающуюся в пыли. Звонко лаяли собаки. Бежали сзади и по бокам дети и поспешали взрослые. Мужчина-гонец сошел с коня в переулке, и тут же многие руки наперебой потянулись к поводьям: увести чубарого, огладить, обиходить, протянуть из кармана кислое яблочко. Девушка спрыгнула с седла следом. Умывшись, гонцы присели на скамеечку у колодца – половинку бревна, положенную на низкие столбики. Солнце медленно закатывалось за черные чубчики сосен на горушке за селом, а дальше сосновый лес, взбегая к небу, походил на сизые горы. Красноватым золотом отливали соломенные стрехи; над явором у колодца мельтешили, каркая, вороны.

– Коза моя, – чернявая женщина выскочила вперед, придерживая сползающую намитку. На черном от загара лице блестели карие глаза, узкий нос с раздвоенной бобинкой на конце задорно лез кверху. – Ладная козочка. Так кто-то на сеновале копошится и урчит, такая страсть. Только доить – и он! Овинник, али гуменник, – она вскинула широкими плечами, плеснула ладонями. Намитка таки пала за спину. – Нечисть, одно слово.

Гонец улыбнулся, и лицо его неожиданно похорошело.

– Как тебя звать? Валентина? Ладно, вот панна Гайли с тобой пойдет. А я коня гляну, пока светло. Платочек-то бабке Лукерье верните.

Кто-то засопел, стыдливо выбираясь из толпы.

Едва стукнула на калитке скоба, во дворе отозвался басистым лаем пес. И тут же заткнулся. Звякая цепью, пополз на брюхе, всей мордой выражая гонцу умильную покорность и так вертя баранкой хвоста, что взлетела пыль.

– Пошел, Туман, – сказала хозяйка. – Так я могу льном отдарить, шерстью, сальце еще есть…

– О цене после поговорим, – Гайли, закинув голову, разглядывала привядшую крапиву да ржавые отломки серпов и кос, заткнутые в щель между бревнами над дверями хлева. От ведьм – чтобы молоко не выдаивали.

Валентина по-своему истолковала ее взгляд:

– Счас, скоренько, сыродойчику…

Помыла руки в корытце под поветью, сполоснула подойник, оттянула тяжелые ворота в хлев. Оттуда уютно пахнуло теплом, навозом и перепрелой соломой.

– Зорька, Зорька…

Коза ответила недовольным меканьем – видимо, заждалась. Из-за дощатой загородки хрюкнула свинья.

– Погоди, Митрий, потом поешь.

Хозяйка присела на низенькую скамеечку спиной к Гайли, обмывая Зорьке вымя. После тонко цвыркнуло о стенку подойника молоко. Время от времени Валентина вскидывала голову к сеновалу на горище[45]45
  Горище – чердак


[Закрыть], но там было тихо.

– От бог дал…

И как сглазила. Визг хозяйки и козы, шум потревоженного сена, свиное рохканье, собачий лай и падение случились одновременно. То, что третий день пугало сверху, грохнулось точнехонько в молоко. Коза полетела в одну сторону, Валентина со скамеечкой в другую, подойник опрокинулся, и всклокоченное, залитое сыродоем существо прыгнуло на гонца.

– И-и…

– Вы что, кота не кормите? – трезвый голос Гайли заставил крестьянку приоткрыть глаз. На груди у гонца сидел, топорщась и выкатив когти, ладный котище. Цвет его из-за молока определить было трудно. Зато ясно, что не овинник и не гуменник. Панна по когтю отцепила зверя от рубахи и поставила в спорыш и пастушью сумку, выросшие у порожка. Кот сел на хвост и стал вылизываться.

– Тьфу! – Валентина тяжело поднялась, вернула на место скамеечку и взялась успокаивать козу. – Зря вас только потревожила. Скажи кому – засмеют. Погодите, рубашечку застираю.

В глазах у Гайли плясали искорки.

В хате в накинутой на плечи сорочке хозяйки Гайли присела, уперев локти в выскобленный добела стол и положив на руки подбородок, и бездумно слушала, как муха жужжит, бьется о стекло. Валентина суетилась у печи. Вспрыгнул на столешницу трехцветный котенок, с любопытством потрогал Гайли лапой, схватил ртом сосок, требуя молока. Гонец подхватила его под круглое пузо, поставила у плошки. Котенок, фыркая, стал лакать.

– Ты одна живешь?

Хозяйка разогнулась, убирая волосы с потного лба.

– На извозе муж. Он не местный, с Низовии. Как бунт был двадцать лет тому, так и осел тут, – она тихонько хмыкнула. – Ни на что не годен, только до коней. А дочка с сыном в городе.

И наклонилась над корытом, полоща и выкручивая рубаху.

– Что панне на ужин подать?

Во дворе вдруг зашелся лаем Туман. Загрохотало в сенцах. Двери стукнули по стене, заставив котенка взвизгнуть и спрятаться под печь. Валентина опрокинула корыто, серая вода поползла по утоптанному полу, Гайли невольно поджала ноги.

– А вот я посмотрю, кто у тебя тут!! Собак развела… Ты у меня погавкаешь!

Вошедший был пьян. Не навеселе, а между похмельем и мутной злобой. Но на ногах держался крепко. Постукивал держкой кнута по голенищам перепачканных в пыли и навозе сапог, отклячивал полные губы, щурил исподлобья меленькие серо-зеленые глаза. Вид имел сытый, даже раскормленный, кармазинная рубаха чуть не лопалась на плечах, по жилетке тянулась золотая цепочка часов.

– Пане Аверьян! Тут гонец…

Гость с издевкой вылупился на полуодетую Гайли. Хмыкнул, облизал губы. Она отточено повернула золотую голову.

– Значит, сегодня обойдешься без меня, Валентина. Тебя как звать?

– А тебя?

– Пан эконом. Но можно п-по имени… – он склонил голову к плечу, подмигнул, – если дог-говоримся.

– Дайте мне веник, Валентина!

– З-зачем?

– Пожалуйста! – сказала с упором Гайли. Аверьян хыкнул, заставив хозяйку вздрогнуть, но мешать не стал. Он упивался собственной силой и потому проявил снисходительность. А еще ему было любопытно, как станет выкручиваться девка-гонец.

Гайли распустила голик, вытянула прут, постучала им по столу, проверяя на гибкость.

– Ведьмуешь? Да я таких, как ты…

Гайли с размаху перепоясала власть по брюху. Затолкала веревку в ощеренный рот, точно взнуздала, и кошкой запрыгнула эконому на плечи. Ойкнула, отскочив к печи, Валентина. А потом, не выдержав, чуть не сметя лавку, приникла к окошку. Эконом выбегал из хаты человеком, а по двору под надсадный брех Тумана бежал уже конем. Подобравшись, скакнул через ворота и исчез в мареве улицы с гонцом на спине.

Он пробовал еще "козлить", подкидывая зад, вставать свечой, кусаться, даже кататься на спине – но воля всадницы оказалась сильнее. Не раз и не два обежал жирный буланый с отвислым задом немаленькое село; так что пена летела с губ и екала селезенка, но бешенство постепенно исчезало из красных глаз. Жеребец пошел ровнее, подправляемый прутиком, и на поляну у реки, где сладила плясы молодежь, вбежал мирный и тихий. Грохот копыт о землю заставил замолчать музыкантов и разогнал напуганных танцоров по обе стороны от костра. Какой-то миг все еще лицезрели буланого, а потом безо всякого перехода – взнузданного веревкой, покорно бегущего на четвереньках эконома. В двух шагах от костра полуголая Гайли соскочила с его спины так горделиво, будто была одета в великокняжеский убор. Парни стыдливо отвели глаза. Эконом нежно фыркал, дыша в ухо перегаром. Кулак Гайли отодвинул преданную морду в сторону. Кто-то из девчат пискнул, не сдержавшись, и над заливными лугами, над рекой, над кустами вербы грянул оглушительный смех.

Старший из гонцов, назвавшийся Гивойтосом, с трудом выдернул веревку из стиснутых зубов Аверьяна, шлепнул по жирному загривку:

– Иди, человече, и не греши!

Разум вернулся в зенки, эконом повернул – сначала все еще на четвереньках. Затем вскочил на подгибающиеся ноги и, сопровождаемый громогласным хохотом, с треском ломанул через кусты.

– Ох, как бы худо не было!

– Так всем рот не заткнешь, – улыбнулся Гивойтос. – Теперь ему жизни не будет. Доброй ночи вам, люди, – и поклонился всем в пояс.

Его поняли и нехотя повернули в сторону домов. Ужиный король остался с Гайли наедине. Неспешно нанизал на прутик нарезанное ломтиками сало, стал жарить над костром, подставляя снизу хлеб. Снял с прутика, на хлебе протянул Гайли. Она успела сунуть руки в рукава сорочки и застегнуться и сидела, подтянув колени к подбородку, обнимая их руками, плечом отгоняя настырного комара. С благодарностью приняла у Гивойтоса еду и стала жадно глотать.

– Осторожно: обожжешься!

Она помотала головой. Кружкой зачерпнула травяной чай из котелка. Запила и откинулась в траву, подложив ладони под шею, чтобы не кололись травинки.

– Гивойтос, пожалуйста! Скажи мне: кто я?

Он молчал. Смотрел на костер. Вбирал в себя звуки и запахи земли.

Цвели папоротник и шиповник. Таинственно шептали и шелестели мокрые кусты. Капала роса с длинных листьев. В кущах подал голос соловей. Замолк. И разразился ликующей трелью. Заглушил стрекот кузнечиков и свист огня.

Летняя ночь. Еще одна летняя ночь обнимала землю. Ласкала и целовала травы. Исходила терпким духом сена. Глазами звезд отражалась в серебристо-розовой воде.

Вода была похожа зеркало. Светло. И звезды. И роса. И костер.

И стоило пошевелить угли, как искры взлетали и гасли в синеве. И проявлялись и таяли в огне неведомые страны и города.

Мужчина провел рукой вдоль щеки Гайли, по изгибу шеи и хрупкому плечу:

– Не бойся. Ничего бояться не надо. Цветущий папоротник в твоей крови, его синий огонь.

– Синий?

Гивойтос задумчиво повозил прутиком в костре. Вспорхнули искры.

– Он твое знание сокровищ земных, языка зверей и оберег против нечистой силы. И если кто-то посмеет сказать, что душа твоя не предана Богу, а сердце – Отчизне, клянусь Узором, не верь. Я бросил в землю зерно. Оно даст хорошие всходы.