Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Инна прикрыла глаза.

– Dios mío… – тихо выдохнула она.

Вот теперь она поняла всё до конца.

– Продал? – повторил Фёдор. – Какой разговор?

– А вот этого тебе знать не нужно.

– Дмитрий Григорьевич, он мой ученик, второй год при мне. Я за него в ответе и…

– Был твой, но уже нет, – я посмотрел ему в глаза. – Я доверяю тебе своё здоровье и здоровье своих близких. Но в личную мою жизнь я не пущу даже тебя. Не обижайся.

Фёдор помолчал. Потом коротко наклонил голову, и вопросов больше не было.

– Инна, – повернулся я к ней. – Ты поняла, о чём шла речь при том осмотре. Вижу, что поняла. Мужу не пересказывать. Никому не пересказывать.

– Обещаю, – просто ответила она.

Они ушли. Уже за дверью Инна что-то негромко сказала мужу по-испански. Фёдор ответил по-русски. Я разобрал только «на всё воля Божья».

Ближе к вечеру в горницу зашла Олена с посудой.

За окном уже синело, во дворе перекликалась стража, дом затихал перед ужином.

Начала расставлять миски на стол. Только на меня не смотрела. Совсем. Когда она ставила передо мной хлеб, я взял её за руку.

– У тебя всё в порядке?

– Дмитрий, почему ты спрашиваешь? – бровь у неё поднялась, а руку она не отняла.

– Потому что я знаю, что ты обращалась к Инне за помощью.

– И что?

Пришлось рассказывать за что сегодня был бит и изгнан ученик Фёдора. Что именно тот понёс в Кремль. И от кого я сам обо всём узнал.

Она выслушала молча, потом опустила голову.

– И что теперь будет?

– Живём как жили, – пожал я плечами.

– Вот так просто?

– Да, – ответил я.

– А княгиня… – Олена запнулась. – Что она сказала на мой счёт?

– Ничего. И можешь не переживать… я тебя в обиду не дам. Никому.

Олена кивнула. Обошла лавку, встала у меня за спиной и обняла. Просто обняла, уткнувшись подбородком мне в макушку.

– Ты не будешь против, если я приду… когда все уснут? – тихо спросила она.

– Эм… Олена, – я накрыл её руки своими. – Я не буду тебе врать. Сегодня я поцеловался с Марией Борисовной.

Руки на моей груди не дрогнули, и я продолжил.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я доверяю тебе большую тайну. О ней никто не должен узнать. Никто, Олена, – я сделал паузу. – Просто я не хочу врать тебе и говорить, что у меня с ней ничего не будет.

– Ты её любишь? – спросила Олена.

– Она мне нравится.

– А я?

– И ты тоже, – тяжело вздохнул я, понимая, что этим признанием никому не делаю легче.

Олена всё ещё обнимала меня. И когда я договорил, она… расслабилась. Я почувствовал это плечами, спиной. Потом она поцеловала меня в щёку.

– Не могу сказать, что мне понравились твои слова, – голос у неё был ровный. – Но я тебе уже говорила. Я сделала свой выбор, когда пришла к тебе в баню. Поэтому повторяю вопрос. Я могу прийти к тебе этой ночью?

Я повернулся и посмотрел ей в глаза.

– Да. Я буду тебя ждать.

Олена улыбнулась, выпрямилась и как ни в чём не бывало продолжила накрывать на стол.

Вскоре в горницу с шумом набились дети вместе с Нувой. Последней вошла Ива.

Видок у неё был… непривычный. Платье. Волосы прибраны в косу. Поймав мой взгляд, она показала мне язык и демонстративно уселась на дальнем краю лавки.

Иву я наказал. Тот разговор, что я доверил сестре, был только для её ушей, потому как речь в нём шла о Марии Борисовне. А сестрица понесла его дальше. Из лучших побуждений, разумеется. Но, как говорится, «благими намерениями вымощена дорога в ад».

Поэтому от занятий с дружиной я её отстранил. Лук и кинжалы запер в свой сундук, а взамен выдал пяльцы с нитками. И самое страшное… я запретил ей подходить к Ветру. Этого коня она полюбила всем сердцем.

Надеюсь, урок она вынесет, и пока она не осознает, что натворила, будет наказана.

Дети тем временем расселись и загремели ложками. Нува молча навела порядок одним взглядом. Чуть позже пришла Мин, ведя за руки Акима с Аглаей. Глав сейчас во Флоренции, и семья его ужинает под моей крышей. За одно я всегда в курсе дел и, мало ли, проблем, которые у Мин могут появиться.

Следом явилась Авдотья со своим выводком и пирогами. Стало совсем шумно, тесно и… хорошо.

Аким с ходу затеял делёж места у окна и проиграл его Мин, которая одним движением пересадила сына на другой конец лавки. Олена с Нувой носили от печи горшки, Авдотья резала пироги и успевала при этом рассказывать, как у неё прошёл день.

– А правду говорят, – Авдотья понизила голос, отчего слышно её стало только в половине горницы, – что литовский князь к Великой княгине сватается?

Я покачал головой.

– Да уж, и дня не прошло, а уже все об этом слышали, – не стал отпираться я.

– И что?

– И то, что за такими новостями не ко мне… к глашатаям на площадь.

Авдотья фыркнула, но отстала.

– Ну а хоть собой-то он каков, литовец этот? – зашла она с другого края.

– Неплох, – сказал я.

– И всё⁈

– А что я тебе должен мужей красоту описывать? – И, усмехнувшись, чуть было не ляпнул, что «я не из этих…». Конечно же никто бы не понял о чём я, благо на Руси такие прятались, как мыши. Но Авдотья бы наверняка спросила «из каких». А я не хотел продолжения этого разговора.

Авдотья посмотрела на меня, и поняв, что я не настроен продолжать разговор, замолчала.

Когда с едой было покончено, Аким первым завёл старую песню.

– Дядька Дмитрий, а сказку?

– А кашу кто за тебя доест? – посмотрел я в его миску.

– Я всё! – сказал Аким, после того как зачерпнул две ложки с кашей.

Как-то само собой у нас это повелось. После ужина рассказываю я. Отпираться было бесполезно, да я и не хотел. В этот раз выбор мой пал на Снежную королеву.

Я рассказывал про мальчика Кая, которому осколок ледяного зеркала попал в глаз и в самое сердце. Про то, как сердце его стало льдом, и он уехал в санях белой королевы, в её ледяные чертоги. Про Герду, что пошла искать его. Одна, через разбойников и стужу. Про палаты изо льда, где Кай складывал из льдинок слово «вечность» и никак не мог сложить. Про северного оленя, про маленькую разбойницу с её ножом, про то, как Герда шла босая по снегу и читала молитву, а мороз отступал.

В горнице стало тихо. Только дрова в печи потрескивали, да Авдотья изредка ахала вполголоса.

– А чего он сам не убежал? – насупился Аким.

– Замёрз бы по дороге, – ответил я.

– А я бы убежала, – вдруг сказала Анфиса, и Аня согласно закивала головой.

Когда горячие слёзы Герды растопили ледяное сердце, дети шмыгнули носом.

Забав детских почти не было, да и взрослых тоже. И сказки на ночь, служили неким… я бы сказал магнитом, который нас сближал.

Надеюсь, когда дети вырастут, они будут помнить с теплом эти дни и сохранят зарождающуюся здесь дружбу.

(От авторов: Да, до рождения господина Андерсена оставалось ещё лет триста. Но не пропадать же хорошей сказке.)

На этом вечер и закончился. Мин унесла спящую Аглаю, Авдотья погнала своих домой, Нува увела остальных. Я ушёл в спальню и свечу гасить не стал.

Дом затихал. Я лежал, смотрел в потолок и ждал.

Спустя полчаса дверь тихо скрипнула, и Олена просочилась внутрь. Босая, в одной сорочке.

Свечка горела на тумбочке.

– Может, потушишь её? – спросила Олена.

Я отрицательно покачал головой.

– Вот же ж бесстыдник, – сказала она, взялась за подол и сняла сорочку через голову.

– И это говоришь мне ты? Та, кто совратила меня в бане?

Олена усмехнулась и забралась ко мне под одеяло.

– Ты долго ещё время будешь тратить?

– А ты куда-то торопишься? – спросил я и поцеловал её. На этом разговоры у нас закончились.

Свеча догорела сама, уже за полночь. Никто из нас двоих до неё так и не дотянулся. А потом Олена уснула, устроившись у меня на плече, и я долго лежал в темноте и слушал её дыхание. На душе было… наверное, спокойно.

Подсознательно давила ситуация с Марией Борисовной. Секс без обязательств с Оленой, конечно, нравился, но глубоко внутри я понимал, что это неправильно.

Утром я проснулся оттого, что затекло плечо. Олена спала на нём и просыпаться не собиралась. Я осторожно выбрался, поправил на ней одеяло, оделся и вышел во двор.

Размялся, облился у колодца. Ко мне присоединились несколько дружинников вместе с Богданом. Потом последовала пробежка вдоль тына, растяжка, работа с весом. Двое молодых увязались за мной на второй круг и к концу я похвалил их за то, что выдержали мой темп. На характере, но выдержали. Тренировочных поединков сегодня устраивать не стали, дел было полно. И начинались они не с совета у Великой княгини, а с обучения Ивана.

Богдан молча кинул мне полотенце. Я так же молча поймал.

– В Кремль со мной четверых, – сказал я всё же вслух. – И пошли кого-нибудь к Фёдору… пусть глянет, не прихватил ли Агафон чего из лекарских припасов.

Богдан кивнул и пошёл распоряжаться.

Ивана я нашёл в казарме.

Ратмир помогал ему влезть в недавно перекованную кольчугу. Прошёл почти год с похода на Казань, и Великий князь заметно прибавил в росте. Воислав тем же занимался с Ильдаром. Тот уже стоял одетый и терпеливо ждал, пока затянут последний ремень.

– Ратмир, на выходных баню топлю, – сказал я. – Жду в гости.

Иван тут же вынырнул из кольчужного ворота, произнёс.

– Я тоже хочу! С вами в баню!

Я переглянулся с Ратмиром. Тот едва заметно пожал плечами. Мол, сам решай, боярин.

– Ничего не имею против, – сказал я. – Приезжайте вдвоём с Ильдаром.

Ильдар молча наклонил голову, выражая благодарность.

Пока Ивану затягивали ремни, он успел прожужжать мне все уши про литовского аргамака. Конь и правда был хорош, тут послу не откажешь. Я, впрочем, велел конюхам подержать его первое время отдельно и присмотреться. Не то чтобы я ждал от Олельковича подвоха именно по конской части. Просто надо было понять, насколько выучен конь, и безопасно ли на нём будет Ивану.

Потом началась тренировка.

Работали на деревянных саблях во дворе казармы. Я поправил Ивану руку, а то он снова задрал локоть, открывая весь бок.

– Локоть ниже, – произнёс я. – Задерёшь в бою, и под руку тебе первому же и прилетит.

Иван сжал зубы и опустил. Через десяток взмахов локоть пополз обратно. Обычное дело. Тело охотнее запоминает плохое, и лечится это только повторением.

Потом мы с Ратмиром встали друг против друга и медленно, по разделениям, показали связку. Удар. Парирование, не жёсткое, а скользящее, чтобы чужой клинок ушёл мимо. И шаг… не назад, пятясь, а вбок, с линии атаки.

– Ещё раз, – попросил Иван.

Показали ещё раз, теперь в полную скорость. Дерево щёлкнуло о дерево так, что с крыши казармы сорвались голуби.

– Понял? – спросил я Ивана.

– Эм, – сомнением произнёс Иван, – наверное, понял.

– Тогда сами. И начинайте медленно, – сказал я Ивану и Ильдару.

Они повторили. Раз, другой… на третьем Иван всё-таки попятился, и Ратмир тут же тронул его за плечо, разворачивая корпусом вбок.

Дальше парни отрабатывали сами. Ратмир ходил между ними и правил. Пару раз я замечал, что он хочет дать подзатыльника мальчишке. Новикам в дружине они прилетали только в путь. Но ударить Великого князя… представив это у меня выползла широкая улыбка.

– А с той саблей, что литовец подарил, когда заниматься можно? – спросил Иван, отдуваясь между подходами.

– Когда деревянной перестанешь себе же по ногам попадать.

Ильдар издал короткий звук. Возможно, это был смех.

Когда парни начали выдыхаться и ронять замах, я велел заканчивать и готовиться к следующему занятию. Их ещё ждали грамота и счёт.

Иван стянул с помощью Ратмира кольчугу и умчался. Его ждал учитель грамоты, а опаздывать к нему я не советовал бы даже Великому князю. Особенно Великому князю. Ильдар задержался, возясь с пряжкой. Потом вдруг поднял голову.

– Дмитрий Григорьевич… а почему Ива больше не занимается с нами?

Я задумался. Правду говорить я, разумеется, не собирался.

– Так было надо, – ушёл я от ответа.

Ильдар кивнул и больше не спрашивал. Только желваки на скулах разок дёрнулись.

Я попрощался с ним и с Воиславом. Их ждала дружина и новенькие. Воинов мы теперь понемногу набираем с чужих дружин, через знакомых самих воинов и поручительство. Присматриваемся к каждому. Интересует нас не только выучка, но и внутренний стержень.

Очень надеюсь, что когда-нибудь эти парни сменят моих людей на охране Кремля. Потому как верными и хорошо обученными воинами я делиться ни с кем не собирался. К отбору я, кстати, подключил и Варлаама. Не его самого, разумеется, а через него его священников. Если кто из новеньких на исповеди обмолвится о старом грехе или, хуже того, о готовящемся… мне донесут.

Я, и тем более Варлаам, нарушали тайну исповеди. Но, надеюсь, Бог простит нам этот грех. Ведь мы это делаем не ради собственной наживы, а для защиты людей, и отсеивания зёрн от плевел.

Домой я вернулся ближе к полудню. Надо было сменить кафтан перед Кремлём. Дорога от Кремля до подворья занимала меньше пятнадцати минут. Но когда перееду за город, о таких отлучках придётся забыть.

Нет, подворье я продавать не стану, но и жить в нём без особой надобности не буду.

Ива ждала меня у самого порога.

– Дим, я всё поняла. Честно, больше такого не повторится, – выпалила она заготовленное. – Пожалуйста, верни лук… и не мучай меня вышивкой. Ну посмотри сам, не моё это!

Она сунула пяльцы мне под нос, и я посмотрел.

По замыслу там, судя по всему… эм, вроде это был петух. Красными нитками. Только хвост у петуха рос из головы, одна нога вышла вдвое толще другой, а клюв… клювом, надо полагать, был вон тот узел в углу.

– Это конь? – решил подразнить я сестру.

– ПЕТУХ! – взвилась Ива и тут же, сама поняв, что орёт, осеклась. – Ну… был задуман петух.

Немного подумав, я позвал её в горницу. Усадил напротив и рассказал, за что вчера был бит и изгнан со двора ученик Фёдора. Всё как есть, с самого начала. Как подслушал он чужой разговор, и пошёл в Кремль…

Ива слушала молча и на глазах бледнела.

Потом я сказал ей и то, что скрывать не собирался. Что Олена ночует у меня. Рано или поздно такое вскрывается само, и пусть лучше сестра узнает от меня, чем от дворовых шептунов.

Только суть была не в очередном секрете. Какой это секрет… Мария Борисовна о нём уже знает, а до мнения остальных мне дела нет. Суть была в другом, и её я проговорил прямо.

– Понимаешь, к чему я это всё? Агафон сделал то же самое, что и ты. Разболтал чужое. Его я порол кнутом и выгнал. А тебя от такого спасло одно-единственное… ты моя сестра.

Ива с бледным лицом посмотрела на меня.

– А Олена… – начала она и сама себя оборвала. – Не моё дело. Прости.

– Не твоё, – согласился я.

– Я поняла, Дим, – тихо сказала она. – В этот раз… правда поняла.

– Верю, – я поднялся и через минуту вернулся с её оружием. – Забирай.

Ива тут же расплылась в улыбке. Вскочила, стиснула меня так, что рёбра хрустнули, и тут же отпрянула, будто застеснялась. Сгребла добро в охапку и умчалась, только коса мелькнула. Пяльцы с недовышитым петухом остались лежать на лавке. Что-то мне подсказывает, что больше о них в этом доме не вспомнят.

После этого я поднялся в спальню за чистым кафтаном. Олена как раз занималась уборкой у меня в спальне. Увидев меня, она ойкнула и это было настолько мило, что я подошёл со спины и поцеловал её в шею.

– Может, задержишься? – спросил я.

Олена повернулась и поцеловала меня в щёку.

– Едь уже… к своей княгине.

И пошла к выходу.

– Она не моя, – тут же сказал я.

Олена остановилась у самой двери. Усмехнулась… не то горько, не то с сожалением.

– Ты сам-то в это веришь? – она помолчала. – Но, когда вернёшься… я буду тебя ждать.

И вышла.

Глава 12

Вскоре я поднялся в кабинет Марии Борисовны. У дверей стояли мои дружинники, которые, завидев меня, тут же поклонились.

В кабинете уже находились Мария Борисовна и князь Ощера.

– Садись, Дмитрий Григорьевич, – княгиня кивнула на лавку против себя. – Владыка на вечерне, подойдёт после. Начнём без него.

Я пошёл на своё место и на миг задержал взгляд на стене, на которой темнело пятно от вчерашней кружки.

– С кого начнём? С жениха или с пленника?

– С пленника, – Мария Борисовна придвинула к себе чистый лист. – О женихе без владыки говорить пусто. А про Большую Орду ты, Дмитрий Григорьевич, что-то мне подсказывает, знаешь побольше нашего.

Я собрался с мыслями.

– Как всем нам известно, в Орде нынче два хана. Сарай взял Муртаза. А Шейх-Ахмед тем часом взял Укек. Город второй после Сарая, весь низовой торг через него идёт, соляные караваны, рыба, ясырь.

– А прочие ахматичи? (имеются в виду дети хана Ахмата) – спросил Ощера.

– Прочих можно не считать, – я стал загибать пальцы. – Ахмат и Сайид легли на Сурской дуге. Хасан сидит у нас. Остаются Музаффар, Хаджи-Ахмад, Бахадур-султан да Джанай… но это дети. За ними стоят матери да дядья по матерям, а сами они пока никто и зовут их никак.

(От авторов: в нашей реальности Ахмат погиб в январе 1481 года, и его сыновья, среди которых были и Муртаза и Шейх-Ахмед, ещё двадцать лет делили остатки Большой Орды, пока в 1502 году её не добил Менгли-Гирей. В этом мире Ахмат сложил голову раньше, дележ наследства начался раньше, а Менгли-Гирей стоит не над трупом Орды, а рядом с нею, в союзниках.)

– Стало быть, режутся братья? – с надеждой спросил Ощера.

– В том и беда, что нет. Грызутся, но не режутся. Мурз друг у друга переманивают и только.

– Погоди, – Ощера поднял ладонь. – Как это нет? Стол отцов один, их двое… и нет войны?

– А вот так. Слушай дальше, там весело. Муртаза примерно год назад, ещё до похода на Литву, собрал в Сарае мулл и потребовал, чтобы те объявили брата ослушником отцовой воли и вероотступником заодно. Но муллы люди мудрые. Помялись, сослались на волю Всевышнего и разъехались по улусам… от греха. А Шейх-Ахмед в ответ учинил такое, что к Муртазу, говорят, три дня было не подойти.

– Что учинил?

Я вынул из-за пазухи тряпицу, развернул и положил на стол монетку. Серебряную, кривовато битую, размером с ноготь.

– Шейх-Ахмед начал бить свою деньгу. Со своим именем. Погляди, тут вязью писано… хан Шейх-Ахмед, сын Ахмада.

Ощера взял монетку двумя пальцами, поднёс к свече и присвистнул.

– Это ж он себя, выходит…

– Ханом объявил, не спросясь. В степи своя деньга весит поболе иной битвы. Муртаза сидит в столице и зовётся старшим, а серебро по низовым базарам ходит братнино. И каждый купец, что берёт эту деньгу в оплату, каждый мурза, что платит ею нукерам… как бы за Шейх-Ахмеда голос подаёт. У них, по сути, сейчас тихая война, – так и хотелось сказать холодная… – и мне понятно почему Олелькович просит выпустить Хасана. У них там такая неразбериха, что легко может всё вспыхнуть.

– Так отчего сабли-то в ножнах? – не унимался Ощера.

– Оттого, что воевать им нечем, – ответил я. – Войска орды сильно поредели после Сурской дуги… и, по сути, они спасли себя от междоусобицы тем, что пошли войной на Литву. К тому же казна у них пуста.

– А что Крым? – спросила Мария Борисовна.

– Улусы отъели друг у друга, что могли. Нукерам жалованье не плачено, кони не кормлены, мурзы смотрят, к кому перебежать повыгоднее. И вот тут на сцену выходит Менгли-Гирей.

У него, к сожалению, всё хорошо. Османы морем отправляют помощь и корабли разгружают в портах Кафы, но наверняка Крымских хан, ордынским братьям, отправляет дай Бог половину от этого. При этом Менгли вроде как послал братьям послание, в котором предупредил, что если они начнут лить кровь друг друга, он развернёт войска и заберёт их земли. Или же отправляйте войска на Литву и будет у вас серебро и полоны…

– И они пошли, – задумчиво произнесла Мария Борисовна.

– Да, потому как выбора у них другого не был.

То, что Олелькович сказал насчёт войны с Литвой и её ходом я конечно же следил. И знал, что татарский союз взял Канёв. Но что они дошли до Черкасс, сведений мне ещё не доходило.

Ощера покачал головой.

– Чудно выходит, – сказал он. – Друг другу в глотки готовы вцепиться, а в набег ходят вместе.

– Ничего чудного. Набег для них обоих… как бы сказать… и казна, и войско разом. Добыча кормит нукеров. Полон продаётся в Кафе. Серебро идёт на подкуп мурз. Кто из братьев привезёт из похода больше, тот и в дележе отцова наследства сильнее. Они не замирились, нет. Просто выжидают нужного момента.

В этот момент дверь отворилась, и вошёл Варлаам. Мы поднялись под благословение, он осенил нас скорым крестом и сел у окна.

– Много я пропустил?

– Орду, владыко, – ответил я. – Коротко если… братья грызутся за Сарай, но на Литву ходят вместе, потому что набег их обоих кормит.

– Про Канев я слышал ещё утром, – Варлаам огладил бороду. – И к слову, у меня есть, что добавить по этому вопросу.

Мария Борисовна подняла на него глаза.

– Говори.

– Вчера ввечеру приходил в храм божий человек из посольской свиты. Русский, из-под Смоленска, литовский подданный, веры нашей. Пришёл на исповедь… – владыка помолчал.

– Что он сказал?

– Менгли-Гирей берёт жену. Сестру Муртазы.

В кабинете на некоторое время стало тихо.

– Сговор уже был, – продолжил Варлаам. – Свадьбу ладят к осени, как с Черкассами управятся.

– Точно сестру? – спросил я. – Не дочь?

– Смолянин говорил сестру. Молодшую, от другой ахматовой жены. Имени не назвал… а может, и сам не знает.

Это были плохие новости, и я озвучил своё мнение.

– Пока что их союз держится на добыче. Но как только добыча кончится, начнётся дележ, и они перегрызутся сами. А союз… свадьба свяжет Крым и Сарай на поколение вперёд.

– И это ещё не самое худое, – подал голос Ощера.

– Не самое, – согласился я. – Самое худое, родится от этого брака сын и годов через пятнадцать… Сын от такого брака выйдет чингизид по обоим коленам, с правами на Крым и на Сарай. Сядет этакий внучек разом на оба юрта…

– А как же Муртаза? – спросила Мария Борисовна. – У него же свои дети есть. И…

– Менгли избавится от них, – перебил я Марию Борисовну. Она этого не заметила, а мои слова заставили её задуматься. Я же продолжил. – В итоге мы получим Орду, какой она была при Ахмате. Только вдобавок с поддержкой Кафы, их морем и с генуэзскими деньгами за пазухой.

– Свят, свят, – пробормотал Ощера. – Ведь тогда весь наш торг пойдёт через одни руки. Захотят, тамгу (пошлину) вдвое подымут. Захотят, вовсе запрут. Соль, рыба, шёлк, лошади степные… всё у них в горсти. Это я вам ещё про полон молчу, про набеги на окраины наши.

Ощера, как всегда, о своих деньгах пёкся, тогда как вопрос стоял куда хуже. Но говорил он всё равно правильные вещи. И сходились все в одном…

– Этого допускать нельзя, – сказала Мария Борисовна.

– Нельзя, – кивнул я. И меня посетила одна заковыристая мысль, а именно почему мы вообще разговариваем на эту тему. Как-то сразу я не подумал об этом. – Послушайте, а мы не делаем случайно скоропалительных выводов?

Все повернулись ко мне.

– Поясни, Дмитрий Григорьевич, – попросила Мария Борисовна.

Я побарабанил пальцами по столешнице.

– Смолянин, – я посмотрел митрополиту в глаза. – Откуда нам знать, что он говорил правду?

Варлаам открыл рот… и закрыл. Спорить с очевидным он не любил.

– Ты сам посуди, – продолжил я. – Вчера в Москву въезжает посольство. На приёме Олелькович просит отпустить Хасана. А вечером того же дня из его же свиты идёт человек в храм и выкладывает на исповеди весть, после которой отпустить Хасана нам самим захочется. В тот же вечер, заметь. – Я развёл руками. – Слишком гладко одно к другому ложится.

Вслух я сказал далеко не всё. Главное осталось при мне.

И года ведь не прошло, как когда церковью правил Кирилл, а мне нужно было заставить заговорщиков высунуться из норы. И я тогда отправил Богдана в кремлёвский собор на исповедь. Мой сотник честно отстоял службу, а после шепнул протопопу Паисию, что знает имена тех, кто устроил засаду на нижегородской дороге.

Работа была грязная. Я это понимал и тогда, и сейчас. Только чистыми руками в этом веке делают разве что хлеб.

Тайна исповеди на Руси работает исправно. Только совсем не в ту сторону, в какую задумывалась. И если мы используем этот метод на благо своего княжества, почему литовцы не могут использовать наши же методы?

В кабинете стало тихо.

– Стало быть, литовец врёт? – наконец спросил Ощера.

– Не знаю, – честно ответил я. – Может, врёт, а может, свадьба и впрямь будет, но смолянина всё равно подослали, чтобы нас подтолкнуть. Одно другому, заметь, нисколько не мешает.

– Так что же нам… верить или как?

– А это неправильный вопрос, князь, – я улыбнулся. – Правильный звучит иначе. Что мы теряем, если возьмём и отпустим Хасана?

Мария Борисовна задумчиво посмотрела на меня.

– Смотрите сами. Хасан сидит у нас с шестьдесят седьмого года, с Сурской дуги. Четвёртый год мы его кормим и поим. И что мы за эти годы с него поимели? Выкупа не было. Грамоты об обмене не было. Муртаза с Шейх-Ахмедом за родного брата и ломаного медяка не прислали. Потому как живой Хасан им обоим кость в горле. Даже мёртвый он был бы куда удобнее. Мученик, за которого можно громко спрашивать с Москвы.

– Стало быть, как заложник он… – Ощера замялся, подбирая слово.

– Не стоит ничего, – закончил я за него.

Я ведь и сам когда-то советовал княгине либо казнить Хасана тихо, чтобы мученика не плодить, либо держать до седой бороды. Жизнь подсунула третий вариант, до которого я тогда не додумался. Можно просто отпустить и пусть работает за нас.

– Давайте предположим, что мы его отпускаем. Что делается в Орде? – спросил я, но самого ответа ждать не стал. – В Орде объявляется третий претендент на Сарайский стол. Что остаётся Муртазе и Шейх-Ахмеду?

– Поворачивать, – сказала Мария Борисовна.

– Поворачивать, – кивнул я. – Бросать Канев с Черкассами и гнать коней домой. Потому что пока они жгут литовские городки, Хасан будет у них за спиной переманивать мурз на Казимирово золото.

– А коли братья его попросту удавят? – спросил Ощера.

– И пусть. Нам, по большому счёту, без разницы, – я пожал плечами. – Начнут резаться в открытую, прекрасно. А если Хасан возьмёт верх, то на Сарай сядет хан, обязанный Литве по уши… но крови для этого он прольёт очень много.

– А коли замирятся? – не унимался Ощера. – Кровь-то одна.

– На чём замирятся-то, князь? Двое не могут договориться меж собой, а тут третий пожаловал.

– А не выйдет ли так, – Варлаам отвернулся от окна, – что мы своими руками дадим Казимиру цепного хана? Посадит он Хасана на Сарай и станет дёргать за верёвочку.

– Попробует, владыко. Только чингизиды на привязи не ходят. Золото Хасан возьмёт, сабли возьмёт, а потом вспомнит, что он сын Ахмата, а Казимир ему никто и звать никак. Спроси у степи, сколько раз она своих благодетелей резала? – Я усмехнулся. – Да и забота это уже Казимирова. Наше дело, чтобы в степи горело.

Мария Борисовна постучала пером по столу, привлекая к себе внимание.

– Литве мы этим поможем. Понимаешь?

– Поможем, – согласился я. – Казимиру полегчает, от Черкасс уйдёт гроза. Но Орда, которая режет сама себя, стоит дороже литовских удобств. Ведь, думаю, все понимают, что с Ордой, да и с Крымом, вопрос рано или поздно надо будет закрывать. – И чуть тверже повторил. – Особенно с Крымом. Море, соль, пристани, спокойный южный рубеж без набегов за полоном. – Я тяжело вздохнул. – Если сами не успеем это сделать, то нашим сыновьям завещаем.

А сам поймал себя на мысли, что сыновей-то у меня пока нет. Конечно, это дело поправимое. Мне всего-то двадцать четыре года, но… Оставалось решить сущую мелочь: кто станет матерью?

– «Стоп, – осадил я себя. – Сижу в кабинете Великой княгини, решаю судьбу ордынского стола, а мысли уехали в опочивальню».

Хотя, если честно, судя по тому, что творится вокруг меня в последнее время, сложностей с этим вопросом не предвидится. Скорее наоборот. Успевай уворачиваться.

– Складно выходит, – тем временем произнёс Ощера.

– Отпустить пленника, дело не зазорное, – подал голос Варлаам. – Токмо обставить надобно с умом. Чтобы всему миру ведомо было, что Великий князь отпускает его своей волей.

– Можно и так, – кивнул я, хотя сам так просто не хотел его отпускать.

Мария Борисовна слушала, чуть склонив голову.

– Я вас услышала. И думаю, что нам снова нужно время хорошенько всё обдумать. – Она сделала паузу. – А теперь второй вопрос… жених.

Слово «жених» она выговорила так, словно на пол плюнула. Хотя, может, я ошибаюсь.

– Ответ давать через день. А знаем мы о Михаиле Александровиче ровно то, что он сам о себе показал. Учтив да речист и дары богатые. – Пальцы её побарабанили по подлокотнику. – Но этого мало.

– Мало, – согласился Ощера.

Про сватовство я за минувшие сутки успел передумать многое. Голова считала выгоды исправно, как счёты у Ощеры. А что-то ниже головы, в груди, упрямо твердило своё.

– Вот я и подумала… – княгиня выдержала паузу. – А не позвать ли князя на охоту? На день, на два. Посмотрим, как в седле держится, как со свитой говорит, как добычу делит, что пьёт и сколько. И про соседские дела у костра на привале языки развязываются легче, чем в тронном зале. – Последние слова Мария Борисовна произнесла, глядя мне прямо в глаза. – И заодно сама погляжу, что он за человек… такой.

Скажу честно, внутри что-то кольнуло. Собственнические мысли или ревность? Хрен его разберёт.

Зато Ощера перевёл глаза с княгини на меня и обратно. Варлаам проделал то же самое. Заметили оба. Раньше эти игры обходились без свидетелей…

И оба смолчали.

– Мысль добрая, – кашлянув, произнёс Ощера. – На охоте человек виден насквозь. Опять же, и с ответом потянуть можно, никого не обидев. Посольство при деле, честь ему оказана, а мы время выгадаем.

– И это тоже, – согласилась Мария Борисовна.

Про себя я отметил, что придумано ловко. Одним разом и посла занять, и время выиграть.

Я взял паузу и прикинул так и этак. Но против ничего не видел.

– Согласен, – сказал я. – Мысль здравая. Угодья и охрану беру на себя. Людей расставлю своих, и на загон, и по стану.

– Уж расставь, – в голосе княгини мелькнула усмешка.

– И ещё одно. – Я поднялся. – Прежде чем на охоту отправимся и дадим послу ответ… дозволь мне сходить к Хасану. Поговорить с ним хочу.

Брови Марии Борисовны поползли вверх.

– О чём с ним говорить?

– Прежде чем затевать всю эту игру, я хочу посмотреть ему в глаза и понять, кого мы собираемся выпустить в степь. Волка или падаль. Если он сломался, вся интрига и яйца выеденного не стоит, да и с литовцем о нём говорить будет не о чем. А если нет… – я помедлил. – Тогда мне важно понять другое. На кого он злее. На нас, что четыре года держали его в порубе, или на братьев, что за эти годы и медяка за него не дали. От этого вся его дальнейшая дорога зависит. И наша с ним заодно.

При том позлиться ему было на что и без братьев. Его отца я убил копьём на льду Суры. Его брата Сайида… тоже я, и тоже при всём войске. И я не хотел своими руками выпускать ВРАГА. Сейчас, может, он слаб, но что будет потом, кто может сказать?

Возражений не последовало. Ощера пожал плечами. Варлаам перекрестился. Мария Борисовна кивнула.