Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Понял, – сказал Богдан, и мы разъехались по местам.

Своё крыло мы занимали в объезд, краем жнивья, чтобы не топтать звериные тропы.

На месте я расставил всех сам. Справа Ратмир, слева парни, за спиной пятеро дружинников, Богдан у моего плеча. Иван закаменел в седле, и пальцы его нет-нет да оглаживали лук. Ильдар с виду держался спокойнее, только коня развернул к опушке загодя и глаз с неё уже не сводил.

Я покосился на Ивана.

– Волнуешься? – вполголоса спросил я.

– Нет, – соврал он и тут же выдал себя, вытерев ладонь о штанину.

– И зря, – сказал я. – Волноваться перед делом правильно. Дрожь уходит, когда начинается работа, на деле проверено. И действует это как на охоте, так и на войне.

Иван покосился на меня, обдумал и убрал руку с лука.

– А если секач выйдет? – подал голос Ильдар.

– На секача не лезть, – отрезал я. – Стоим, бьём издали. Остальное сделают рогатины дружинных. Уговор?

Парни закивали. Верить этим кивкам я, разумеется, не собирался, потому и держал обоих на расстоянии вытянутой руки.

Со стороны оврага запел рог. Звук прокатился над лесом, повис… и оборвался.

После чего лес ожил. Издалека, вразнобой, ударили трещотки, заголосили десятки глоток, и поверх этого гвалта поплыл собачий лай. Псы шли по зверю, взахлёб, и начался гон. Судя по звуку, цепь двигалась версты за две от нас и забирала правее, как и уговаривались. Теперь оставалось ждать.

И, как оказалось, недолго…

Кусты на опушке, шагах в двухстах от нас, разлетелись, и на жнивьё вылетели три косули. Следом, проломив орешник, выскочил козёл. Рогач выглядел мощно.

Иван с Ильдаром сидели и смотрели на них, как заворожённые.

– Что замерли⁈ – рявкнул я, посылая Барса вперёд. – Уйдут же!

Сорвались все разом. Косули брызнули через поле, мы следом. Ветер ударил в лицо, где-то сбоку восторженно орал Иван. Барс шёл быстро, и я нарочно придерживал его, пропуская парней вперёд. Первая добыча должна быть их добычей. Моя очередь настанет, если зверь начнёт уходить.

Зверь стал забирать вдоль поля, и мы начали отыгрывать сажень за саженью. Богдан держался справа, чуть приотстав, и голову вертел не по зверю, а по сторонам. Потому как, пока все смотрят на добычу, кто-то должен смотреть на всё остальное.

Ильдар выстрелил первым. С седла, на полном скаку, красивым слитным движением и… мимо. Стрела свистнула над хребтом и воткнулась в землю. Следом спустил тетиву Иван. Его стрела легла ближе, под самые ноги зверю, но тоже мимо.

– Ратмир! – крикнул я, вскидывая лук.

Выстрелили мы почти разом. Его косуля ткнулась мордой в жнивьё и кувыркнулась через голову. Моя рухнула, забила ногами, начала было подниматься на передние… и чужая стрела вошла ей в шею, уложив насовсем. Я оглянулся. Один из моих дружинников опускал лук. Добил чисто. Зверя мучить незачем, и я кивнул ему на скаку.

Оставался козёл. Рогач ходко тянул к дальнему краю поля, где чернел молодой ельник. Дотянет до ельника и поминай как звали.

– Ильдар, слева! – сообразил Иван раньше меня. – Отжимай от леса!

Ильдар свистнул и послал коня наперерез, широкой дугой. Заходил он красиво, срезая козлу дорогу к ельнику. Рогач шарахнулся от нового всадника, повернул вдоль опушки и подставил бок. Иван привстал на стременах. Я видел, как он выдохнул, повёл луком, выбирая упреждение…

Стрела ударила зверю под лопатку. Козёл пробежал ещё с десяток шагов на одном упрямстве и завалился в бурьян.

– ЕСТЬ! – заорал Иван так, что с ельника снялась сорочья стая.

Последняя косуля тем временем дала стрекача и растворилась между стволами. Гнаться за ней никто не стал, и я проводил её взглядом с лёгким сердцем. Пусть живёт. По весне принесёт приплод и будет кого гонять через пару лет.

Подъехали к добыче. Иван спрыгнул с седла и стоял над козлом тяжело дыша. Подъехавший Ильдар спешился рядом, и парни, не сговариваясь, ударили по рукам.

– Чистая работа, – сказал я, и не покривил душой. – Выстрел твой, Иван. Но зверя вы взяли вдвоём. Ильдар отжал его от леса, и без этого ты стрелял бы ему вслед до самого ельника. Запомните оба, в облаве, как и в рати, одиночек не бывает.

Парни расцвели.

– Ратмир, добыча на тебе, – повернулся я. – Освежевать по обычаю… печень добытчикам, туши к стану, поварам. И косуль прибери.

Ратмир кивнул и спешился, нож уже был у него в руке. Со зверем он управлялся получше иного ловчего. Спустить кровь и выпотрошить, не попортив шкуры, для него дело пяти минут. А я забрал парней, взял пятерых дружинников и повернул к крылу Марии Борисовны. С их стороны давно неслись крики, и крики были радостные. Похоже, жарко было и там.

Отряд мы нашли в полуверсте, на краю поляны.

Посреди вытоптанного круга лежали два секача. Оба матёрые, пудов по десять весом. Здоровенные клыки в ладонь. Вокруг гомонили литовцы, обсуждая что-то по-своему, дружинники Воислава держались тут же. Из лопатки одного кабана торчало копьё. Второй лежал со стрелой под ухом.

Воислав подъехал с докладом.

– Первого князь литовский взял. Принял на копьё с земли, сам, слуг отогнал. Крепко сработано, врать не буду. – Я кивнул, а Воислав продолжил. – А второго, – он мотнул головой в сторону, – второго Ива Григорьевна стрелой сняла. Секач на литовскую свиту развернулся, а она его с тридцати шагов под ухо уложила. Наповал.

Я нашёл глазами сестру. Ива сидела на Ветре пунцовая и изо всех сил делала вид, что ничего особенного не случилось.

Добыть секача взрослому мужу было ой как непросто. А тут девка пятнадцати лет.

– Видал⁈ – подлетел ко мне Алексей, сияя. – Ну и сестрица у тебя, Дмитрий! Я за саблю схватиться не успел, а у неё уже тетива пропела.

– Вижу, – ответил я.

Олелькович подошёл ко мне.

– Дмитрий Григорьевич, – он повёл рукой в сторону кабана, – такого выстрела я и от старых ловчих не видывал, а тут девица… она и бровью не повела.

Говорил он от сердца, без второго дна. Это отчётливо слышалось. Претендент в женихи Великой княгини набирал очки, и мне это, прямо скажем, нравилось всё меньше.

К слову, копьё из кабаньей лопатки литовец выдернул сам и сам же обтёр его пучком травы, слуг не подзывая.

Иван тем временем подлетел к матери.

– Мама! Мы козла взяли! Ильдар его от ельника отжал, а я под лопатку, с седла, с первой стрелы… ну, со второй! Ильдар, скажи!

Он захлёбывался, размахивал руками и заново целился в воздух. От Великого князя всея Руси в нём сейчас оставалось одно название. Мария Борисовна слушала, не перебивая, и смотрела на сына с гордостью. Но когда узнали кто добыл второго секача, убежали к Иве.

А Мария Борисовна тронула коня и поравнялась со мной. Какое-то время ехала молча, глядя перед собой. Потом кивнула в сторону Олельковича.

– А он неплох, – сказала вполголоса. – Умён по-своему, хитёр, этого не отнять. Но на вопросы отвечает честно и говорит, что думает.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Она ехала рядом, смотрела перед собой и молчала.

– И? – начал задавать я вопрос – Ты изменила решение касательно помолвки?

Мария Борисовна повернула голову и серьёзно посмотрела на меня. Потом ударила коня пятками и, проходя мимо, прошипела. Так, чтобы услышал один я.

– Дурак ты, Строганов!

Глава 15

Обратно к лагерю ехали шагом. Кони после гона просили отдыха, да и людям не мешало остыть.

И примерно через полчаса мы уже были в лагере.

Слуги носились между палатками, псари растаскивали собак по коробам, у коновязей ухаживали за лошадьми. Под большим навесом растянули столы и там уже вовсю шло приготовление. Печень и вырезку с наших косуль разобрали первым делом – печень на угли, вырезку под ножи. Повара орудовали так, что любо-дорого смотреть.

Мы расселись, и по кубкам пошло хмельное. Мёд, вино фряжское, пиво для тех, кто попроще. Наливали, понятно, только взрослым. Ива покосилась на меня, и я сдался, плеснул ей вина.

– Спасибо, Дим! – просияла она.

– Пей медленно и добавки не проси.

Она просияла и закивала.

Наконец принесли мясо. Печень с угольков, с солью, с диким чесноком. Вырезку, обжаренную на сале. Под неё хмельное пошло на ура, и за столом стало шумно.

Мясо было обалденным, тут не поспоришь.

А мне всё равно чего-то не хватало.

Я сидел, жевал и никак не мог понять, чего именно. Вроде, всё на месте. Огонь есть, мясо есть, компания подобралась не худшая и тут меня осенило.

– «А что мне, собственно, мешает?» – подумал я и оглядел стол.

Додумать мысль мне не дали. Рядом вырос Олелькович с кубком.

– Давай выпьем, Строганов, – сказал он без церемоний. – Твои воины добрую охоту нам устроили. Давно я так славно зверя не гонял.

– Ничего не имею против, – ответил я, и мы чокнулись.

Выпили. Литовец улыбнулся и посмотрел на меня с весёлым прищуром.

– А сестрица твоя… это ж надо, секача под ухо. Я таких стрелков по пальцам пересчитаю, и половина из них опытные мужи.

– Есть в кого, – сказал я. – Отец у нас с ней воин. Да и наставник у неё лучший лучник, какого я знаю.

– Повезло девице с роднёй.

– Это родне с ней повезло, – ответил я, и Олелькович рассмеялся.

Вскоре подали ещё – похлёбку на костях, рыбу копчёную, пироги, что везли из Москвы, солёные грузди. Стол набирал ход и торопиться никто не собирался. Я успел сбегать в свой шатёр, переодеться в чистое и вернуться к веселью.

Картина за это время сложилась занятная. Ива устроилась между Иваном и Ильдаром и трещала без умолку, размахивая руками. Судя по жестам, в лицах показывала, как сняла секача. Парни слушали, раскрыв рты. Мария Борисовна стояла чуть в стороне, в окружении Олельковича и Шуйского, и те развлекали её наперебой.

А я решил, что пора бы заняться шашлыком, и таким образом перевести внимание на себя.

– Ратмир, – позвал я. – Пойдём, поможешь мне.

Мы отошли к разделочным столам. Туши висели на слегах, и я сам выбрал заднюю часть помоложе. Вырезал куски посочнее, порубил их ровно, на два пальца.

– Лука мне найди, – попросил я, – и побольше.

Лук нашёлся тут же, в поварском припасе. Я нарезал его толстыми кольцами прямо в глиняную корчагу, посолил и принялся мять руками. Давить, пока кольца не заскрипят и не пустят сок.

Следом в корчагу отправилось мясо, соль и перец. Настоящий, чёрный, из моих седельных сумок – я эту забаву вожу с собой с прошлого года. Купил на торге за огромные деньги. Но зажиматься мне было никак нельзя. Нищим меня в этом стане представить не мог никто, вот и нечего давать поводы.

– Теперь сметаны раздобудь, – сказал я, перемешивая мясо с луком. – Поспрашивай у слуг, у княгининых наверняка есть.

Сметана нашлась. Я вывалил её в корчагу, перемешал ещё раз, накрыл холстиной и отставил в тень.

– И что теперь? – спросил Ратмир.

– Теперь ждём. А мы с тобой пока печь строить будем.

– Печь?

– Увидишь.

Мангал я соорудил по науке. Выкопали ямку в два локтя длиной, обложили её камнями, так, чтобы они стали подставками. Из соседнего костра натаскали углей, разровняли. Ратмир тем временем нарезал ореховых прутьев, и я показал, как их стругать. Готовые шампуры я велел бросить в ведро с водой.

– А мочить-то зачем? – не выдержал Ратмир.

– Чтоб не сгорели раньше мяса.

Он хмыкнул, но промолчал.

Мясо к тому времени дошло. Я насадил куски вперемежку с луком, разложил прутья на камни и присел рядом на корточки. Угли давали жар именно такой, какой нужно.

Дальше началась магия, иначе процесс приготовления шашлыка я назвать не могу.

Сок капал на угли, шипел, и над ямкой поднялся дым. Тот самый дым, от которого у любого нормального человека сводит желудок, и он пополз по лагерю.

Первыми, кого притянуло, были подростки. Детьми называть эту троицу у меня уже язык не поворачивался.

– Дмитрий Григорьевич, а что это ты делаешь? – Иван склонился над ямкой, втянул носом.

– Мясо жарю.

– Так его вон, на столах гора.

– Такого там нет.

– А какое – такое?

– Через десять минут сам попробуешь, – ответил я. – Если дождёшься.

Они переглянулись и остались стоять.

Потом подтянулась тяжёлая артиллерия. Мария Борисовна собственной персоной, а по бокам Олелькович с Шуйским. И вот честно, наблюдать, как эта троица голодными глазами следит за прутьями над углями, было отдельным удовольствием. Княгиня держала лицо лучше всех. Но и она нет-нет да и косилась на дым.

– Дмитрий Григорьевич, – не выдержал Шуйский, – ну а всё-таки, что готовишь-то?

– Шашлыки.

– Чего?

– Шашлыки, Алексей Васильевич.

Название ему не дало ровным счётом ничего, и он открыл было рот для следующего вопроса, но тут первая партия подошла. Я снял крайний прут, оглядел и протянул его Марии Борисовне.

– Великой княгине первой.

– Благодарю, Дмитрий Григорьевич, – она приняла прут, примерилась и откусила с края.

И зажмурилась.

– Умм… – протянула она, прожевав. – Как вкусно! Дмитрий Григорьевич, скажу тебе честно – не будь ты главой Думы и воеводой отменным… без дела бы всё равно не остался. На кухне бы тебя устроила.

– Спасибо за честь, – ответил я с таким сарказмом, что Шуйский заржал в голос.

Второй и третий прутья ушли Олельковичу с Шуйским. Потом я оделил молодёжь, и троица тут же отошла в сторонку со своей добычей, как волчата с костью. А следом я сделал то, что делал всегда и везде.

– Богдан! Ратмир, Воислав! Идите сюда.

Они подошли, и каждый получил по пруту с мясом. Из тех же рук, из той же партии, что и Великая княгиня. Воислав, только что сменившийся с обхода, кивнул и вгрызся сразу. Богдан степенно поблагодарил. Ратмир ухмыльнулся… он-то это мясо со мной и мариновал.

И вот тут я заметил взгляд Олельковича. Литовец смотрел на моих сотников, на прутья в их руках, и в глазах его читалось лёгкое недоумение.

– Вот уж не думал, – сказал он, когда я и себе снял мяса, – что сурский палач так с людьми своими себя ведёт.

– Дмитрий такой, – ответил за меня Шуйский, обгладывая прут. – За своих людей он глотку любому перегрызёт. И они ему тем же отвечают. Ты спроси как-нибудь на досуге, почему у него из дружины не уходят. Ни к кому. Хоть втрое жалованье сули.

– Скажешь тоже, – отмахнулся я.

Хотя Алексей был прав, чего уж. Только Олельковичу об этом знать было незачем. Литовец умён, а умным людям лишних сведений о себе выдавать не стоит. Даже таких… приятных.

Я откусил свой кусок и прикрыл глаза. Ну, что сказать. Пятнадцатый век, ореховый прут, косуля вместо свинины… а вкус был тот же. Вкус майских праздников, реки и чужой гитары у соседнего костра.

– Добавки! – хором потребовала молодёжь.

– Вторая партия через полчаса, – объявил я и пошёл к корчаге.

И вот тут случилось то, чего я никак не ждал. Ко мне присоединились оба князя.

Олелькович снял перстни, закатал рукава и деловито спросил, что делать. Шуйский уже тащил от стола нож. Я выдал обоим по заданию: литовцу резать лук, Алексею насаживать мясо, а сам занялся углями. Наука-то, по большому счёту, нехитрая. Следи за цветом мяса да не давай углям выйти в огонь. Но оба князя взялись за дело с такими серьёзными лицами, будто минимум крепость штурмовали.

– Глаза не три, – посоветовал я.

– Поздно, – буркнул он, моргая. – Коварный овощ. Похуже иного соседа.

Я засмеялась незамысловатой шутке. При мне ещё никто так о луке не отзывался.

Рядом с мангалом сам собой возник кувшин пива, и потёк разговор.

– А у нас в Литве охота другая, – рассказывал Олелькович, поворачивая прутья. – На зубра ходим. Видал когда-нибудь зубра, Дмитрий Григорьевич?

Я отрицательно покачал головой.

– Гора мяса, злобы и рогов. Конь его чует за версту и начинает пятиться назад. Охота на него не простая. И бьют его с рогатиной, в пешем строю, довелось мне однажды встать против него. Влетел в строй и… Благо, меня лишь слегка приложило. – он посмотрел на меня с Шуйским. – Всего три дня отлёживался. Так несколько душу Богу отдали, а ещё двое калечными остались. – Он тяжело вздохнул. – Каждый год кого-нибудь да приберёт. Оттого у нас говорят, что на медведя идёшь – стели постель, а на зубра идёшь – заказывай гроб. Дед мой на зубрах два ребра оставил и полщеки. Говорил, что дёшево отделался.

– А я на первой своей охоте с коня упал, – хмыкнул Шуйский. – Прямо перед отцом и боярами. Осень, грязь… встаю, а отец смотрит на меня сверху и говорит: «Ну что, сын, землицу московскую поцеловал? Теперь она тебя точно не забудет».

– И что ты?

– А что я? Обиделся, конечно. Все так ржали надо мной. В итоге в хвосте всю дорогу плёлся.

Литовец мне… нравился. Нормальный он был.

Несколько раз я ловил на себе взгляды Марии Борисовны. Она сидела у большого костра, слушала наш трёп… в какой-то момент она спросила через головы:

– Дмитрий Григорьевич, а что мы завтра делать будем?

Я посмотрел на неё. Честно, в моей голове завтрашний день выглядел просто. Выспаться, позавтракать, свернуть стан да воротиться в Москву. Об этом я и сказал.

Мария Борисовна выдержала паузу.

– Жаль, – уронила она. – Значит, завтра будем скучать.

А я подумал: с чего это, собственно, я должен развлечения выдумывать? Скомороха она во мне разглядела, что ли?

– Не будем мы скучать! – Шуйский пришёл на выручку. – Великая княгиня, дозволь, пока не поздно, я людей пошлю в Москву. К завтрашнему полудню сюда бояре с семьями приедут, кого позовём. Скоморохов возьмём, гусляров, дударей… медведчика с учёным медведем, коли сыщут. Столы поставим, такой пир закатим, что про него до Крещения говорить будут! А пока всё это соберётся да доедет, мы с утра ещё разок дичь погоняем. Верно я говорю, Дмитрий?

– Верно, – улыбнулся я Алексею.

А что мне ещё оставалось.

Мария Борисовна улыбнулась, и в улыбке этой мелькнуло что-то очень довольное. Как у кошки, у которой всё пошло по плану. Вот только какому, я так и не понял.

– Ну, вот это мне уже больше нравится, – сказала она. – Распорядись, Алексей Васильевич.

Шуйский умчался слать гонцов, а вечер покатился дальше сам собой. Вторую партию шашлыка смели быстрее первой. Третью я жарить отказался, к большому горю молодёжи.

Стан стянулся к кострам, и наш, большой, собрал вокруг себя всех, кто был рангом повыше.

О делах совсем не говорили. Получилась дружеская посиделка.

Первой сдалась молодёжь. Иван начал зевать, и Мария Борисовна отправила его спать. С ним же увели Ильдара. Иву я растолкал и отконвоировал в свой шатёр, ей там с вечера отгородили угол занавеской, поставили лежанку. Сестра доползла до неё и отключилась, кажется, раньше, чем легла.

Мы просидели ещё пару часов. Потом Мария Борисовна поднялась, и за ней встали все.

– Благодарю за вечер, – сказала она. – Давно мне не было так… хорошо. Доброй ночи всем. И помните, завтра день длинный, – намекнула она, чтобы мы не засиживались.

Она ушла к своему шатру в сопровождении охраны. Мы и впрямь не стали засиживаться. Завтра с утра гон, потом пир, на который съедется полгорода… и, чтобы не ударить в грязь лицом, здоровья понадобится куда больше, чем сегодня. Олелькович откланялся первым. Шуйский, поклявшийся мне, ушёл почти не шатаясь.

А я, прежде чем ложиться, пошёл обходить лагерь.

Обошёл посты по кругу. Всё стояло, как надо. Костры караульные горели по местам, дозорные не спали, у коновязей дежурил человек.

У дальнего костра я нашёл Ратмира.

– Где Воислав?

– Спать ушёл, – ответил он. – Мы поделили. Первую половину ночи за караулами я смотрю, вторую он.

– А Богдана чего не привлекли?

– Ему завтра загоны ставить, успеет намаяться, – ответил Ратмир.

Я кивнул, радуясь, что товарищи у меня подобрались хорошие.

– Правильно поделили, – я похлопал его по плечу. – Ну, бди.

И пошёл к себе.

До шатра оставалось метров тридцать, когда я заметил движение. От леса, со стороны, где за деревьями лежал пруд, к стану шла женщина. Судя по платью, по тёмному платку служанка Марии Борисовны. Шла быстро, придерживая подол. Наши дорожки сходились, и через десяток шагов мы поравнялись.

Я глянул мельком. Потом ещё раз.

Это была не служанка.

Под простым платком, в чужом мешковатом платье, шла сама Великая княгиня.

– Маша, – тихо сказал я, – это что за маскарад?

Она вскинула голову, открыла рот для ответа…

И тут я увидел второе. Из того же леса, той же тропой шёл Олелькович. Неспешно, вразвалочку, поправляя ворот.

Я посмотрел на княгиню в платье служанки. На литовца, идущего от пруда. Снова на княгиню. Внутри всё разом похолодело, как будто на меня опрокинули ведро из проруби. Картинка сложилась сама, и была она крайне неприятной для меня.

– А-а, – сказал я, – понял.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошёл к своему шатру.

Двух шагов сделать не успел. Пальцы сомкнулись на моём запястье, и рванули меня назад с силой, которой я от неё не ждал.

– ЧТО ты понял⁈ – прошипела она мне в лицо. – А⁈

Я открыл рот. Она сжала руку сильнее.

– Молчи! – приказала она, стрельнув глазами через моё плечо.

Только сейчас до меня дошло, что Олелькович нас не видит. Мы стояли за грузовым возком, в его тени, а между нами и литовцем горел караульный костёр. Кто хоть раз стоял ночью у огня, знает эту простую вещь. Пламя слепит. Идёшь на свет, смотришь на свет, и всё, что за светом, для тебя чёрная стена. Олелькович шёл и щурился на костёр… а мы для него были частью темноты. Ещё и возок с горой тюков прикрывал нас со спины от второго костра, чтоб не дать силуэтов.

Литовец прошагал мимо, шагах в двадцати, и скрылся меж шатров своей свиты.

Княгиня, не отпуская моего запястья, потянула меня в сторону. Мы нырнули за полог ближайшего малого шатра. Внутри стояла темень, хоть глаз коли.

– Стой, – шепнул я. – А если здесь кто-то есть?

– Это шатёр моей служанки, – так же шёпотом отозвалась она. – А сама она у меня. Ждёт моего возвращения, так что никого здесь нет.

Мария Борисовна отпустила мою руку и чем-то зашуршала. Потом я догадался, что стукнуло кресало о кремень… раз, другой, на третьем искры поймали трут. Тлеющий комочек она поднесла к фитилю масляной лампы, дунула, и огонёк занялся. Она тут же прикрутила фитиль, оставив пламя с ноготь. Ровно столько, чтобы видеть лица, но не просветить стенки шатра наружу.

Она повернулась ко мне. В крошечном свете глаза её казались чёрными.

– СТРО-ГА-НОВ, – по слогам произнесла она, – скажи мне, будь любезен: что ты там успел себе навыдумывать? Ну? Думал я, как девка подзаборная, в лес бегала? Миловаться с Олельковичем? Да?

Говорить, что подумал именно это, я не стал. Но ей мои слова уже были не нужны. У меня, видимо, всё было написано на лице крупными буквами.

– Какой же ты дурак, Строганов, – выдохнула она, и злость из голоса вдруг ушла. – Я тебя искала. Ходила по стану в этом… – она дёрнула ворот, – чтобы стража за мной хвостом не таскалась. И ждала, когда ты наконец к себе в шатёр пойдёшь. А с Олельковичем я даже не пересекалась. Видела издали, как он за лес ходил, к пруду. Купался, надо думать, твой «жених», – выделила она это слово интонацией, – ненаглядный. Вот и всё.

Я молчал. Потому что сказать мне было нечего. Теперь выходило одно… я ревнивый дурак. Тем временем княгиня шагнула ко мне ближе. Подняла руку и медленно провела пальцами по моей по щеке.

– Зато вот ты и показал наконец своё отношение ко мне, – тихо сказала она. – Ревнуешь. А раз ревнуешь… значит, мила я твоему сердцу. Что, Строганов, будешь спорить?

Спорить я не стал. Не успел бы при всём желании… потому что она поцеловала меня.

А я ответил.

Сколько это длилось, я сказать не возьмусь. Лампа моргала на сундучке, снаружи потрескивал костёр, где-то фыркали кони. Моя рука уже пролезла под полог её платья, пальцы легли на горячую кожу, и она подалась навстречу… и тут снаружи послышался шёпот.

– Госпожа?.. – звала женщина тихонько. – Мария Борисовна?..

Служанка, видимо, потеряв княгиню, пошла её искать. И хватило же ей ума начать со своего шатра… а может, углядела свет сквозь щель полога.

Мария Борисовна оторвалась от меня. Посмотрела снизу вверх, и в глазах её не было ни капли смущения. Одно упрямство.

– Ну нет, – шепнула она, – сегодня ты от меня точно не уйдёшь.

И не успел я ответить, как она двумя пальцами сняла нагар, придушив огонёк, и всё в шатре потонуло в темноте.

– Здесь я, Дуня, – позвала она обычным голосом, – заходи.

Полог откинулся. Служанка скользнула внутрь, в темноте споткнулась о сундучок, охнула. Я стоял за плечом княгини, в шаге, и не дышал. Видеть в столь кромешной темноте она не могла. Нужно было время, чтобы глаза успели привыкнуть.

– Госпожа, я обыскалась, – зашептала служанка. – Думала уж…

– Воздухом дышала, – оборвала её Мария Борисовна и неспешно двинулась к выходу, спиной вперёд, оттесняя служанку к пологу. Я шёл за её плечом, шаг в шаг, как приклеенный. – Слушай теперь. Завтра к полудню гости съедутся, так что с утра всё должно быть готово. Платье достань зелёное, с золотой обнизью. Воды согреть пораньше. Разбудишь меня после заутрени, не раньше… и Ивана Ивановича не тормошите, пусть отсыпается, набегался за день. Волосники (небольшая шапочка) проверь, и жемчужную (элемент украшения) поднизь тоже. Всё запомнила?

– Всё, госпожа…

Мария Борисовна поймала в темноте мою ладонь, и мы вышли в тень всё того же возка.

И тут она потянула меня. К моему шатру.

– Там Ива спит, – остановил я её шёпотом.

Она замерла. В темноте я скорее почувствовал, чем увидел, как она беззвучно ругнулась.

– Тогда идём ко мне, – решила она. – Только в шатёр через полог залезать будешь. С задней стороны. Справишься?

– Обижаешь.

– Посмотрим, – хмыкнула она и растворилась в темноте, на ходу превращаясь из Маши обратно в Великую княгиню.

А я остался стоять у возка и честно спросил себя: что я, собственно, творю?

Ответа не было. Был хмель, гулявший в крови. Был адреналин и дурацкий, мальчишеский азарт.

Шатёр Великой княгини охранялся не в пример шатру служанки. У входа двое, при них костёр. По кругу, я знал, ходил обходной караульный. Свет от входного костра выхватывал переднюю треть шатра, зато тыльная сторона тонула в темноте, упираясь в кусты у оврага.

Я сделал крюк через коновязи. Постоял за крайним возком, вслушиваясь. Я услышал шаги обходного: он неспешно шёл по кругу на тыльной стороне. Я дождался, пока шаги пройдут мимо и стихнут за шатрами, сосчитал до десяти и двинулся.

Двадцать шагов открытого места я прошёл, тихо переступая с носка на пятку. У тыльной стенки шатра я присел, слился с темнотой и замер, пережидая. Внутри стучало. Чёрт побери, мне нравилось это чувство. Ощущал себя ребёнком, бегущим на свидание.

Шелест шагов снова накатил и снова стих.

– «Пора», – подумал я.

Я взялся за нижний край полога, приподнял… и в этот момент затылком почуял взгляд. Медленно повернул голову.

В десяти шагах, у коновязи, стоял Ратмир.

Стоял и смотрел прямо на меня. Обходя ночью стан, он вышел вдоль коней… и обнаружил своего боярина сидящим на корточках у шатра Великой княгини, с задранным пологом в руке. Лунного света хватало, чтобы он узнал меня. И чтобы я увидел его лицо.

Наши глаза встретились.

Я медленно поднёс указательный палец к губам.

Ратмир смотрел на меня ещё секунду. Потом молча кивнул, развернулся на сто восемьдесят градусов и ушёл в темноту. Я знал, что ни завтра, ни через год он не скажет об этом ни слова. Ни мне, никому другому.

Я выдохнул, приподнял полог и пролез внутрь.

Единственная свеча горела за резной ширмочкой, дававшей больше тени, чем света. Меня ждали.

– А ты не торопился, – произнесла Мария Борисовна.

Платок и чужое платье исчезли. На ней был едва скрывающий грудь халат. Волосы были распущены, и спадали на плечи.

Оправдываться я не собирался. Вместо этого я сделал шаг и поцеловал её. А потом подхватил на руки… она пискнула, совсем не по-княжески, в то время как я понёс её на спальное место.

К слову, оно у Великой княгини было княжеским даже в поле. Настоящая походная кровать на точёных ножках, с периной, с горой подушек в шитых наволоках. Поверх лежало покрывало собольего меха, а над изголовьем висел лёгкий полог от ночной мошкары.

Я опустил её на перину. Она тут же потянула меня следом, обвила руками за шею и притянула ухом к своим губам.

– Вот ты и попался, Строганов, – прошептала она с хищной ухмылкой.

Глава 16

Из шатра Великой княгини я выбрался тем же путём, каким и попал внутрь. Приподнял тыльный полог и растворился в темноте между возками.

До рассвета оставалось часа полтора. Самое сложное время, когда даже караульные держатся на одном упрямстве. Для моих целей лучше не придумаешь. Под покровом темноты я прошёл через весь стан, и никто меня не заметил.

Ива спала за занавеской, и я, стянув сапоги, лёг на лежанку и уснул.

Проснулся сам и несколько минут лежал с закрытыми глазами, вспоминая минувшую ночь…

Как прежде уже не будет, это я понимал. И понимание это одновременно пугало и захватывало.

– Сестра, вставай, – поднимаясь, окликнул я. – Уже утро. Пойдём разомнёмся, пока лагерь спит, а потом и на охоту отправимся.

За ширмой заворочалось, потянулось и зевнуло.

– Вста-аю… – протянула Ива сквозь зевок.

Через четверть часа мы стояли на краю поляны. Начали как обычно. Разогнали кровь бегом вокруг поляны, потом размяли суставы, после чего перешли к растяжке. Ива гнулась так, что мне оставалось только завидовать.

Потом я достал из седельной сумы учебное дерево. Себе саблю, ей пару кинжалов.

Работали мы вполсилы, обозначая лишь касания. До ударов дело не доводили. Она пошла по кругу и попыталась нырнуть мне под руку. Я довернул корпус и тронул её деревянным клинком по плечу.

– Убита.

– Ещё раз.

Второй заход она построила хитрее. Показала обманный удар в бедро, после чего перевод (смена стойки), попытка связать мою саблю левым кинжалом и достать правым в бок. Задумка взрослая, но исполнение подкачало. Я разорвал дистанцию одним шагом, и её клинок ткнулся в пустоту, а мой замер у её ключицы.

– Убита.

– Да как так-то! – Ива сдула прилипшую ко лбу прядь и тут же попробовала ещё раз, надеясь застать меня врасплох. Раз, другой, пятый. До меня она так ни разу и не дотянулась, зато к концу двигаться стала заметно чище.

– Всё, хорош, – я опустил саблю. – На сегодня достаточно.

– Блин, вся вспотела, – Ива оттянула ворот рубахи и поморщилась.

– За тем лесом пруд есть, – я кивнул на кромку деревьев и повёл рукой в сторону стана. – А вон в том шатре служанка Великой княгини живёт. Сходи к ней и попроси, чтобы покараулила, пока купаешься.

Ива просияла и умчалась в шатёр за чистой одеждой. Уже на бегу, обернувшись, крикнула на всю поляну.

– Ты самый лучший!

– Тише ты, – проворчал я ей вслед, но она уже не слышала.

Я постоял, подумал… и решил, что тоже не прочь искупаться. Осень не осень, а после вчерашнего дня и минувшей ночи окунуться стоило. Хотя бы для того, чтобы голова встала на место.

Лагерь тем временем просыпался. Слуги тащили воду, у коновязей фыркали кони, над кострами потянулись первые дымки. У ближнего костра я нашёл Воислава.

– Как ночь прошла?

– Спокойно, Дмитрий. Дозоры чужих не видали, в стане тихо было, – он кивнул на котелок. – Взвар как раз поспел. Будешь?