Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Наливай.

Он разлил травяной взвар по кружкам. Пили молча, глядя, как стан оживает.

Едва я отставил кружку, из-за леса вернулась Ива. Следом шла Дуня, служанка княгини.

– Вода просто ледяная! – сообщила сестра таким тоном, будто хвасталась.

– Вот и проверим, – ответил я и пошёл к пруду.

Пруд лежал за перелеском. Я разделся, выдохнул и вошёл с ходу, не давая себе времени передумать. Вода ожгла так, что перехватило дыхание. Три взмаха туда, три обратно, и на берег. Растёрся насухо, оделся, и дышать сразу стало легче.

Когда я вернулся, Мария Борисовна уже сидела за столом под навесом. По правую руку от неё устроился Олелькович, по левую Шуйский, а слуги проворно расставляли перед ними миски и блюда.

– Доброго утра, Великая княгиня, – я поклонился. – Князья.

– И тебе, Дмитрий Григорьевич, – отозвалась она спокойным голосом.

А вот взгляд ровным не был. Она неспешно окинула меня с головы до ног и в уголках губ дрогнуло что-то очень довольное. Знаете, эдакий взгляд победительницы? Вот у неё был именно такой. По крайней мере, именно так я его для себя расшифровал. И, зная Машу, вряд ли ошибся.

Завтракали неторопливо. Каша с маслом, вчерашние пироги, копчёная рыба. Шуйский вслух прикидывал, сколько гостей соберётся к полудню и хватит ли столов. Олелькович расспрашивал про здешние угодья. Я ел и кивал в нужных местах.

К концу завтрака подъехал Богдан.

– Загонщики на местах, Дмитрий Григорьевич. Ждут сигнала.

– Добро. Составы вчерашние, никого не переставляем.

Разъехались по крыльям. В этот раз путь вышел дальним, гнать зверя решили с других угодий, и до места мы добирались почти полтора часа. Я снова расставил всех сам. Иван с Ильдаром впереди, на выстрел, Ратмир справа, Богдан у моего плеча, дружинники позади дугой.

Пропела труба, и лес вдалеке ожил. Трещотки, крик, собачий лай. Мы ждали.

И дождались.

Вскоре послышался треск, будто через чащу ломился обоз. Я вгляделся в заросли и увидел, как качаются вершины молодых берёзок, а под ними прёт бурая туша.

Огромный лось, горбоносый, с лопатами рогов.

– Товьсь! – скомандовал я. – Все разом! Ждём, когда выскочит на чистое пол!

Тут уже было не до охотничьих церемоний с первой стрелой для князя. Такая туша, раздразнённая гоном, опаснее секача. Луки поднялись по всей линии. Богдан вскинул арбалет, лук он при всём желании не удержал бы. С тремя уцелевшими пальцами на правой руке тетиву не потянешь.

Лось вылетел из зарослей шагах в двадцати пяти от нас.

– «Огромный!» – пронеслась у меня мысль.

– Бей!

Ударили из всего, что было. Стрелы, болты… промазать на такой дистанции было практически невозможно, и зверь разом стал похож на ежа. Другой бы лёг на месте, а этот пробежал ещё с полсотни метров на одной ярости, потом передние ноги подломились, он взревел и рухнул на бок, почти сразу затих.

Некоторое время над полем висела тишина. Потом Иван шумно выдохнул, а Ильдар что-то восхищённо пробормотал по-своему.

Мы подъехали. Вблизи лось оказался ещё здоровее, чем на бегу. Пудов двадцать пять-тридцать* живого веса, никак не меньше (почти полтонны).

– Думаю, этого лося на всех сегодняшних приезжих хватит, – сказал я и повернулся к Богдану. – Ты хорошо постарался.

Его болт торчал у зверя под лопаткой и, скорее всего, достал до сердца.

– Благодарю, – Богдан слегка поклонился.

Иван, услышав, как я хвалю сотника, завозился в седле. Видно было, что ему тоже хочется сказать что-то весомое. И он нашёл способ.

– Держи, – Иван вытянул из ножен свой кинжал и протянул рукоятью вперёд. – Это тебе мой дар.

Богдан за подарком не потянулся. Сначала посмотрел на меня. Правильно посмотрел. Дары от князей… штука с двойным дном, и брать их без хозяйского слова мой сотник не спешил.

– Благодарю, Великий князь, – Богдан принял кинжал и поклонился уже в пояс.

Иван расцвёл. А я отметил про себя, что жест вышел княжеский, вовремя и по делу.

Ко второму крылу мы подъехали победителями. Там похвастаться было нечем. На линию выскочило два зайца, и взять удалось одного, да и того снял Ратмир. Даже Иве в этот раз удача не улыбнулась, о чём красноречиво говорило её надутое лицо.

Зато весть о лосе примирила всех с действительностью. Иван тут же подлетел к матери и принялся расписывать, как зверь ломился через лес и как мы били всем крылом.

Через минуту к Богдану прискакали двое загонщиков. Пять коз ушло через болото, доложили они. Если сделать небольшой крюк и обойти низиной, можно попробовать выкурить их на чистое поле.

Мария Борисовна услышала и отрицательно качнула головой.

– Не нужно. Мяса добыто вдоволь, а остальная живность пусть живёт.

На том и порешили, и колонна развернулась к стану.

Дорога шла полем, широко, и в какой-то момент мы с Марией Борисовной оказались стремя в стремя, одни. Шуйский с Олельковичем приотстали и разговорились о своём, судя по жестам, о конях.

– Ну что, – негромко произнесла она, глядя перед собой. – Оказалось, не всё так страшно?

– Маш, не начинай, а. Ты же знаешь, почему я не хотел сближаться с тобой.

– Ну уж нет, Дмитрий, – она повернула голову, и глаза у неё блеснули. – Я столько лет добивалась тебя, что пока не отведу душу, не успокоюсь. Тем более… – на её щеках проступил румянец, – никогда бы не подумала, что ты такой умелый окажешься.

Я усмехнулся. Где-то внутри эго довольно замурлыкало и принялось нашёптывать, какой я молодец.

– Я не показал и трети своих умений, – сказал я самым будничным тоном. – Так что учиться тебе ещё и учиться.

Надо было видеть её лицо. Великая княгиня… женщина, перед которой иные бояре подбирают слова… сидела в седле с приоткрытым ртом. Обескураженная и ошеломлённая моей наглостью.

– Ну, знаешь! – прошипела она наконец, ударила лошадь пятками и ушла вперёд, всем видом давая понять, что ехать рядом со мной не желает.

Я ухмыльнулся ей в спину. Маша привыкла повелевать. Привыкла, что последнее слово в любом разговоре остаётся за ней, хоть в тронном зале, хоть в шатре. А тут я нагло перехватил инициативу, и её это выбило из колеи.

– «Ничего… – подумал я. – Пусть привыкает, что со мной эти правила не работают!»

В лагерь мы вернулись к полудню, успели передохнуть и переодеться. А потом на тракте показались первые телеги, и понеслось.

Гости съезжались весело, семьями, с чадами и домочадцами. Прибыл Холмский, Данила Дмитриевич, с женой и целым выводком. Следом Бельские, Святослав Алексеевич сам правил передним возком. Подтянулся Ощера с семейством, за ним потянулись дворы поменьше. Бледных, понятно, не было, тесть с Ярославом сидели в Нижнем Новгороде. И как только зима возьмёт своё, я отправлю детей к ним в гости.

Столы поставили длинными рядами под открытым небом, благо погода держалась. Лось пошёл на вертела целиком, оставшиеся со вчерашнего дня туши косуль порубили в котлы и на угли. Из Москвы привезли гусляров с дударями, следом вывалилась ватага скоморохов в тряпичных колпаках. Учёного медведя, о котором мечтал Шуйский, так и не сыскали, о чём Алексей сокрушался.

Пир начался засветло и набирал ход. Здравицы в честь Великой княгини, в честь Ивана, добывшего вчера козла, в честь удачной охоты. Я ел, пил в меру, наблюдал за происходящим.

Опыт не подвёл.

Первым подсел Бельский. Издалека начал: про руку, которую я ему спас, про то, что добро он помнит. Потом плавно съехал на то, что дочь у него растёт, шестнадцатый год пошёл, красавица и рукодельница, и что дом Бельских для меня всегда открыт. Я поблагодарил, сослался на траур и дела. Он покивал с пониманием, но по глазам было видно, что заход этот у него в списке далеко не последний.

Вторым пришёл Ощера. Этот церемоний разводить не стал. У него, оказывается, имелась племянница, и приданое за ней он расписал мне так подробно, будто зачитывал купчую грамоту. Всё-таки Мария Борисовна приняла правильное решение, назначив его после Сурской дуги главой Дьячего приказа.

Деревеньки, угодья, серебро. Я слушал и давился смехом. Даже сватовство Ощера вёл, как торг.

– Подумай, Дмитрий Григорьевич, – закончил он. – Союз наших домов обоим на пользу.

– Подумаю, Василий Иванович, – пообещал я, твёрдо зная, что думать не буду.

Третьим, к моему удивлению, оказался Холмский. Данила Дмитриевич подошёл с кубком, глянул на меня с прищуром и произнёс.

– А у меня, боярин, свояченица есть. Вдовая, собой хороша, нравом кроткая… – он выдержал паузу и хмыкнул в бороду. – Что, и мне откажешь?

– И тебе откажу, – улыбнулся я.

– Ну и правильно, – неожиданно легко согласился он. – Я, признаться, для порядка спросил. Чтобы никто не подумал, что я породниться с тобой не хочу. Сам же знаешь, что глупые головы могут понапридумывать.

Я рассмеялся.

– Знаешь, может, мне вредность проявить, и посмотреть на твою свояченицу?

Холмский повернулся, но быстро понял, что я шучу.

Досмеяться нам не дали. Над столами поднялась Мария Борисовна.

– Дмитрий Григорьевич, – голос её прозвенел над пиром. – Уважь свою княгиню. Пойдём танцевать.

За столами стало ощутимо тише.

Отказать я не мог при всём желании. Поднялся, поклонился и вышел с ней на утоптанную площадку перед столами, где до этого кувыркались скоморохи.

Гусляры грянули плясовую, дудари подхватили, и мы пошли.

Тому, кто вырос на фильмах про балы, здешние танцы показались бы насмешкой. Никаких объятий, никаких рук на талии. Мария Борисовна плыла по кругу, мелко перебирая ногами под подолом, поводя плечами, а я шёл рядом и чуть позади, притопывая в лад. На сходах мы кланялись друг другу. Касание дозволялось одно – кончики пальцев, да и то на переходе, когда я вёл её через круг. Всё остальное… глазами.

– Ты уверена, что это была хорошая идея? – спросил я вполголоса на очередном сходе.

– А что такого? – она повела бровью. – Я танцую со своим воеводой. В этом нет ничего зазорного.

Формально она была права. Княгиня оказывает честь верному слуге, обычай дозволяет. Вот только по Москве и так гулял слух о нас двоих. А теперь три десятка боярских семей смотрели, как мы кружим по площадке и глядим друг на друга, и каждая боярыня к завтрашнему обеду перескажет увиденное десяти подругам. С подробностями, которых не было.

Музыка стихла, я проводил княгиню к её месту и поклонился.

И тут своего часа дождался Олелькович. Литовец поднялся, приложил руку к груди и попросил у Марии Борисовны следующий танец. Она бросила на меня едва заметный взгляд… и приняла приглашение.

Что тут началось за столами. Бояре загудели одобрительно и празднично, кто-то захлопал в ладоши, боярыни зашушукались с горящими глазами. Жених! Литовский князь с Великой княгиней! Половина стола, судя по лицам, уже прикидывала свадебные чины и считала, кому, где стоять на венчании. Гусляры наддали, и Олелькович повёл княгиню по кругу, легко и уверенно, поклоны его были глубоки и учтивы.

Чтобы не пялиться на площадку, я повёл глазами по столам. И, как оказалось, вовремя.

Иван с Ильдаром бочком-бочком отходили от дальнего стола, где хлопотали слуги. У Ильдара под полой что-то характерно оттопыривалось. Кувшин, судя по очертаниям. И что-то мне подсказывало, что квас в такой таре не носят.

Я догнал их за палатками в три десятка шагов.

– Стоять.

Парни замерли, буквально как суслики вжали головы в шеи. Кувшин перекочевал ко мне. Я понюхал… вино.

– Чья затея?

Иван смотрел в землю, уши у него полыхали. Ильдар открыл рот, взять вину на себя, но я поднял ладонь.

– Не трудись. Затея княжья, по глазам вижу, – я присел на корточки, чтобы наши с Иваном глаза оказались вровень. – Иван, тебе всего двенадцать лет. И ты Великий князь. Знаешь, в чём разница между тобой и любым мальчишкой на этом пиру?

– В чём? – буркнул он.

– Мальчишку, если он стащит кувшин и напьётся, выдерут ремнём, и к вечеру все забудут. А тебя запомнят. Каждый, кто сегодня увидит тебя хмельным, запомнит это на всю жизнь. И через двадцать лет, когда ты будешь править, найдётся боярин, который шепнёт другому: «А помнишь, как князь наш отроком вино воровал да пьяный по кустам валялся?» Такой след в истории ты хочешь оставить о себе?

Иван молчал, но желваки у него ходили на скулах.

– Захочешь попробовать вина, подойди ко мне и скажи прямо. Налью глоток, за столом, при матери, как мужу взрослому. А тайком таскать, это холопье дело. Уговор?

– Уговор, – Иван поднял на меня глаза, и обиды в них уже не было.

Я отправил обоих к столам и отдал кувшин пробегавшему слуге. А сам пошёл искать сестру, и нашёл её быстро.

Рядом с Ивой сидела незнакомая мне боярыня. Чья жена, я не знал, лет тридцати на вид, лицом вполне неплоха… только образ ей портило чрезмерное количество украшений. Перстни на каждом пальце, поднизи, мониста в три ряда. При каждом движении она позванивала, как сбруя.

Я встал неподалёку и прислушался.

– … а девице при дружине быть – срам и погибель, – журчала боярыня наставительно. – Добродетель женская в смирении, в рукоделии да в послушании. Лук же – это забава мужеская, а твоё дело… дом, муж да дети. Вот выйдешь замуж, узнаешь женский долг…

– Сестра, пойдём! – позвал я, сделав самое невинное лицо, будто и не слышал ничего.

Иву с лавки как ветром сдуло. Она обогнала меня и пошла вперёд, к столам, и только отойдя на десяток шагов, выдохнула.

– Господи, как же ты вовремя.

– Достала?

– Не то слово.

– Слушай, – я понизил голос. – Я только что поймал Ивана с Ильдаром. Кувшин вина со стола стащили. Кувшин я забрал, но ты не могла бы проследить за ними и надоумить, что это плохая идея?

Ива прикусила губу.

– Знаешь… наверное, нет.

Я удивлённо поднял брови.

– А что так?

Она посмотрела на меня серьёзно, снизу вверх.

– Мальчики выросли.

И, кажется, я понял, какой смысл она вкладывала в эти слова. Что-то между ними произошло, что она сама решила посторониться Ивана с Ильдаром. И кто знает, может, мальчишки из-за этого вино-то и хотели стащить. Так сказать, обиду запить.

– Я тебя услышал, – сказал я. – Забудь о моей просьбе.

– Спасибо, братик, – Ива коротко улыбнулась и ушла к столам, смотреть на веселье.

Вскоре я нашёл глазами Ратмира и переадресовал заботу об Иване и Ильдаре ему. Ратмир кивнул без единого вопроса и растворился в толпе. Я же вернулся за стол, где Шуйский как раз рассказывал Холмскому что-то такое, отчего оба ржали в голос.

Мария Борисовна покинула праздник затемно. Поднялась, поблагодарила гостей, пожелала доброй ночи, и стража увела её к шатру. Я проводил её взглядом и трезво оценил обстановку. Слишком много глаз. И не дай бог я попадусь…

Так что я допил кубок, отловил Иву и отконвоировал её спать. По дороге меня грызло любопытство, что же там Иван с Ильдаром вычудили за вечер. Но я решил, что у каждого есть право на свои тайны. Захочет Ива, сама расскажет. Тем более сегодня сестра ясно показала, что здравый рассудок у неё есть, и на её суждения можно полагаться.

Гуляние за стенками шатра длилось до самого утра. Отдельные вопли меня будили, я переворачивался на другой бок и засыпал снова. В итоге выспался вполне сносно.

Наступило утро.

Бояре с помятыми лицами выползали из шатров, щурились на свет и первым делом требовали рассолу. Слуги сновали между возками, увязывая добро. Повара раздавали остатки вчерашнего пира дворне, кострища заливали водой. Стан сворачивался…

К полудню колонна вытянулась на московский тракт. Гости пристраивались следом, растянув обоз на добрую версту.

Где-то на середине пути меня нагнал Иван.

– Дмитрий Григорьевич, а ты помнишь, что в баню к себе звал?

– Помню, – ответил я.

И тут заметил занятное. Иван, поравнявшись, сделал Иве знак подбородком, мол, надо поговорить. Ива этот знак прекрасно увидела… и сделала вид, что не заметила. Отвернулась к обочине и по развороту плеч читалась обида.

– «Тааак, значит что-то серьёзное вычудили! Ладно, не моё дело. Пока не моё…» – пронеслись у меня мысли.

– Так, может, сегодня? – продолжил Иван. – Я с мамой разговаривал. Она сказала, что не против побывать у тебя в гостях.

– Вот оно как, – усмехнулся я.

Немного подумал. Великая княгиня в гостях у боярина Строганова, на следующий день после охоты, о которой завтра будет говорить вся Москва. С другой стороны, приглашал в баню я сам, слово сказано. Да и врать себе не стоило… я был не против.

– Скачи к княгине, – сказал я, – и передай, что для меня будет честью принимать её у себя.

Ивана как ветром унесло. Я поднял руку, и ко мне подъехал Воислав.

– Пошли людей домой. Предупреди, что у нас будут гости, пусть накрывают столы. И баню пусть уже начинают топить.

– Сделаю, – кивнул он, пришпорил коня и ушёл к дружинникам.

Ещё немного подумав, я догнал Шуйского с Олельковичем и пригласил обоих. Отказываться никто не стал. Литовец так и вовсе расцвёл, ему, похоже, было любопытно всё, что связано со мной. Алексею я предложил захватить жену.

– Ксению? – он хлопнул себя по лбу. – Слушай, точно! Мы же с тобой говорили… её с Ивой твоей свести. Вот и случай!

– Вот и случай, – согласился я.

Остаток пути я проехал с ними. К нам пристроилась Ива. В разговор она не лезла, ехала и думала о чём-то своём. Я не мешал.

POV

Несколькими минутами ранее – до разговора между Дмитрием и Иваном.

– Мам, – Иван поравнялся с возком матери и заглянул внутрь. – А как ты смотришь на то, чтобы попариться в бане?

– Хорошо смотрю, – Мария Борисовна оторвалась от своих мыслей. – А что?

– Нас Дмитрий Григорьевич к себе звал. Может, сразу к нему?

Мария Борисовна думала недолго.

– Отчего же не заехать, – с улыбкой ответила она сыну. – договаривайся.

Иван просиял и ускакал. А Великая княгиня откинулась на подушки возка, и по губам её скользнула усмешка, которой сын уже не видел.

– «Вот заодно и посмотрю, – подумала она, – что там за девка кузнецова…»

Глава 17

Впереди показались городские стены, колонна втянулась в ворота, и начался ливень. До моего подворья добирались буквально рысью, пригнувшись к гривам. Мария Борисовна ещё на въезде в город перебралась в возок и, наверное, одна из немногих ехала с относительным комфортом.

Во дворе я спрыгнул с Барса и подал княгине руку.

– Вовремя мы вернулись, – распахивая дверцу возка, сказал я.

– И не говори, – Мария Борисовна оперлась о мою ладонь, спрыгнула на землю и, подобрав подол, добежала до крыльца быстрее иной девчонки.

Остальные гости тоже не мешкали. Шуйский слетел с коня и понёсся к дому, прикрывая голову ладонью. Олелькович добрался, переступая образовавшиеся лужи широким шагом. Дворня разводила лошадей, возки закатывали под навесы, чтобы не промочить добро. Богдан уже орал на кого-то у амбара.

В сенях я отряхнулся и позвал Нуву.

– Покажи Великой княгине комнату. Воды подай, полотенца, всё, что попросит.

– Сделаю, господин, – Нува поклонилась княгине и повела её наверх.

Олельковичу и Шуйскому комнаты я показал сам. Литвин, поднимаясь по лестнице, вдруг остановился и приложил ладонь к стене.

– Тёплая, – сказал он с удивлением.

– Печи внизу, – пояснил я. – От них трубы в стенах. Тепло идёт по всему дому.

– Слышал я про твои чудеса, боярин, – Олелькович покачал головой. – Теперь вот пощупал. Занятно это и, честно сказать, не ожидал такое в Москве встретить. – Он сделал паузу. – А каменный дом тоже греть так будет?

– Да, – ответил я. – За тем и строилось.

Он кивнул и пошли дальше.

Разведя гостей, я пошёл к себе переодеться. И по дороге заметил, что дверь детской приоткрыта.

Олена сидела на полу среди кукол. Аня устроилась у неё на коленях и сосредоточенно мяла тряпичную лошадку. Анфиса руководила игрой. У неё куклы, судя по всему, играли свадьбу. Юра сидел за столом, высунув от усердия язык, и возил углём по бересте.

– Привет, – сказал я, входя. – А ты чего не внизу?

– Я подумала, что лучше нам с княгиней не пересекаться, – ответила Олена, не поднимая головы от кукольного пира.

Я немного подумал и кивнул. Доводы были здравые.

Олена пересадила Аню на лавку, поднялась и подошла ко мне. Посмотрела в глаза. И словно прочитала на моём лице всё, что там было написано за последние двое суток.

– Ты был с ней, – сказала она. И прозвучало это не как вопрос, а как констатация факта.

Оправдываться я не собирался. Врать тем более.

– Да, – ответил я.

Несколько секунд она смотрела мне в глаза. Я ждал чего угодно: слёз, обиды, истерики… Вместо этого Олена улыбнулась.

– Что ж. Я знала, что так будет, – сказала она. – И я всё понимаю, помнишь? Об одном прошу. Не отсылай меня никуда.

Говорила она совсем тихо, почти шёпотом. Но у моей дочери слух был отменный. Именно эти слова Анфисе и надо было услышать.

– Папа! – кукольная свадьба полетела на пол. – Куда ты собираешься отослать Олену⁈ Я не хочу, чтобы она нас бросала! Я…

Договорить она не смогла. На глазах мгновенно набухли слёзы, губы задрожали. Ещё секунда, и рёв поднял бы на ноги весь дом вместе с гостями.

– Анфиса! – я шагнул к дочери и присел перед ней. – Никуда. Слышишь? Олена будет жить с нами столько, сколько сама пожелает. И я никогда её не прогоню.

– Точно? – Анфиса смотрела на меня с недоверием, шмыгая носом.

Аня сползла с лавки, встала рядом с сестрой, скопировала её взгляд и для верности упёрла руки в боки. Зрелище было убийственное.

– Конечно, – сказал я со всей серьёзностью, на какую был способен.

И покосился на Олену. Мол, полюбуйся, что натворила. Она виновато развела руками, но глаза у неё смеялись.

Анфиса обдумала мой ответ, признала его удовлетворительным. И тут же, без всякого перехода, выдала.

– Папа, а когда ты женишься на Олене?

Я мысленно выругался.

– Так, Анфиса Дмитриевна! – я изобразил самое строгое выражение лица. – А с каких это пор ты решила, что вправе задавать мне такие вопросы?

Дочь притихла и попятилась. По отчеству я её называл, когда она где-то косячила. И дочь уже знала мою манеру обращения в такие моменты.

– Ладно, – я поднялся и повернулся к выходу. – У нас сегодня полон дом гостей, так что ведите себя хорошо. И… – я сделал паузу, глянув на Олену. – Сводишь детей помыться, пока взрослые в баню не пошли?

– Свожу, – ответила она.

Я вышел, прикрыв дверь.

В коридоре я на секунду остановился. Детский вопрос застал меня врасплох. Женюсь ли я на Олене?

Вспомнились слова Варлаама, сказанные давным-давно, ещё в Курмыше. Про зависть, про безответную любовь под одной крышей и про то, чем такое кончается. Но, как оказалось, он ошибался. Она была хорошей подругой Алене. А сейчас взяла на себя воспитание детей и хозяйство на подворье.

– «Ну почему всё так непросто⁈» – подумал я. Покачав головой я зашёл к себе в спальню.

У себя я стянул отсыревший кафтан, переоделся в чистое и спустился вниз.

Внизу выяснилось, что жизнь на месте не стояла. Пока мы добирались от ворот, на подворье прибыла Ксения Шуйская. Алексей встретил жену, выйдя под дождь, и проводил наверх. От слуг я узнал, что проводил он её в комнату к Иве.

Я усмехнулся. Шуйский без дела не сидел. Разговор наш на охоте он помнил и случай свести Иву с Ксенией решил не упускать. Ну и правильно. Пусть девицы знакомятся… глядишь, Ива наберётся ума-разума.

Я выглянул на крыльцо. В небе громыхнуло так, что задребезжала слюда в окнах, а тучи, как мне показалось, стали ещё чернее. Ливень и не думал стихать. Возки уже разгрузили, добро занесли под крышу, лошадей развели по стойлам. Дворня попряталась кто куда, а по двору неслись потоки воды.

Я вернулся в дом. В горнице столы были почти накрыты, девки носили последние блюда. Оставалось дождаться гостей.

У поварни я поймал Нуву.

– Собирайся с детьми и идите в баню, пока свободна.

– Я потом схожу, – покачала она головой. – После всех. Пока за гостями хожу, всё равно упарюсь. Что толку мыться, если потом снова идти?

Логика в этом была, и спорить я не стал.

– Делай, как знаешь.

Нува кивнула и убежала к поварне.

Гости спускались по одному. Первым явился Шуйский, переодевшись в сухую одежду. Следом сошли Ива с Ксенией, и по тому, как они щебетали на лестнице, было ясно, что знакомство состоялось и пошло как по маслу. Ива размахивала руками, изображая, надо полагать, позавчерашнего секача. Ксения смотрела на Иву с восхищением, и что-то мне подсказывает, как только Ксения разрешится от бремени, тоже напросится на охоту.

Олелькович спустился без своей свиты, только слуга его встал за спиной у лавки. Последней сошла Мария Борисовна, в платье, со свежеубранными волосами, и горница как-то сама собой подобралась.

– Хороший дом, Дмитрий Григорьевич, – сказала Мария Борисовна, оглядывая горницу. – У меня в Кремле полы такие же. И я, кажется, знаю кто их строил. – На её лице появилась усмешка, ведь тепло в Кремле проводили с моей подачи. И хоть всю тяжёлую работу делали европейские мастера, но проект готовил я и пара итальянских архитекторов.

– Мастера одни и те же, – оценив шутку слегка поклонился я.

– А скажи, Дмитрий, – Олелькович отложил нож, – ты сказал, что трубы от печей идут. А правда, что в них вода течёт?

– Правда. Внизу котёл, от него трубы. Наверху лохань с краном.

– И зимой не стынет?

– Трубы в тёплых стенах. Чему там стыть.

Литвин покрутил головой и посмотрел на Шуйского, ища поддержки в своём удивлении.

– Привыкнешь, князь, – сказал Алексей с набитым ртом. – Дмитрий по весне обещал мне такое же сделать.

– Обещал, – подтвердил я.

Иван за дальним концом стола дождался паузы и влез в разговор со своим, наболевшим.

– А мой аргамак сегодня всю дорогу играл! – сообщил он Олельковичу с гордостью. – Под уздцы вели, так он приплясывал. Конюший говорит, кровь горячая, застаиваться не любит.

– Верно говорит, – литвин с удовольствием повернулся к мальчику. – Эту породу выгуливать надо каждый день, иначе дуреет. Ты его гоняй, Великий князь, не жалей. Такому коню жалость страшнее плети.

Иван кивнул.

Я посмотрел на Марию Борисовну. Она больше слушала, поглядывая то на меня, то на Олельковича, и что было в голове у княгини я мог только предположить.

Когда с горячей едой было покончено, она отставила кубок и поднялась.

– Дмитрий Григорьевич, баня твоя, я слышала, готова?

– Готова, Великая княгиня.

– Вот и славно, – она повернулась к девушкам. – Ксения, Ива. Пойдёмте со мной. Заодно и поговорим о своём, пока мужи о своём говорят.

Отказываться от такого приглашения ни одна из них, разумеется, не стала. Ива вспыхнула от удовольствия, честь была немалая. Ксения поклонилась и мягко оговорилась, что париться ей нельзя, лекарка не велит, но помыться тёплой водой она с радостью. Мария Борисовна кивнула с пониманием, и женская половина стола поднялась разом. Следом ушли Дуня и ещё две служанки с коробами.

Мы остались вчетвером. Я, Шуйский, Олелькович и кувшин фряжского. Пить, впрочем, никто не рвался.

– Скучно сидим, панове, – объявил Олелькович через четверть часа и обернулся к своему слуге. – Стась, принеси-ка тавлеи.

Слуга поклонился и исчез. Вернулся он с плоским дорожным ларцом, а из ларца князь достал складную доску в два цвета и мешочек костяных шашек, тёмных и светлых.

(От авторов: в шашки на Руси играли задолго до описываемых событий. Костяные и деревянные шашки археологи находят и в новгородских, и в киевских слоях домонгольской поры, а звалась игра тавлеями. Шахматы тоже были известны, хотя церковь на обе забавы поглядывала косо. Так что герои наши ничего не изобретают.)

– Умеешь, боярин? – спросил Олелькович, расставляя шашки.

– Балуюсь, – ответил я.

Умел я, мягко говоря, неплохо. В прошлой жизни в шашки резались все: во дворе, в армии, на заводе в обеденный перерыв.

– Тогда прошу, – литвин повёл рукой над доской. – Только уговоримся сразу… поддаваться гостю не смей. Обижусь.

– И в мыслях не было.

Начал он стандартно. Видно было, что играет много и с пониманием. Середину держал, шашки берёг, вперёд не лез. Я неторопливо стянул силы к левому краю, подставил ему одну шашку. Олелькович срубил, а через три хода выяснилось – благодаря этому ходу я вскрыл ему фланг и первым прошёл в доведи.

– Доведь, – сказал я, переворачивая шашку.

(От авторов: доведью в старину звали ту шашку, что дошла до последнего ряда. Нынешняя «дамка» объявится в языке сильно позже, вместе с модой на всё французское.)

Дальше было дело техники. Доведь у меня гуляла по доске, как волк по овчарне, и через десяток ходов литвин откинулся от стола.

– А ведь я в Вильне слыву игроком, – сказал он с искренним недоумением.

– Повезло мне, – предположил я.

– Дважды подряд не везёт, – Олелькович уже расставлял шашки заново.

Во второй раз он играл внимательнее, на мои подставки не брал, проверял каждый ход. Помогло ему это слабо. Задачки такого рода я решал ещё в том веке, где по шашкам печатали книжки, и знал с десяток ловушек, до которых здесь просто никто пока не додумался. На тридцатом ходу князь остался с двумя шашками против моих пяти и с достоинством сложил оружие.

– Всё, – он поднял ладони. – Признаю, проиграл. – После чего повернулся к Шуйскому. – Надеюсь, Алексей, отомстишь за меня.

– Это мы мигом, – Шуйский потёр руки и уселся напротив.

Что могу сказать… играл Алексей слабее. Я просто раздёргал его строй, поймал на связке и снял четыре шашки одним заходом.

– Да что ж такое! – взвыл Шуйский. – Меня же отец учил!

– Значит, урок был давно, – посочувствовал я.

– Ну уж нет. Давай ещё раз.

Второй раз кончился быстрее первого. Алексей посмотрел на пустую половину своей доски, на меня, снова на доску.

– Слушай, ну что ты за человек такой, а? Всё-то у тебя хорошо получается… – проворчал он.

– Всё-то у тебя я виноват, – сказал я. – Учиться надо, Алексей Васильевич.

– Вот и поучимся, – Шуйский повернулся к литвину. – Князь, а сыграем за третье место? Негоже нам обоим битыми сидеть, надо выяснить, кто из нас битый почётнее.

Олелькович рассмеялся и пересел к доске. А у стола тем временем нарисовалась очередь. Иван с Ильдаром, вернувшиеся откуда-то со двора, уже топтались рядом и следили за игрой. Свою партию они выторговали следующей.

Партия за третье место шла с переменным успехом, когда на лестнице послышался топот, и в горницу спустилась Олена с детьми. Умытые после бани, с влажными волосами, в чистых рубахах. Она усадила их за дальний конец стола ужинать, но какое там. Каша интересовала эту публику до того момента, как они разглядели доску.

Загомонили, потянулись поближе. Юра забыл про ложку. Аня немедленно захотела шашку себе. А Анфиса, не стесняясь никого, залезла с ногами на лавку рядом с Иваном, облокотилась на его плечо и стала болеть: громко, со знанием дела и полным непониманием правил.

– Так, барышня, – я снял её с лавки и усадил на стул рядом. – Сиди тут и не мешай игрокам.

– Пусть сидит, – неожиданно вступился Иван. Они с Ильдаром как раз дождались своей очереди и расставляли шашки. – Она мне удачу приносит.

Анфиса показала мне язык.

И ведь, что примечательно, удачу она действительно принесла. Ильдар заигрался, подставился, и Иван одним ходом срубил у него три шашки разом. Анфиса завизжала от восторга на всю горницу, и её пришлось шёпотом уговаривать болеть тише.