Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– И тем не менее наутро вы пошли на штурм.

– Янычары трижды брали вал, – сказал бек. – Трижды, Дмитрий-бей. И если бы к вечеру из дубравы не ударил засадный полк… – он развёл руками. – На всё воля Аллаха.

– Кто командовал засадным полком? – спросил я, хотя ответ знал.

– Цепеш, – бек произнёс имя так, словно выплюнул косточку. – Казыклы. Тот, что девять лет гнил в венгерской яме. Немецкий барон вытащил его оттуда и поставил под знамёна.

Я слушал и отмечал про себя, что бек приукрашивает острые углы. Го всё сходилось к одному: османское войско потерпело поражение, но не разгром.

– Знаешь, бек, а ведь я с тобой согласен, – сказал я, и он вскинул на меня глаза. – Разбитой называют армию, которая бежит, бросив пушки и обоз. Мехмед увёл девяносто тысяч. Полководец, умеющий вовремя развернуться, опаснее полководца, который умеет только идти вперёд. Так что поражением я бы это не назвал. Неудачный поход, да. Разгром… нет.

Бек наклонил голову, и по глазам было видно, что эти слова уйдут дословно в Стамбул.

А сам я тем временем думал о другом.

По уговору двухлетней давности порох и орудия мы продавали обеим сторонам поровну. Венеции и османам, чтобы никто не получил перевеса. Только вот восемь моих рысей стояли под Кэлугэренью у барона Гюнтера.

Венеция нарушила уговор первой – передала моё оружие третьей стороне. А раз так, я был в своём праве. Османы будут получать больше. Насколько… решу по обстановке, но перекос заложу уже в эту поставку. Венецианцам скажем правду, только не всю, мол печи не поспевают, война на востоке, уголь дорог. Пусть жалуются дожу. А когда дож пришлёт людей с вопросами, я выложу перед ними рижские грамотки и спрошу, как мои стволы оказались у Гюнтера… посмотрим, что они запоют. И обида здесь дело десятое. Чем дольше Европа жжёт сама себя на юге, тем меньше у неё остаётся рук, серебра и пушечных мастеров для севера.

– Скажи, почтенный, – произнёс я, когда пауза дозрела, – а что при дворе падишаха говорят о бароне Гюнтере фон Вальдбранде?

Лицо бека закаменело.

– Недобрые вещи, Дмитрий-бей. Ночной поджог обоза это его рук дело. Люди, что ходили с ним через болото, зовут себя железной сотней, и пленных они не берут. Повелитель… – бек выбирал слово аккуратно, – повелитель был весьма разгневан.

– Понимаю его, – кивнул я и положил обе ладони на стол. – Тогда слушай. У падишаха руки длинные, много длиннее моих. В Баварии, в Венгрии, в орденских землях, везде найдутся люди, которые слышат его голос. Если эти руки дотянутся до барона… нож, яд, падение с лошади, несчастный случай на охоте… мне без разницы! – серьёзно посмотрел я на бека. – В общем, я подарю падишаху десять рысей. Бесплатно. С ядрами и огневым припасом. Разумеется, по исполнению.

На лице Сулейман-бека появилось удивление.

– Десять орудий… это шесть тысяч рублей серебром, Дмитрий-бей. Чем один гяур сумел настолько разозлить тебя?

Вместо ответа я поднялся, открыл ларец у стены и достал книгу. Толстый список в простом кожаном переплёте. Люди Глава сняли его с орденского оригинала в Риге, заплатив переписчику за три ночи работы больше, чем тот видел за год.

– Почитай, что пишет этот барон, – сказал я, кладя книгу перед беком, – и какие мысли он продвигает в Европе. Про чистую кровь и кровь грязную. Про народы-господа и народы-скот, которым дозволено жить, пока они полезны господам. Про право сильного, что выше любого закона. И про то, что слабых должно вырезать, как сорную траву, а жалость к ним, грех перед породой… Войско можно разбить, почтенный, а он строит веру. А вера переживает и своих создателей, и тех, кто вовремя над ней посмеялся.

Я вернулся на место и добавил уже спокойнее:

– Это страшный человек. И его надо заткнуть, пока его книгу переписывают десятки, а не тысячи. У меня до него руки коротки. – Я усмехнулся. – Пока коротки, но я надеюсь у падишаха длиннее.

Я знал, о чём говорил, хоть и не мог рассказать беку всего. В моём прошлом мире такую книгу уже писали. Я помнил, чем закончилось её чтение… и сколько миллионов легло в землю, прежде чем её дочитали.

Бек взвесил книгу на ладони. Открыл, пробежал глазами страницу-другую, написанную по-немецки. Чем немало меня удивил. Я знал немного английский и латынь. А бек говорил по-русски и, как оказалось, знает немецкий.

– Я изучу это на досуге, Дмитрий-бей, – произнёс он. – И передам твои слова тем, кому положено их услышать.

Больше к барону мы не возвращались. Напоследок я спросил о своих людях на стамбульских верфях.

– Ими довольны, – ответил бек, и голос его потеплел. – Старательны, в драки не лезут, к делу цепки. Лучших уже допустили к закладке галер. А про вашего Льва мастера говорят, что у него глаз корабела.

– Ещё бы, – хмыкнул я. – Этот глаз белке в глаз бил с седла на полном скаку.

– Тогда я спокоен за галеры падишаха, – улыбнулся бек.

Мы оба сделали вид, что не подумали об одном и том же. Учились мои люди у осман. А строить, дай Бог, будут против них.

Расстались мы довольные друг другом. Провожая посла до крыльца, я поймал себя на мысли, что из всех дипломатов, виденных мною за две жизни, этот нравился мне больше прочих. Что, разумеется, ничуть не помешает ему однажды стать моим врагом.

Но это будет потом.

* * *

Домой я вернулся затемно и первым делом велел найти Глава.

Пока его искали, я мерил шагами кабинет и гонял по кругу мысль, которая не давала мне покоя с сентября.

Васса прибрал к рукам Цепеша. По сути, живую легенду. Полководца, у которого огромный опыт войны с османами. И наверняка Цепеш будет верен Нильсу за то, что тот вытащил его из венгерской ямы, откормил и дал возможность отомстить.

Получалось, что Васса собирал людей. Штучных, редких, которых не купишь на торгу и не выкуешь в кузне.

А у меня тоже был список штучных людей. И первым в нём стояло имя, которое знало большинство людей на планете в моей прошлой жизни.

Глав вошёл без стука.

– Звал, Дмитрий?

– Звал. Садись.

Он сел, сложил руки на столе и приготовился слушать.

– Скоро поедешь в Европу.

Бровь над уцелевшим глазом чуть приподнялась.

– Когда?

– Как соберёшься. Тянуть не надо, но и пороть горячку тоже. Сначала пойдёшь до Великого Новгорода. Там сядешь с купцами, ганзейские караваны ходят исправно, и отправишься во Флоренцию.

– Зачем?

– Ты должен будешь пригласить ко мне на службу одного человека. Зовут его Леонардо. Леонардо да Винчи. Живёт во Флоренции, ходит в подмастерьях у мастера по имени Верроккьо… во всяком случае, должен ходить, если я ничего не путаю. Предлагай ему любые деньги и любые возможности. Мастерскую, людей, серебро, охранные грамоты. В общем всё, что попросит.

– Кто это такой?

– Учёный, художник, умнейший человек.

Глав помолчал. Потом поднял на меня единственный глаз и посмотрел очень серьёзно.

– Ты хочешь сказать, что он умнее тебя?

Я мысленно чертыхнулся. Похвала была приятна, врать не стану. Только вот, если разобраться, относилась она не ко мне. Я-то пользуюсь чужими знаниями. А этот девятнадцатилетний парень из Флоренции свои учебники пишет сам. Без подсказок из будущего.

– Да, – ответил я, – он умнее меня.

Глав медленно кивнул.

– Пойдёшь купцом, – продолжил я. – Меха, воск, что-нибудь ещё для отвода глаз. Серебра много не бери, возьмёшь сопроводительные письма… я всё подготовлю. Присмотрись к нему, прежде чем подходить. С кем водится, чем дышит, в чём нуждается. И запомни главное. – Я сделал паузу, и серьёзно посмотрел на Глава. – Позже я дам тебе несколько пергаментов. Покажешь их ему. Но только покажешь, из рук не выпускай. К посторонним они попасть не должны ни при каком раскладе. Если запахнет жареным – сожжёшь. Понял?

– Понял, – сказал Глав и поднялся. – Что-то ещё?

– Да. Если рядом с ним закрутятся немцы, особенно люди барона Вальдбранда, не геройствуй. Уходи и шли весть.

Глав кивнул и вышел.

Путь ему предстоял неблизкий. Новгород, оттуда морем до Любека, дальше на юг через немецкие земли и Альпы. Полгода в одну сторону, если повезёт с морем и перевалами. Ответ я увижу не раньше, чем через год. Крайне долго, но быстрее в 15 веке не получится.

Когда дверь закрылась, я запер кабинет изнутри, придвинул свечи и достал чистые пергаменты.

Первым я нарисовал сердце. Разрез: четыре камеры, дуга аорты, лёгочные сосуды, клапаны. Провел стрелки, рядом с которыми дописал, что где находится и куда бежит кровь. Пусть флорентиец поломает голову, откуда у московского боярина знания, до которых его Европе ползти ещё полтора века.

Вторым пошёл скелет. Этот вышел хуже. С пропорциями я намучился, но тому, кто понимает, рисунок говорил главное, есть человек, знающий, как мы устроены изнутри.

Третьим я начертил купол для хождения под водой. Колокол, запертый в нём воздух, груза по краю, человечек внутри. Начертил и засомневался. Сколько ему сейчас, девятнадцать? Вряд ли парень в такие годы уже думал о погружениях. Ладно, оставим. Тем сильнее зацепит. Я вообще рассчитывал на его любопытство больше, чем на серебро. Таких людей деньгами не берут. Их берут задачей, которую до них никто не решал.

А четвёртым, уже улыбаясь, я набросал параплан. Крыло, стропы, подвеска, человечек в ней. Схема была грубой, но суть читалась без слов, это летает. И если что-то способно выдернуть гения из тёплой Флоренции в московские снега, то вот эта штука.

(От авторов: Леонардо да Винчи в 1471 году было девятнадцать лет, и он действительно работал подмастерьем в мастерской Андреа дель Верроккьо во Флоренции.)

Я сложил листы, убрал их в стол и запер на ключ.

Приманка была готова, теперь оставалось надеяться на Глава. На то, что он сможет найти подход к Леонардо.

* * *

Вечером вернулся Доброслав с чертежами под мышкой. С порога, даже не сев, доложил, что через две недели пять домов будут готовы к заселению. С печами, с полами. Хоть завтра вешай иконы и заводи семьи.

– Хорошая новость, – сказал я и налил ему взвара. – Ты давно на Строгановке появлялся?

Он задумался, шевеля губами. Считал.

– Так это… три. А нет, четыре дня назад. А что?

– Завтра съезди, всё посмотри внимательно и реши, кого вместо себя поставишь. Потом мне скажешь.

Доброслав отставил кружку. Помолчал.

– Так получается… со Строгановкой всё? Больше она не наша?

– Доброслав, – улыбнулся я, – она изначально не была нашей. Она принадлежала и принадлежит Великому князю. Мы с тобой, по сути, как те строительные артели. Нас наняли наладить работу на мастерских, правда, при этом даровали долю за труды. Доля добрая, спору нет. Но земля не наша и печи не наши.

– Это-то я понимаю, Дмитрий, – медленно проговорил он. – А не получится так, что этой доли нас возьмут и лишат?

Вопрос был правильный. Я и сам задавал его себе.

– Не должны, – подумав, ответил я. – Пушки льются, люди работают, казна свою большую долю получает исправно. Проблем быть не должно. Но даже если что-то изменится, мы с тобой обязаны сделать так, чтобы потеря нашей доли прошла для нас незаметно.

Доброслав кивнул. Понял он больше, чем было сказано.

– По новому месту тогда так, – перешёл он к главному. – Печи я уже поставил, обжёг. Водяные колёса и приток воздуха тоже готовы. Тигельных печей пять штук, и две домны. Одно плохо… дороги хорошей нет.

– Дорога будет, – тут же сказал я. – В следующем году подкопим средств и начнём строить.

– Будет здорово, – вздохнул он и добавил. – Жаль, что в этом не получилось.

– Слишком много средств ушло на каменные стены, – ответил я. – И один Бог знает, сколько ещё понадобится. Но ты сам понимаешь, стены берегут от врагов лучше, чем ровная дорога.

Доброслав понимающе кивнул и полез разворачивать чертежи. А я слушал его вполуха и думал о месте, которое мы выбирали прошлой зимой без малого месяц.

День пути от Москвы на восход, в стороне от наезженной владимирской дороги. Речка там быстрая, с каменистым уступом, вода падала с него почти на сажень и падала круглый год. Питание родниковое, зимой не пересыхает и до дна не промерзает. На такой уступ верхнебойные колёса просятся сами.

Дальше по берегу я отвёл место под лесопилку. Брёвна с верховьев можно сплавлять прямо к пилам, а доска в Москве нынче уходит влёт. Город-то строится. Ниже по течению речка уходила к Клязьме, а Клязьма – это водный путь. Летом баржи с рудой и углём, зимой санный ход по льду. По берегам стоял сосновый бор, строевой лес прямо на месте. По оврагам лежала глина, из которой выходил кирпич.

Опыт стройки у меня уже был налажен. Сначала Курмыш – там я учился на собственных шишках и не раз приходилось переделывать, перестраивать. Потом Строгановка – там я учился с размахом и, что особенно приятно, на казённые деньги. Теперь всё самое лучшее я перенял для себя.

Жильё ставили каменным низом и деревянным. От кухонных печей по стенам шли трубы с горячей водой. То же отопление, что я делал в Кремле для Марии Борисовны, только проще и дешевле. Нужники тёплые, в доме, с отводом в обожжённые гончарные трубы. Трубы собирались в общий сток, сток уходил в выгреб за жильём, а из выгребов вода сочилась в пруды-отстойники через песок. Канализацию клали европейские архитекторы со своими артелями, из тех, что перестраивали Москву. Брали они дорого, зато после них ничего не текло и не воняло. Вокруг подворий мостили дорогу: снизу песчаная подушка с щебнем, сверху тёсаный камень. Вечной русской грязи по колено там не будет.

А вот к печам – к домнам и тигельным, что стояли в версте от жилья, –европейцев не подпускали. Даже посмотреть. Там работали свои, курмышские каменщики под приглядом Доброслава, а на подходах стояли караулы. Секрет тигельной стали кормил нас слишком сытно, чтобы рисковать им ради скорости стройки.

С той стороны, куда могла развернуться роза ветров, мы высаживали деревья. Ели с комом земли, каждая в два человеческих роста, полосой в четыре ряда. Я помнил из прошлой жизни, что такое жить под заводской трубой. Помнил города, где снег к февралю становился серым.

Дым от домен должен уходить поверху и в сторону. Вода из цехов – отстаиваться в прудах и стекать в реку уже чистой, потому что из этой реки мы сами же и пьём. Объяснять это здесь было некому. Слова «экология» ещё не существовало, и ближайшие лет четыреста оно никому не понадобится.

Своя земля, купленная на род Строгановых. Свои печи, поставленные на свои деньги. Свои люди и никакой доли казне, налоги не считаются. Если Строгановку однажды отберут, а этого я исключать не могу, то мой род не пропадёт.

Поговорив с Доброславом ещё с полчаса, я позвал его в баню. Была суббота, грех не попариться. Он отказался, торопился домой, к Настасье. Уговаривать я не стал. Семья – дело святое…

В баню я отправился один.

Париться одному скучно… зато думается хорошо. Я лежал на полке, поддавал на каменку и перебирал в голове дела.

В предбаннике хлопнула дверь.

– Кто там? – крикнул я.

Тишина.

Инстинкты у меня за две жизни отросли параноидальные, и я привык им доверять. Взяв ковш с кипятком, я толкнул дверь плечом и шагнул в предбанник, готовый в любое мгновение плеснуть воду.

На лавке у оконца сидела Олена.

– Олена, какого чёрта ты здесь делаешь? – я опустил ковш и пошёл к лавке за полотенцем.

И только на полпути сообразил, что вышел в чём мать родила. Олена смотрела на меня во все глаза и взгляда не отводила. Щёки у неё горели так, что каменку можно было не топить.

– Я пришла поговорить, – ответила она, когда я наконец обмотался полотенцем.

– И лучше времени ты, конечно, не выбрала, – проворчал я и покачал головой. – Был бы жив твой отец, он бы тебя выпорол. И я бы слова против не сказал. Ты хотя бы понимаешь, что тебя могли видеть? Что завтра скажут слуги?

– Мне плевать, – она сорвалась с лавки, бросилась ко мне и прижалась к груди. – Плевать. Я просто хочу быть с тобой. И пусть я тебе не ровня… я готова жить во грехе, лишь бы только быть любимой тобой…

Глава 9

– Олена, – я отступил на шаг и серьёзно посмотрев на неё сказал. – Сейчас ты развернёшься, выйдешь за дверь, и мы оба сделаем вид, что этого разговора не было.

Я быстро сообразил, что мой шаг у неё был просчитан заранее.

Олена потянула поясок, и халат соскользнул к её ногам. Под ним не было ничего.

В предбаннике горела одна лучина и переливы света играли на её теле.

Я тяжело вздохнул…

Я ведь помнил её девчонкой с прядями, обгоревшими у отцовского горна. А сейчас передо мной стояла женщина. Высокая грудь с тёмными от прилившей крови сосками. Плечи у дочери кузнеца были крепкие, всё-таки породу никуда не денешь. Но ниже угадывалась талия, которую я мог бы обхватить ладонями, и от неё расходились округлые бёдра. На внутренней стороне левого бедра виднелась тонкая ниточка шрама, оставленного татарской стрелой. Сразу вспомнилось, как по моему приказу Егора, тогда ещё ученика Артема, посадили в поруб. Как потом нёсся с дружиной по тракту в сторону границы с Большой ордой, чтобы догнать купеческий обоз, в котором находилась похищенная Олена и ещё какая-то девчонка, чьё имя я сейчас не вспомню. Ранение…

Тогда я спасал ей жизнь и меньше всего на свете думал, что однажды буду разглядывать этот шов вот при таких обстоятельствах.

Наши глаза встретились. Ей было страшно. Это читалось по частому дыханию, по пальцам, которые она не знала куда деть. И стеснялась она так, что румянец со щёк уполз на шею и ниже, на грудь. Несмотря на это она сделала ко мне шаг.

Её руки потянулись к моему полотенцу, и оно упало на пол.

– Я сделала свой выбор, – глядя мне в глаза, сказала Олена. – И я ничего не прошу у тебя взамен.

Смотреть мне в глаза у неё получалось через силу. Взгляд то и дело срывался вниз… что вызвало мою невольную улыбку. Она торопливо вскидывала подбородок обратно, но ненадолго. Она хотела прижаться ко мне, но не знала, как ко мне подойти, кое-что мешало ей.

И… я сдался.

Можно долго рассказывать себе про траур, про честь, про то, что я ей вместо старшего брата. Можно вспоминать Варлаама с его предостережениями. Я всё это прекрасно помнил, пока притягивал её к себе, после чего поцеловал.

Целоваться она не умела совсем. Тыкалась губами наугад, прикусила мне губу, тут же испуганно замерла. Зато неопытность она возмещала напором. Она вцепилась мне в плечи и целовала так, будто я сейчас передумаю и уйду.

Никуда я уже не собирался.

Олена потянула меня к лавке, и я пошёл. Но дальше командовать перестал позволять. У неё это было впервые, я знал это, а первый раз запоминается на всю жизнь. И я собирался сделать всё, как надо.

Уложил её на широкую лавку, на брошенный халат. Начал с губ, с шеи. Ласкал грудь, чувствуя, как под ладонью колотится её сердце, и медленно спускался ниже. По животу, по бедру, мимо белой ниточки шрама.

Она схватила меня за голову.

– Что ты… что ты делаешь?

Я не ответил и опустился ниже.

Секунду она ещё пыталась свести колени, а потом по бане поплыл протяжный, совершенно не девичий стон. Пальцы в моих волосах сжались до боли. Хватило её на пару минут. Потом она выгнулась, содрогнулась всем телом и затряслась, зажимая себе рот запястьем.

Я лёг рядом и стал неторопливо гладить её. Живот, бёдра, грудь, круглую крепкую попу. Позволял ей вернуться в этот мир и насладиться моментом. Она лежала с закрытыми глазами, и по лицу её бродила блаженная улыбка.

Наконец глаза открылись.

– Это было… приятно, – хрипло сказала она. – Я даже не думала, что так бывает.

– Вообще-то, – усмехнулся я, – мы даже половины дела не сделали. НО, – я выдержал паузу и стал серьёзным, – у тебя есть прекрасная возможность остановиться. Ещё ничего не случилось такого, чего нельзя…

– Помолчи, – она приподнялась и заткнула меня поцелуем. А потом, отстранившись на палец, выдохнула мне в губы: – И сделай меня уже женщиной.

Я уложил её обратно и посмотрел сверху. Она глядела на меня влюблёнными, шальными глазами, и в них не было ни капли сомнения. Только страх пополам со счастьем. Я наклонился к её губам, она обвила меня руками, и когда я сделал движение… Она охнула, закусила губу, и я замер, давая ей привыкнуть. Дальше мы двигались медленно, и я старался уловить любую мимику на её лице.

Учитывая, что для Олены всё было впервые, мучить её я не стал и, когда её накрыла очередная дрожь, мы остановились, оба мокрые и запыхавшиеся.

И на несколько минут в бане стояла тишина.

– Не пожалела? – спросил я.

Олена перевернулась на живот, упёрлась локтями в лавку и посмотрела на меня сверху вниз. Волосы у неё растрепались и падали на лицо, и она сдувала их, смешно оттопыривая губу.

– Нет, – сказала она. – Даже немного жалко, что раньше к тебе в баню не пришла. Знал бы сколько раз я себя останавливала.

Я покачал головой, провел ладонью по лицу. Так и хотелось спросить: «что ты во мне нашла⁈», но смолчал.

Вместо этого я сел, опёрся спиной о стену и уставился в тёмный угол. Ощущение было не то, чтобы гадкое, но сами посудите. Олена сирота, живёт под моей крышей, ей некуда идти, и отказать мне она, по совести говоря, не могла бы, даже если бы захотела. Боярин взял дворовую девку, эка невидаль, у половины Думы таких девок по три на каждом подворье. И пусть она была свободной, это никого не будет волновать. Я-то знал, как это называется.

– Олена, – начал я, – то, что сейчас случилось…

– Не смей! – перебила она. – Я вижу, что ты себе сейчас надумал. Что ты злодей, что попользовал дурёху… – она фыркнула. – Дмитрий, я шла сюда сама. Я уже тебе говорила, что готовилась и знала, вернее надеялась на то, что всё случится. Тем более я знаю, какие душевные сомнения тебя одолевали.

– Ты сейчас о чём? – посмотрел я на Олену.

– Я о тебе и Великой княгине.

В этот момент надо было видеть моё выражение лица.

– Кто? – спросил я.

– Ива просветила. Я-то дура понять не могла, что тебя удерживает. Уже думала, что не нравлюсь тебе и…

– Да-а уж… – перебил я Олену.

Видимо, умственные способности сестрицы я перехвалил. Или она нашла способ поквитаться за то, что я отлучил её от Кремля.

– «Ну, Ива, ну, погоди! Придумаю я тебе наказание, и ненавистная тебе вышивка в этом наказании будет самым мягким пунктом».

Повисло молчание.

– Ты подарил мне счастье, – вдруг сказала Олена. – Слышишь? Мой первый раз был с человеком, которого я люблю. Люблю с тех пор, как ты мальчишкой пришёл к отцу в подмастерья и удочки свои строгал. Все эти годы любила. Когда ты женился, когда… – она запнулась, – когда Алёны не стало. И я не собираюсь тянуть тебя под венец, Дмитрий. Я всё понимаю. Когда-нибудь тебе придётся жениться на знатной деве, чтобы усилить род. Так устроено, и я на это не в обиде. А я… – она снова запнулась, и голос у неё дрогнул совсем чуть-чуть. – Я буду рядом. Всегда.

Я покачал головой. Возразить было что. Хотелось сказать, что она заслуживает мужа, дома, детей, а не угла при чужой судьбе. Что через десять лет она, может статься, проклянёт и этот вечер, и меня заодно. Только я ничего этого говорить не стал. Сегодня любые мои слова прозвучали бы либо жестоко, либо лживо, а врать ей после всего произошедшего было бы совсем свинством. Вместо этого я поднялся и протянул ей руку.

– Пойдём в парную. Выстыла ты вся.

И она согласилась.

Вот что меня удивило, так это то, что стесняться она перестала начисто. Взяла полотенце, чтобы подстелить на полок, забралась наверх и уселась в чём мать родила, неспешно перебирая волосы. Было полное впечатление, что она нарочно позирует передо мной и, судя по лукавому взгляду искоса, впечатление меня не обманывало.

А я поймал себя на том, что подумываю о повторении, но потом вспомнил, что после первого раза болевые ощущения не доставят Олене радости.

– «СТОП! – мысленно остановил я себя. – Добрался до сладкого и стал думать той головой, что между ног? То, что произошло, неправильно. Будь на ее месте другая девушка, а не та, с которой я прожил бок о бок почти всю жизнь, меня бы меньше снедали сомнения. Но Олена, она другая! Так нельзя!»

В этот момент Олена перебралась ко мне за спину, положила руки на плечи и начала их разминать. Пальцы у дочери кузнеца были сильные, и давила она ровно с той силой, с какой нужно. Это было чертовски приятно. Настолько, что все мысленные «стоп» я отложил куда подальше.

Минут через пятнадцать я согнал её с полка, взял веник и попарил как следует. После чего отправил её мыться, а сам остался и попарился в одиночку, выгоняя из головы остатки этого вечера вместе с потом. Помогло слабо.

Когда я вышел, Олены и след простыл. Только мокрые следы маленьких ступней на досках предбанника.

В доме меня встретила Нува. Стояла у лестницы со свечой, поклонилась, как положено, пожелала доброй ночи. И лишь лёгкая усмешка в уголках губ намекала мне, что эта чертовка знает всё.

Спал я спокойно. Как не спал ни разу за последний год.

А утром, спустившись в горницу, я застал Олену за обычными хлопотами. Встретившись со мной взглядом, она поклонилась и весь следующий день вела себя так, как будто вчера ничего не было. Это повторилось на второй день, третий… И я сам поймал себя на мысли, что хочу повторения.

Через два дня уезжал Глав.

Обоз собрали небольшой и нарочито небогатый, чтобы не привлекать разбойный люд. Меха средней руки, воск, три бочки мёда. Купец как купец, таких на новгородском тракте дюжина в день.

– Помнишь уговор? – спросил я, когда мы остались вдвоём.

– Помню, – Глав похлопал по суме, в которой находился самодельный тубус с моими рисунками. – Из рук не выпускать. Показывать только ему и только самому. Запахнет жареным – жечь, не жалея.

– И про немцев помнишь.

– И про немцев, – он усмехнулся единственным глазом. – Не геройствовать, уходить, слать весть. Дмитрий, я много лет по чужим дворам хожу. Как-нибудь дойду и до этой твоей Флоренции.

– Я всё это понимаю Глав, но этот Васса или же Гюнтер, очень опасен.

– Так может я его сам и…

– Нет, Глав, – перебил я друга. – Единственное, что ты можешь сделать, это нанять людей для его устранения. И то только при условии, что, когда они пойдут на дело, ты уже будешь далеко от того места. Понял?

– Да, Дмитрий, понял. Хотя мне и неприятно, что ты думаешь, что я не справился бы с ним.

Я покачал головой.

– У меня не так много друзей, а ещё меньше тех, кому я могу доверить свою жизнь. И я не хочу рисковать тобой.

– Ладно, Дмитрий, я тебя услышал.

Перед отъездом он привёл ко мне человека. Я его узнал, хотя виделись мы считаные разы. Звали его Некрас. К слову, он был из тех, кто в страшную ночь оборонял моё подворье. Тогда выжили четверо, и он был среди них. Невысокий, неприметное лицо, на которое не обратишь внимание в толпе. Для работы Глава внешность бесценная.

– Вот, – сказал Глав, – полгода его натаскиваю. Таверны знает, людей в них и грамоте уже учится. Пока меня нет, вся сеть на нём. Донесения тебе будет носить сам, раз в неделю, а срочные сразу.

– Справишься? – спросил я Некраса.

– Справлюсь, боярин, – спокойно ответил тот.

Я кивнул, и сказал Некрасу отправляться к Богдану. Чтобы они согласовали порядок действий.

Потом было прощание. Мин вышла к воротам с детьми. Аким, пятилетний крепыш с материнскими узкими глазками, и трёхлетняя Аглая, которая сидела у матери на руках и тянулась к отцовской бороде. Мин не плакала. Женщины её земли, как я успел понять за эти годы, вообще не плачут при чужих.

Смешно вспомнить, как Глав радовался, что женился на Мин. И главным её качеством назвал то, что она даже если ругается он всё равно ничего не понимает.

Но прошло много времени, и Мин давно говорит по-русски. Потом выучила мужа грамоте и родила ему двоих детей. Да и в делах его разбирается неплохо. И я помнил, что организацию работы таверн помогала наладить именно она.

Пока я придавался воспоминаниям, Глав присел, обнял сына, ткнулся лбом в лоб дочери.

А потом он подошёл ко мне.

– Дмитрий… – начал он, и я уже знал, что он скажет.

– Не начинай, – перебил я. – Двор твой под моей рукой. Жалование твоё Мин будет получать день в день, до последней копейки. Аким с осени пойдёт в школу, я сам за этим прослежу. И если, не дай Бог, что… – я посмотрел ему в глаз. – Они мои. Как за своими следить буду. Ты меня знаешь.

Глав молча наклонил голову. Для этого человека, потерявшего когда-то первую семью, а под моими стенами глаз, такое обещание весило больше любого серебра.

Он запрыгнул в седло, махнул своим, и обоз тронулся. Я стоял у ворот, пока телеги не втянулись в улицу и не пропали за поворотом.

– Ну, Леонардо, – пробормотал я себе под нос, – попробуй только не согласиться.

На следующий день после отъезда Глава я засел за прялку.

Обещание, данное Олене в шутку, помнилось отчётливо и требовало исполнения. Двести овец шли морем и должны были прибыть до распутицы, а стричь овцу и не иметь чем прясть шерсть по-человечески, это как построить домну и забыть про руду.

Начал я, как всегда, с бумаги. Разложил на столе лист, придвинул линейку, обмакнул перо и принялся чертить. Сперва общий вид сбоку, потом каждый узел отдельно, с размерами в вершках. Перо цеплялось и брызгало, я ругался и перечерчивал. За две жизни я так и не научился любить чертёжную работу, но без неё никуда.

Веретено, которым бабы прядут испокон веку, по сути, гениальное в своей простоте, но медленное до слёз! Крути его пальцами, вытягивай нить, останавливайся, наматывай. Три работы вместо одной. Я же рисовал самопрялку. Большое колесо в рост столешницы. Под ним подножка-педаль, от педали шатун к кривому колену оси, чтобы нога качала колесо, а руки оставались свободными. От колеса шнур на малый блок, а на блоке главное: рогулька – вилка с загнутыми крючками, внутри которой сидит катушка. Рогулька крутит нить, катушка тянет её на себя, и скручивание с намоткой идут разом, само собой, только успевай подавать кудель обеими руками.

(От авторов: самопрялка с рогулькой появилась в Европе во второй половине XV века – древнейшее её изображение находят в немецких рукописях тех лет. А набросок рогульки с катушкой есть и в бумагах Леонардо да Винчи. Так что Дмитрий опережает время всего на пару десятилетий, но для Руси, где прядут веретеном, разница выходит огромная.)

С чертежом я управился за вечер. Дальше началось то, что я люблю больше всего на свете, хоть и не признаюсь в этом вслух, – работа руками.

Два дня я торчал в своей мастерской. Пилил, строгал, точил. Обод колеса гнул из распаренной берёзовой доски, спицы садил на клей и клинья. Стойку и лавку собрал из дуба, чтобы не гуляла. Пару раз в день бегал в кузницу, благо она у меня под боком, и сам вставал к горну. Позвал на помощь пару холопов, что помогали мне с горном и потом дули мехи. Была мысль наведаться в Строгановку, но тратить время на дорогу не захотел.

В тот момент подумал, что побыстрее бы переехать в новый дом. Там у меня была огромная территория, с отдельной мастерской, каменной кузницей, конюшней, баней и многими другими человеческими радостями.